Век цинизма

– И что ты предлагаешь? – иронично спросил Хомяков.

– Отчего бы нам не попробовать самим организовать концерт?

Тут ребята расхохотались, тыкая в него пальцами.

– Пан! – процедила сквозь смех Марианна. – Ты, когда пьяный, иной раз как ляпнешь чего-нибудь – хоть стой хоть падай!

И только Пану было отнюдь не до смеха.

– А что смешного?

– Думаешь, ты самый умный? – наклонился над ним Кирилл.

– Слышали про Данцига? – неожиданно сменил тему Пан.

– Про кого? – не понял Хом.

– Про великого математика Джорджа Данцига. Знаете, как он впервые заявил о себе во всеуслышание? Он тогда ещё учился в институте. И однажды педагог на лекции показал своим студентам задачу, которую решить невозможно. Сам Эйнштейн так и не нашёл ей решения! А что же Данциг? А Данциг был раздолбаем! Он, как обычно, проспал и опоздал на лекцию. И потому не слышал, что решить эту задачу невозможно! Он думал, что на доске обыкновенное домашнее задание! И, покорпев над задачей часок-другой – взял и решил её! Он просто не знал, что решить её невозможно!

– Это ты к чему? – спросила Марианна.

– Я дилетант. Я мало что смыслю в музыке. Я ничего не понимаю в тех отношениях, что царят сегодня в музыкальном мире. Для меня загадка, по каким законам он существует. Я не знаю, что в нём возможно, а что невозможно. Но у меня свежий взгляд. Не замыленный стереотипами и предрассудками. Надо мной не довлеет ореол невозможности тех или иных возможностей. Меня не сковывает слава неразрешимости тех или иных проблем. Я вижу то, чего вы не видите!

– Пан, подожди, послушай, – замотал головой Кирилл. – Всё это очень красиво на словах. Всё это офигенно звучит в теории! Но на практике: где ты возьмёшь зал, если Просняк тебе его не даст? Арендуешь? Знаешь, сколько стоит аренда зала в Москве? Где ты возьмёшь столько денег?

– А реклама? – добавила Марианна. – Допустим, у тебя есть зал и первоклассная программа. Но как заполнить этот зал публикой? Как мотивировать людей прийти на твой концерт?

– Но как-то же люди организовывают концерты! – возразил Пан. – Надо всего лишь придумать себе имидж, сценическое лицо, какой-то привлекательный бренд, который завлечёт народ одним лишь названием. И тогда найдётся спонсор, который даст деньги на зал.

– И как же ты собираешься именовать нас? – спросил Понуров.

– «Новые мейстерзингеры»! – гордо произнёс Пан, подняв кверху указательный палец.

– Язык сломаешь! – возразила Манкина.

– И кто же, по-твоему, нас будет спонсировать? – спросил Хом.

– Деньги, которые нам нужны – для серьёзного бизнесмена мелочь в кармане!

– Но ведь и эту мелочь он просто так не отдаст, – справедливо заметила Марианна.

– Если не будет уверен, что она ему с лихвой окупится, – дополнил её Понуров.

– А любому дауну известно, что на классике не заработаешь! – добавила Манкина.

– Да поймите вы! – не унимался Пан. – Ничего никогда невозможно изменить, если сидеть сложа руки и причитать: этого мы не можем, того не можем, тут ничего не светит и там пошлют на хрен!

– Пан! – неожиданно посерьёзнел Хомяков. – Кто ты такой, чтобы учить нас жить?

– Э-э-э, нет! – вмешался Понуров. – Ребята, давайте не будем ссориться.

– Лучше выпьем! – предложила Манкина.

Все поддержали её предложение. На этом спор и закончился. Так и ехали они дальше, распевая песни, до самого Пушкино, где добавили к опустошённой «Лошади» пару бутылок водки, которую тогда ещё можно было купить ночью.

Неожиданно взорам ребят предстал «Мерседес», видеть который в Пушкино было не менее удивительно, чем космическую ракету. Друзья обступили его со всех сторон, словно музейный экспонат. Пьяная в хлам Марианна залезла на капот и начала позировать, принимая всё более откровенные позы, приподнимая платье и оголяя шикарные бёдра. Хомяков изображал фотографа, прыгая вокруг неё с воображаемым объективом.

Больно стукнувшись лодыжкой о торчащий спереди логотип «Мерседеса», Марианна попробовала открутить его. Логотип не поддавался. Тогда Пан, как истинный джентльмен и самый крупный мужчина в компании, кинулся ей на помощь. Под его натиском логотип треснул и отломился. Пан радостно поднял кверху вырванную с корнем железку, хвастаясь своей богатырской силой.

Но оценить его поступок было некому. «Новых мейстерзингеров» как ветром сдуло. Вокруг было подозрительно тихо. Пан в недоумении оглянулся по сторонам: он был наедине с «Мерседесом». Куда же все вдруг подевались? Не иначе прикалываются?

И вдруг откуда ни возьмись на него сзади напали двое, скрутили, стукнули лбом о капот, заломили сзади руку, схватили за шкирку и погрузили в милицейский уазик, именуемый в народе «козлом».

Глава седьмая, в которой сжигают рояль

– Так-так-та-а-ак!

Пантелея разбудило навязчивое постукивание железкой по другой железке. Похмелье было такое, что вчерашнее показалось бы раем. Тошнота подступала к горлу, и каждый жест вызывал головокружение. Всё тело ломило, во рту словно кошки нагадили, глаза слиплись, и Пан поначалу даже не понял, где находится.

Но одной железкой оказался логотип «Мерседеса», а другой – прут решётки, за которой лежал Пан на железных нарах. Тут он всё вспомнил. Это было отделение милиции, как она тогда называлась. В обезьяннике не было окна, помещение освещалось блёклой и гудящей лампой, и Пан даже не мог понять, утро сейчас или глубокая ночь.

– Ну и амбал! – сказал один жирный мент другому.

– Слышь, кабан! – крикнул Пану второй. – Ты хоть знаешь, чей это был мерс?

– Но это ещё не самое страшное! – добавил первый.

– Ты нам всю машину заблевал, мудила!

– Полчаса отмывали! – первый с этими словами уже открывал дверь обезьянника. – С вещами на выход!

Еле двигаясь, скукоженный Пан медленно выполз из камеры.

– Садись! – приказал ему один из ментов, подведя к столу и сев с другой стороны. – ФИО!

– Чё? – не понял задержанный.

– Фамилия, имя, отчество!

– А-а-а! – Пан прокашлялся и ответил: – ЯПО!

– Чё? – не понял милиционер.

– Ярустовский Пантелей Оска́рович.

– Шутить надумал? Документы где, Пантелей Оскарович?

– Господин милиционер… – начал было Пан, но мент его перебил:

– Господ всех упразднили в семнадцатом году. Обращайся ко мне «товарищ старший лейтенант»!

Пан снова прокашлялся.

– Товарищей всех упразднили в девяносто первом году, – остроумно подметил он. – Гражданин старший лейтенант! Отпустите меня, пожалуйста! – И молитвенно сложил руки.

Менты разразились хохотом.

– Ну шутник! – процедил сквозь смех старший лейтенант. – Короче! – вмиг остановил он веселье. – Ты понимаешь, Пантелей Оскарович, насколько серьёзные у тебя проблемы?

– Мужики, у меня нет ничего, хоть обыскивайте! – Пантелей даже вывернул карманы. – На кой чёрт вам со мной возиться?

– Ладно, хорош стращать парня! – посоветовал стоящий сзади коллега.

– Хрен с тобой, – вдруг заулыбался старший лейтенант. – Тебе сегодня повезло. Радуйся! У капитана нашего сегодня свадьба.

– Женится начальник! – И коллега положил руки Пану на плечи.

Старший лейтенант снова произнёс своё фирменное громогласное:

– Короче! У капитана на даче завал. Полная комната, до потолка забитая всяким хламом, который на хрен никому не нужен. Ну так вот. – Старший лейтенант встал. – Ты мужик здоровый, сильный, яйца у тебя на месте. В общем, комнату эту надо превратить в танцплощадку. Сегодня же. Сейчас же! У тебя два часа. Справишься – отпустим. Не справишься – пятнадцать суток тебя раком пялить будем! Понял?

– Будет сделано, гражданин старший лейтенант! – Пантелей отдал честь.

Пана вывели из отделения, и неподалёку он увидел знакомый до боли забор. Оказывается, отделение находилось по соседству с шарагой, которая Пану уже казалась родной. Часы его остановились, но, судя по слепящему глаза солнцу и количеству людей на улице, было часов десять утра.

В голове снова скрипели ржавые рельсы, а душу пронзила обида на ребят, которые бросили его и даже не поинтересовались до сих пор, где он и что с ним. Он на их месте уже давно наведался бы в отделение (которое к тому же находилось в соседнем доме) и уговаривал ментов отпустить заблудшего друга Хомякова или Понурова, окажись кто-то из них на его месте. А сейчас ехал бы вместе с заблудшим другом на дачу жениха-капитана. Пан чувствовал себя одиноким и брошенным наедине с собственным похмельем, которое било по всему телу словно тысячей маленьких электрических разрядов. Пана знобило, зубы стучали, руки тряслись, желудок так и готов был того и гляди снова вывернуться наизнанку.

Его посадили в ту же машину, на которой привезли вчера в отделение. Вернее, это было уже сегодня, ибо то была глубокая ночь. В машине воняло его блевотиной. Плохо замытые следы её были заметны на обивке сидений.

– Вот теперь сам и нюхай, бедолага! – сказал старший лейтенант, сидевший за рулём.

Они ехали всего минут пять. Или Пану так показалось, ибо он вырубился, как только машина тронулась, и проснулся уже на месте. Трудно было определить, являлось ли место назначения частью города Пушкино или уже каким-нибудь селом Гадюкино Пушкинского района. Капитанская дачка была довольно крупной, но ветхой. По всему видно было, что жил в ней не капитан, а какой-нибудь дедушка или бабушка его самого или его невесты. Удобства были на улице. По грядкам шастал пушистый чёрный котяра, а на привязи лаяла на нового гостя покоцанная дворняга. Пана завели в большущий амбар, который и правда был до потолка завален поломанной советской мебелью.

– Давай, приступай, – скомандовал старший лейтенант.

– И куда это всё?

– Прям сюда, во двор. Вечером устроим охрененный кострище!

– А ведь кто-то бы эту мебель с руками оторвал, – справедливо заметил Пан.

– Да кому оно на хрен надо, это барахло! Вываливай всё на траву!

И Пан начал разгребать заросшие паутиной завалы, вытаскивая один за другим обветшалые предметы роскоши хрущёвских, а иногда и сталинских времён: столы и стулья, серванты и кресла, шкафы и антресоли, шифоньеры и тумбочки, комоды и полочки, даже диваны и кровати. Старший лейтенант с коллегой стояли и курили, посмеиваясь, в дверях амбара. Очевидно, это их капитан подрядил ворошить своё прошлое, а они и рады, что нашли козла отпущения.

Бог весть как долго Пан занимался этим. Он не чувствовал времени. Тело работало, а сознание спало. Ни одна мысль не находила сил пробежать в его воспалённой с бодуна голове. Но что же это такое прячется под завалами – огромное, чёрное, со знакомыми до боли изгибами? Быть может, ему мерещится? Быть может, это порождённые дичайшим похмельем галлюцинации? Не может быть, чтобы это было то, о чём он думает! И только тогда, когда ничего другого не осталось во всём помещении, Пан поверил своим глазам.

Это был рояль. Пан открыл крышку и увидел логотип изготовителя: C. BECHSTEIN. Несмотря на скромные познания в области музыки, Пану было известно, что «Бехштейн» наряду со «Стейнвеем» – лучшие производители роялей всех времён и народов. Пан взял первый попавшийся аккорд. Рояль был в отличном состоянии, хотя и расстроен. Но звук его словно изливал бальзам на душу Пана, возрождая к жизни его измученное нутро. Такой рояль мог бы стоять на сцене Большого зала консерватории. Одному Богу известно, откуда мог взяться на капитанской дачке под завалами старый, расстроенный, но ещё вполне пригодный к эксплуатации «Бехштейн».

– Да ты из шараги, что ль? – воскликнул старший лейтенант, услышав игру Пана. – Что ж сразу не сказал?

– Откуда он здесь? – спросил Пан, имея в виду рояль.

– Ты меня спрашиваешь? Давай его тоже в костёр!

– Да вы что! – возмутился Пан, чуть не с кулаками готовый наброситься на мента. – Это же инструмент! Хороший, в отличном состоянии! Сотни людей найдутся, готовые его забрать и оплатить перевозку! Его даже продать можно! За хорошие деньги!

– Слышь, умник! – подошёл к нему старший лейтенант, потянувшись рукой к дубинке. – Делай, что тебе говорят, чучело! А то пятнадцать суток тебе как пить дать!

– Давайте я лучше сыграю на нём! – пришло в голову Пану. – Вам что, на свадьбе музыка не нужна?

– А в самом деле, чё? – крикнул младший. – Пусть полабает. Для танцев тут места хватит.

– Дело твоё, – покачал головой старший. – Мог бы уйти отсюда свободным человеком минут через пять. А теперь тебе тут жопу надрывать до самого вечера!

– Ничего, справлюсь, – обрадовался Пантелей.

Он всерьёз полагал, что таким образом сможет спасти рояль от неминуемой гибели. Поиграет до вечера, пока все не уснут мордами в салате. По крайней мере, сегодня и завтра никому уже дела не будет до несчастного «Бехштейна». А там уж он сможет найти ему достойного владельца. Да разве откажется администрация училища от бесплатного инструмента такого качества?

– Ладно, пойди перекуси пока, – сказал старший лейтенант. – И опохмелись, а то рожа отёкшая, детей напугаешь!

Каких-то пять минут назад Пану кусок в горло не лез, хотя он со вчерашнего дня ничего не ел. Но теперь ему стало легче от одной лишь мысли, что он снова может принести кому-то пользу – а значит, его жизнь снова имеет смысл, пусть даже такой скромный, всего на денёк-другой.

Пока некая женщина мыла в освобождённом амбаре полы, Пантелей, воодушевлённый своей новой миссией, зашёл в соседствующую с амбаром гостиную, где уже был накрыт стол и собирались гости. Украв со стола рюмку водки, бутерброд с колбасой и солёный огурчик, он и вовсе забыл о похмелье, думая лишь о том, как бы не застесняться своих слушателей, как это обычно с ним бывало.

Слушателей на этот раз было немалое количество – прям настоящее серьёзное выступление! Но успокаивала мысль, что среди них едва ли найдётся хоть один музыкант. Наверняка все они такие же башмачники, как и он. А значит, не способны оценить верность или неверность следования правилам цеха – а только вдохновение и настроение игры.

Праздничный стол буквально ломился от разнообразных яств. Вернее, то был не стол, а порядка десяти столов, поставленных квадратом, внутрь которого был единственный проход. И по внешней, и по внутренней стороне квадрата расселись гости. Стены были завешаны воздушными шарами, сердцами и надписями типа «Совет да любовь». Во главе стола пустовали два самых роскошных кресла – очевидно, для жениха и невесты, прихода которых все с нетерпением ждали, чтобы наконец начать пьянку.

И вот они появились под всеобщий свист и крик «ура молодым». Надо сказать, оба они были на редкость уродливы. Даже свадебное платье не могло украсить невесту, ещё более дурнолицую, чем Изольда. Не могло оно скрыть и её округлившийся живот.