Академия Драконов «Фламенхолл». Часть 2. Турнир Стихий

— Что?

— Смотритель вчера про белых говорил. Ты оглянулась на меня.

— Оглянулась.

— Правильно оглянулась. — Тарис накинул повод. — Забудь пока. Не твоё в этом году.

— А чьё?

— Курсант Эмбервуд. — Голос у него стал ровный, тот самый, от которого хуже, чем от крика. — На третьем ярусе, у большой лестницы, стоит трактир Медный Гвоздь. Хозяина зовут Дорн. Если станет совсем скверно и никого не останется, придёшь туда и скажешь, что от меня. Это всё, что я тебе даю. Больше не спрашивай.

Он поднялся в седло. Дракон под ним переступил, разворачиваясь к обрыву.

— Голос?

— Не применяю, — сказала Лирия.

— Умница.

И он ушёл в туман, вниз и влево, и звук крыльев пропал раньше, чем пропало пятно.

Лирия стояла и смотрела в серое.

Странно было не то, что он уехал. Странно было, как быстро после этого стало холодно — будто с ним со станции унесли одну из жаровен.

— Держи.

Каэл подошёл сбоку. Он подходил тихо, и Лирия всякий раз вздрагивала, и всякий раз злилась на себя за это. В руках у него была кружка, от которой шёл пар.

Она взяла. Настой оказался обжигающий, горький, с чем-то смолистым.

— Что это?

— Хвойный. Тут все так пьют. — Он сел на каменный парапет, который шёл вдоль края полки, и, помолчав, добавил: — Гадость.

— Гадость, — согласилась Лирия и села рядом.

Между ними осталось расстояние в ладонь. Ни он, ни она его не убрали, и ни один не сделал вида, что не заметил.

Внизу под ногами лежал туман. Где-то далеко в нём вздыхало ущелье.

— Он тебе сказал что-нибудь? — спросил Каэл.

— Трактир на третьем ярусе. Медный Гвоздь. — Лирия обхватила кружку обеими ладонями. — Это же значит, что он думает, что нам понадобится трактир.

— Это значит, что он думает, как человек, у которого один раз уже всё пошло плохо.

Она посмотрела на него сбоку. В свете жаровни шрам через бровь у Каэла казался темнее, чем днём.

— Скажи мне честно, — сказала Лирия. — Там очень плохо будет?

И вот тут он заговорил иначе.

Днём у Каэла Норрингтона был голос столичный: ровный, отглаженный, с той вежливостью, которая ничего не значит и всё расставляет по местам. Лирия за зиму привыкла к этому голосу и научилась его не любить. Сейчас он говорил проще — тише, немного быстрее, глотая окончания, как говорят люди, которые устали держать спину.

— Ты думаешь, Пирион держится на короне, — сказал он. — На гвардии, на гербах, на слове короля. Он держится на бумагах. Долговых расписках. Каждый дом на верхних ярусах кому-то должен, и почти все должны канцелярии. Проценты платят раз в квартал, и в тот день на террасах очень вежливые лица.

— Ваш дом тоже?

— Мой дом тоже. — Он сказал это спокойно, глядя в туман. — Триста лет, шесть башен на гербе, и подпись моего отца лежит у лорда-канцлера в столе. Я знаю, в каком именно столе. Мне показывали, когда мне было четырнадцать, чтобы я понимал, как устроена жизнь.

Лирия молчала. Она чувствовала: скажи она сейчас хоть слово — он остановится и не начнёт снова.

— Поэтому слушай. — Каэл повернулся к ней. — Там тебе будут улыбаться. Много. Тебе будут говорить, что ты надежда Игниса и что твой дар — чудо. Не верь ни одному, кто улыбается первым. И канцлеру не верь особенно. Он не злодей из баллады, он человек, который считает. Если ты когда-нибудь окажешься в его счёте выгодной — он тебя купит, и ты даже не заметишь, что тебя купили, потому что это будет выглядеть как помощь.

— А герб? Если герб старый и красивый?

— Чем красивее герб, тем крупнее долг. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Это правило, Эмбервуд. Оно почти без исключений.

Лирия отпила горькой гадости.

— Ты меня пугаешь.

— Да. — Каэл не стал спорить. — Я тебя пугаю, потому что ты не боишься там, где надо, и лезешь на людей, которые тебя старше на тридцать лет и хитрее на триста. Тарис уехал. Я не Тарис. Но я знаю этот город, а ты нет, и это единственное, чем я могу быть полезен.

Он замолчал. Ветер потянул туман, и на секунду в разрыве стало видно чёрное небо и в нём две-три звезды, мелкие и очень далёкие.

— Ты сейчас говоришь по-другому, — сказала Лирия.

— Знаю.

— Как настоящий.

Каэл долго смотрел в кружку.

— Дома так говорить нельзя, — сказал он наконец. — Дома положено говорить так, чтобы фразу можно было повторить при третьем лице и ничего не потерять. Я так говорю с шести лет. — Он поставил кружку на парапет. — Иногда устаёшь.

У Лирии в груди сделалось тесно и тепло, и она не знала, что с этим делать, поэтому сделала то, что делала всегда: пошутила.

— Тогда уставай почаще. Так ты мне нравишься.

Он посмотрел на неё и улыбнулся — не столичной улыбкой, а криво, одной стороной, и от этого у Лирии внутри всё окончательно перепуталось.

Он пахнет иначе, когда говорит с тобой так, — сообщил Зефир от жаровни, и в его голосе была отчётливая ревность. — Я, между прочим, не сплю. Мне холодно. Мне надо второе крыло.

Иду, — сказала Лирия и не пошла ещё целую минуту.

---

На четвёртый день, к закату, они вошли в облака.

Долина под ними закрылась серой пеленой — пар поднимался из низин и висел пластами, слой на слое. Пахло здесь уже не горами. Пахло дымом, и в дыме — чем-то кислым, железным.

Драконы занервничали все разом. Пирр начал коротко порыкивать, Рябина трижды сбилась с ритма, Гранат Каэла упрямо забирал вверх, и Каэлу приходилось его осаживать.

— Третий ярус! — крикнула Элиза, оборачиваясь. — Выше не подниматься! Кто выше — снимут сетями, а сети у них с грузилами!

— Кто это придумал? — крикнула в ответ Нэя.

— Гвардия! Не спорь с гвардией с воздуха!

Зефир шёл сквозь пар, и Лирия чувствовала спиной, как ему это не нравится: мышцы под седлом ходили мелко и часто.

Дым не тот, — сказал он. — Дым из кузни другой. Этот старый.

Как дым может быть старым?

Он тут всегда.

И тогда облака разошлись.

Они не расступились красиво, как в балладах. Просто пелена кончилась рваным краем, и из-под этого края встал город.

Он был чёрный.

Семь ярусов чёрного базальта, вырубленных в склоне древнего лавового потока, шли вниз широкими ступенями, и каждая ступень была застроена так тесно, что домов было не разобрать — сплошная корка крыш, труб и стен. Над нижними ярусами стоял пар. Он выходил из щелей, из длинных решётчатых отдушин, из круглых устьев печей, и в закатном свете отдавал рыжим.

Между ярусами тянулись канаты подъёмников, десятки канатов, крест-накрест, и по ним ползли короба на противовесах. Всё это скрипело. Скрип шёл снизу ровным звуком, который не прерывался ни на секунду, и Лирия поняла: здесь он не прекращается никогда.

На самом верху, на седьмом ярусе, лежала полоса красного камня, и закат сидел на ней так, будто её нарочно для него положили.

Снега на террасах не было нигде. В горах он лежал по колено, а тут камень был голый и тёплый: под ярусами ходил подземный жар, и Пирион грелся об него, как кошка об печку.

— Ох, — сказала Нэя тоненько. — Ох, тут же людей... сколько тут людей?

Никто ей не ответил.

Лирия смотрела вниз и пыталась найти в себе то, что полагалось найти. Столица. Место, ради которого она чинила сбрую, мёрзла, считала дни. Тринадцать дней — нет, уже двенадцать — до Турнира Стихий, и вот он, город, где её слово наконец начнёт хоть что-то весить.

Она честно ждала восторга.

А потом Зефир вздрогнул.

Он вздрогнул всем телом, разом, так, что Лирию мотнуло в седле, и через связь в неё вошло его ощущение — не слова, не мысль, а сразу целиком, как всегда входила его боль.

Внизу была пасть.

Чужая, каменная, тёплая изнутри и душная, и она дышала снизу вверх — медленно, в такт скрипу, — и в её дыхании было калёное железо. И ещё кое-что, чему у Лирии не нашлось имени, а у дракона нашлось: старый страх. Не её страх и не Зефиров. Чужой, давний, впитавшийся в камень, как копоть впитывается в стену кузницы, — страх, который стоял здесь так долго, что перестал быть событием и стал запахом.

Лирия, — сказал Зефир очень тихо. — Тут внизу боялись. Долго. Много. Я не хочу туда садиться.

Она хотела ответить, что всё в порядке, что это просто город, что драконы всегда нервничают над людским жильём.

Но у неё под рёбрами уже сидело то же самое, и врать через резонанс она не умела.

Впереди на третьем ярусе вспыхнули два зелёных огня посадочного створа, и голос с яруса, усиленный рогом, велел им заходить по одному.

Глава 4. Казённые стойла

Подворье Академии оказалось меньше, чем Лирия его себе представляла, и намного шумнее.

Она ждала чего-то вроде маленького Фламенхолла: двор, ворота, герб над входом. Двор был, ворота были, герб тоже — вырезанный в базальте, стёртый до того, что дракон на нём походил на большую ящерицу. А дальше начиналась теснота. Две спальни на восьмерых, общий очаг посередине большой комнаты, кровля, чиненная столько раз, что заплаты налезали одна на другую, как чешуя, и насест во дворе на четыре дракона, из которых один угол занимали чужие бочки.

И над всем этим, за стеной, скрипели подъёмники. Ровно, без пауз, будто кто-то очень терпеливый пилил базальт тупой пилой. Этот звук, похоже, теперь будет сниться ей до самого Турнира.

— Тюки к стене, сёдла на козлы, ничего не бросать на пол! — командовала Астрид от дверей, и голос у неё был такой, что даже подъёмники, казалось, скрипнули потише. — Фаерстоун, свитки не на очаг, а к очагу. Разница есть.

— Я знаю разницу, — отозвалась Нэя, уже разложившая перед жаровней три чернильницы, две тетради и что-то бумажное, промокшее в полёте до полной прозрачности. — Я про эту разницу целую опись писала. Она погибла в бою, вот она.

Лирия таскала тюки и была этому рада. Работа — единственное, что после четырёх дней в седле у неё выходило само собой. Спину ломило, ладони под перчатками горели, но тюк можно взять, донести, поставить, и на это время не надо думать о том, что дышало под подошвами тёплым базальтом.

Зефир стоял во дворе у поилки и пил долго, с перерывами, поднимая морду и жмурясь. Через связь от него шло усталое, тяжёлое, вязкое.

Вода тёплая, — пожаловался он. — Она из-под земли. Она пахнет монетами.

Пей и не привередничай.

Я не привередничаю. Я сообщаю.

Он опустил морду обратно, и хвост его при этом медленно, как бы сам по себе, пополз вбок — туда, где у стены стояла плетёная корзина с сушёной свёклой.

Возле корзины стоял столичный пристав.

Пристав был невысокий и круглый, в суконном фартуке, засаленном до блеска, и с латунным мерным ковшом на поясе, который он трогал всякий раз, когда собирался сказать что-нибудь неприятное. Трогал он его часто.

— Расписки Фламенхолла, — говорил он, разглядывая бумагу Астрид на вытянутой руке, будто она была влажная. — Расписки, да. Бумага хорошая.

— Бумага казённая, — сказала Астрид.

— Бумага хорошая, — повторил пристав с удовольствием. — А сбор городской, наставница. Сбор берётся серебром. Так заведено при канцелярии, и не мной заведено, я человек маленький.

— За постой в собственном подворье?

— За место дракона в черте города. Дракон дышит городским воздухом, дракон ест городское зерно, дракон занимает город собой. — Он тронул ковш. — Восемь драконов у вас?

— Четыре.

— Четыре по городской мерке — это как восемь по деревенской.

Лирия поставила тюк и выпрямилась. Она видела Астрид всякой: злой, усталой, орущей на плацу так, что первокурсники приседали. Такой — не видела. Наставница стояла очень прямо, и рука у неё, та самая, с разбитыми о камень костяшками, лежала на поясном кошеле спокойно и неподвижно.

Кошель был плоский.

Вот тогда Лирии и стало по-настоящему нехорошо. У них кончались деньги — вот и всё, что тут происходило. Академия, шесть башен, триста лет истории, наставница-ветеран пограничья — и плоский кошель перед человеком с латунным ковшом.

— Половину мерки, — сказала Астрид.

— Мерка целиком или ничего, я разменом не занимаюсь.

— Половину мерки, — повторила Астрид и высыпала на его ладонь дорожные медяки. Все. Лирия слышала, как последний прокатился по краю и лёг.

Пристав пересчитал их дважды, губами. И в этот самый момент корзина со свёклой поехала.

Она поехала мягко и осмысленно, по камню, шурша, и Зефир при этом смотрел строго в другую сторону, на кровлю, с видом дракона, глубоко озабоченного состоянием чужой черепицы.

— Э! — сказал пристав.

— Зефир, — сказала Лирия.

Она стояла без присмотра.

Она стояла в трёх шагах от хозяина.

Он маленький. У него плохой присмотр.

Корзина остановилась. Свёкла из неё всё-таки высыпалась — штук пять, тёмных, ссохшихся, — и Зефир, не переставая изучать кровлю, наступил на одну лапой и тихонько подтянул к себе.

Пристав побагровел, набрал воздуха и вдруг махнул рукой.

— Дракон молодой, — сказал он неожиданно человеческим голосом. — Ладно. У меня свой был, в третьем крыле, тоже воровал. Свёкла прошлогодняя, всё равно на выброс.

И ушёл, звякая ковшом, и Лирия ещё долго думала, что вот такой человек и есть Пирион: сначала обдерёт до последнего медяка по всем правилам, а потом подарит горсть гнилой свёклы, потому что у него когда-то был свой дракон.

Нэя тем временем воевала за сухой тюфяк.

— Он мой, — говорила она Элизе, держась за угол тюфяка обеими руками. — Я его первая увидела.

— Ты его увидела вторая. — Элиза тюфяк не тянула; она просто стояла рядом с ним, как стоят возле собственности. — Первой его увидела я, когда мы вошли. Просто я не кричу о каждом своём наблюдении.

— Вот именно поэтому оно и не считается! Наблюдение без заявления — это не наблюдение, это личное впечатление, спроси у любого летописца.

— Фаерстоун. Ты официальный летописец поездки. Ты и есть любой летописец.

— И как официальное лицо я заявляю, — с достоинством сказала Нэя, — что мокрый тюфяк искажает записи.

Кончилось тем, что тюфяк достался Нэе, а Элиза забрала себе место у стены, подальше от очага, — и Лирия отметила, что это было место без сквозняка и с крючком для формы. Элиза Даркфлейм умела проигрывать спор так, чтобы выиграть ночлег.

В медном тазу с дождевой водой замачивали дорожные шерстяные обмотки. Пахло мокрой шерстью, дымом и подгоревшей кашей. Кто-то из младших уронил ложку и полез за ней под лавку, и там застрял, и его вытаскивали за ноги, и все смеялись, и Лирии впервые за четыре дня стало почти уютно.

Астрид разрушила это одной фразой.

— Эмбервуд. Норрингтон. Драконов на шестой ярус, в казённые стойла. Сейчас.

— Ночью? — спросила Лирия.

— К ночи ворота ярусов закрывают, и тогда твой Зефир ночует во дворе на голом камне, а Пирр — на бочках. — Астрид уже отвернулась к очагу. — Жетоны у Норрингтона. Идёте пешком, ведёте в поводу. И, Эмбервуд.

— Да?

— Рта не открывать. Ни с кем. Особенно на драконьем.

Каэл всё это время стоял у насеста и кормил Пирра.

Лирия увидела это, только когда подошла: тяжёлый красный дракон Элизы вытягивал шею, а Каэл ровно, спокойно скармливал ему полосы вяленого мяса с ладони. Своё. Свою дорожную пайку, ту, что ему выдали утром на станции и которую он не тронул за целый день.

Он заметил её взгляд и не стал делать вид, что ничего не происходит.

— Ему больше нужно, — сказал он. — Он вёз Элизу и половину поклажи, и он бережёт левое крыло.

— А ты?

— А я ужинал вчера.

Он сказал это ровно и коротко, как говорил всё, и спорить было бесполезно. Лирия просто сложила это в память рядом с остальным: банка тюленьего жира в мастерской, заклёпка на толстом ремне, теперь чужой дракон и своя пайка. Каэл Норрингтон заботился действиями. Слов у него на это не было и, наверное, никогда не будет.

Он отдал мясо не своему дракону, — сказал Зефир недовольно.

Он отдал мясо дракону, который устал.

Я тоже устал.

Ты украл свёклу.

Зефир помолчал.

Свёкла — это не мясо, — сказал он с достоинством, и на этом разговор кончился.

Базальтовые пандусы поднимались от яруса к ярусу широкими коленами, и камень под ногами был тёплый.

Это Лирия почувствовала сразу, через подошвы. Не как печка — как остывающий хлеб. Внизу, под всеми семью ярусами, ходил подземный жар, и Пирион грелся об него, и оттого снега тут не было нигде, а в щелях между плитами росла чахлая зелёная трава, в конце зимы, посреди чёрного базальта.

Шаги отдавались гулко. Их было четверо — двое людей, два дракона, — а звучало как рота.

— Не отпускай повод, — сказал Каэл. — Тут на подъёме бывают решётки отдушин, из них бьёт паром. Пирр знает. Твой не знает.

Он оказался прав через сотню шагов.

Из длинной решётки в стене пыхнуло — коротко, с шипением, — и Зефир шарахнулся боком, вскинув крылья, и Лирию повело за поводом, и она успела только упереться пятками.

Горячо! Пахнет тухлым яйцом!

Это сера. Это просто пар.

Пар не пахнет тухлым яйцом. Я знаю пар.

Крылья у него так и стояли — расправленные, дрожащие, — и вот тут Лирия разглядела над головой то, чего снизу сразу не увидишь. Между стенами домов, поперёк подъёма, были натянуты сети. Тонкие, чёрные, почти невидимые, с грузилами по краю. Они висели над пандусом на высоте двух ростов и уходили дальше вверх, ярус за ярусом, и в них кое-где застряли листья и обрывки бумаги.

— Крылья, — сказал Каэл негромко. — Опусти ему крылья.

Зефир. Сложи. Сейчас.

Мне тесно.

Я знаю.

Мне тесно, Лирия. Тут камень сверху и камень снизу, и они дышат. Я хочу вверх.

Он хотел вверх так сильно, что у неё самой заныло под лопатками — тем самым местом, где четвёртый день лежала память о полёте. Абсолютный резонанс не давал соврать ни в одну сторону: она чувствовала его тесноту, он чувствовал её твёрдость.

Нельзя. Выше третьего яруса не летают. Снимут сетями.

Глупый закон.

Очень глупый. Складывай крылья.

Он сложил. Медленно, обиженно, с той особой драконьей неторопливостью, которая означает: я подчиняюсь, но пусть все видят, чего мне это стоит.

Дальше шли молча.

На карауле шестого яруса стояли двое гвардейцев в чёрных кирасах, и рядом с ними, на цепи, висел фонарь, и в его свете кирасы были не чёрные, а масляно-синие.

Каэл сделал шаг вперёд.

И перестал быть Каэлом.

Лирия не могла бы объяснить, что именно изменилось, — плечи он держал ровно и до того, — но изменилось всё. Подбородок пошёл вверх на палец. Взгляд стал скользящим, ленивым, останавливающимся на людях ровно настолько, чтобы их заметить и тут же перестать. Голос он не повысил, наоборот, опустил, и от этого гвардейцы вытянулись раньше, чем он договорил.

— Норрингтон, Фламенхолл. Участник. Жетоны на двух драконов, постой в казённых стойлах до конца Турнира.

— Сопровождающая? — спросил старший, кивнув на Лирию.

— Со мной.

Два слова. Не «Лирия Эмбервуд, участница», не «всадница Абсолютного резонанса», не имя вообще. Со мной. И гвардеец кивнул, потому что для гвардейца этого было достаточно, а для Лирии — нет.

Она стояла в трёх шагах, держала повод и смотрела, как легко он это надевает. Как перчатку. Там, в тумане над обрывом, он приносил ей горячий настой в жестяной кружке и говорил простыми короткими фразами про долги своего дома, и в этих фразах не было ни единого «извольте». А теперь между ними стояла стена в три пальца толщиной и триста лет высотой, и он даже не заметил, как её поставил.

Ей стало обидно, и она честно себе в этом призналась. Обидно, глупо и не вовремя.

Он опять пахнет по-другому, — сказал Зефир.

Как?

Как камень. Ровно. Он так пахнет, когда врёт не словами.

Ворота ярусов открылись со звуком, который Лирия потом ни с чем не путала: длинный низкий скрежет и удар цепи о камень.

Изнутри пахнуло.

Горелым жиром — тяжёлым, бараньим, пригоревшим ко дну кормовых ям и стоявшим тут, судя по запаху, годами. Железом. Старым навозом. И поверх всего — сухим горячим дыханием драконов, которое Лирия знала с первого дня в Академии и любила больше всех запахов на свете.

А ещё изнутри не доносилось ни звука.

Смотритель Хальд оказался стариком в кожаном фартуке, с масляным фонарём в одной руке и железным скребком в другой. Скребок он не выпускал, даже когда возился с засовом: так и висел на ремешке у запястья.

— Двое? — спросил он громко, как говорят глухие. — Двое и два? Поздно! Ворота в десять!

— Успели, — сказала Лирия.

— Что?

— Успели!

— А, — сказал Хальд, посмотрел на Каэла, сунул ему в руки фонарь и добавил: — Держи ровнее. И не маши. У конюхов вечно рука пляшет.

Каэл взял фонарь.

Лирия очень старалась не издать при этом ни звука. Наследник дома Норрингтон, участник Турнира Стихий, тот самый, перед которым гвардия вытянулась минуту назад, стоял в чадном проходе и держал закопчённый фонарь ровно, как ему велели, — и по лицу его совершенно ничего нельзя было прочесть.

— Спасибо, — сказала она ему тихо.

— За что?

— За то, что не поправил его.

Каэл повёл фонарём чуть в сторону, освещая ей ступеньку под ногой.

— Он лучше меня знает, что тут нужно делать, — сказал он. — Пусть распоряжается.

Стена не исчезла. Но в ней открылась щёлка, и Лирия эту щёлку запомнила.

Ярусы уходили в глубину полукруглыми нишами, вырубленными в толще камня, в два ряда, одна над другой. Тёплые, сухие, устланные старой соломой. Хорошее место. Такое место, о котором в Академии рассказывали бы неделю: настоящие драконьи ярусы Пириона, под самой Ареной Стихий, где над головой в двадцати саженях чёрный песок и двадцать тысяч мест.

Хальд шёл впереди, шаркая, и указывал скребком.

— Серый — сюда, третья справа, там сток хороший. Красный — вниз, на нижний ряд, он тяжёлый, ему по лестнице незачем. Бурду сейчас принесу, бурда казённая, кто носом крутит, тот не голоден.

Он свернул в боковой ход, и стало слышно, как он там гремит.

А Лирия наконец подняла фонарь — Каэл молча передал его ей — и посмотрела в глубину яруса.

Драконы были там.

Восемь. Она пересчитала дважды, потому что в первый раз не поверила. Восемь взрослых драконов лежали в своих нишах в два ряда, и фонарь доставал до них тускло, вырывая из темноты то бок, то сложенное крыло, то тяжёлую морду на лапах.

Ни один не поднял головы.

Это было неправильно настолько, что Лирия не сразу поняла, что именно неправильно. В драконьих насестах Фламенхолла на любой звук отзывались все: кто-то фыркал, кто-то поворачивался, кто-то приоткрывал один глаз, чтобы убедиться, что ты не еда и не опасность. Дракон — тварь любопытная. Дракон обязан посмотреть, кто пришёл.

Эти не посмотрели.

Цепь на створках ещё грохотала, Хальд гремел вёдрами, чужой молодой дракон пахнул на весь ярус — а восемь старых турнирных драконов лежали, как лежали, и глаза у ближнего были открыты и смотрели в стену.

Зефир.

Я чувствую, — сказал он. Он стоял очень тихо, и хвост у него не двигался совсем, а это у Зефира случалось раз в месяц. — Лирия, они не спят.

Знаю.

Они не спят и не молчат. Молчать — это когда решил не говорить. — Он замялся, подбирая, и она чувствовала, как ему трудно, как он ищет человеческое слово для нечеловеческой вещи. — Тут никто ничего не решал.

Астрид велела не открывать рта. Особенно на драконьем.

Лирия помнила это очень хорошо. Она помнила и всё остальное: Голос Пламени слышен всем драконам в округе, включая чужих; применить Голос — значит зажечь маяк над своим местом; в полный голос в городе петь нельзя, слышно за две лиги, а до караула шестого яруса было шагов сорок.

Она поставила фонарь на камень и подошла к ближней нише.

— Лирия, — сказал Каэл негромко. Не запрет. Предупреждение.

— Тихо, — сказала она. — Совсем тихо. Одна фраза.

Она не пела в полную силу. Она сделала то, что делают в Академии на утреннем обходе, когда не хотят будить весь насест: короткий низкий мотив на выдохе, почти шёпотом, три ноты вниз и одна вверх. На драконьем это значило самую простую вещь на свете, ту, что говорят с порога чужого дома.

Мы пришли. Мы свои. Здоровы ли вы.

Голос у неё изменился, как менялся всегда. Речь пошла длинная, плавная, чужая, будто не она говорила, а через неё говорил кто-то очень старый и очень спокойный. Горло чуть кольнуло — на такой малости оно ещё не жгло.

Звук ушёл в глубину яруса, обтёк камень и вернулся.

И ничего не случилось.

Семеро не шелохнулись. Ни один не повернул головы, не дрогнул гребнем, не втянул воздух. Ближний как смотрел в стену, так и продолжал смотреть в стену, и в его немигающем золотом глазу не поменялось ровно ничего, будто в нише устроилась не живая тварь, а очень хорошо сделанная из дракона вещь.