Век цинизма

Юрий Бараташвили

Век цинизма

Памяти Алексея Балабанова

роман-трагифарс в трёх частях

Главная особенность России – не

воровство, не коррупция, не

глупость, не злоба, не хамство,

не тщеславие, не невежество.

Главная особенность России – это

херня! Всякая херня!

Александр Моисеевич Пятигорский

Вступление, в котором автор сам пытается понять, о чём пишет

– Слушай, Бараташвили! Вот скажи мне: на кой чёрт оно мне надо – читать всю эту бредятину, что ты тут понаписал?

– Ну не хочешь – не читай. Я ж тебя не заставляю.

– Ну хотя бы о чём этот роман?

– Сам не знаю. Если б знал – не написал бы.

– А на хрена ты тогда его вообще написал?

– Вот захотелось – и написал.

– Прям вот так захотелось – и написал? И только?

– Этого более чем достаточно.

– А для кого ты эту чушь написал? Для какого такого читателя?

– Исключительно для себя.

– И только?

– Этого более чем достаточно.

– Ну хотя бы чем так интересна личность Пантелея Ярустовского, чтобы мне тратить время на прочтение о нём целого романа?

– Это ты сам решать будешь, когда прочтёшь – интересна или нет.

– Что он такого сделал, чтобы о нём стоило поведать миру?

– Да ничего толком не сделал. Пытался – и то ничего не вышло.

– Ну и на кой чёрт он мне в таком случае нужен?

– Но ведь он хотя бы пытался.

– Да ты ж ничего толком о нём и не сообщаешь.

– Да я и сам о нём ничего толком не знаю. Кроме того, что он сам о себе рассказал.

– И какую мораль можно извлечь из твоей никчёмной писанины?

– Я ж не священник, чтоб проповеди читать.

– Короче: ты сам не знаешь, о чём твой роман; ты написал его для себя, потому что тебе просто так захотелось; ты не знаешь, в чём его мораль – при этом ты, конечно, уверен, что роман хороший и прочесть его стоит?

– Ей-богу не знаю. Это ты сам решать будешь, когда прочтёшь.

– Одним словом, никакой сколько-нибудь серьёзной мотивации на прочтение твоего романа ты мне дать не можешь?

– Ежели так рассуждать – вообще ничего никогда читать не стоит.

– Что же за человек такой этот Пан Ярустовский? Ты же должен знать о нём хоть немного больше того, что пишешь.

– Я не знаю о нём даже того, что пишу.

– Ну хотя бы сколько ему было лет?

– Тридцать – тридцать пять. Точно не знаю. По виду не скажешь.

– Откуда он приехал и куда уехал?

– Приехал ниоткуда и уехал в никуда.

– Может, ты хотя бы знаешь, кто были его родители?

– Понятия не имею.

– Где и на кого учился? Чем занимался до приезда в Москву?

– Ума не приложу.

– И что такого с ним там случилось, что он сбежал на товарном поезде без вещей, денег и документов?

– Не имею ни малейшего представления.

– А где он и чем занимается сейчас? Хотя бы жив ли ещё?

– И этого не знаю.

– Ну хоть точное время действия можешь назвать?

– Точно не помню. Но было это где-то в середине девяностых.

– И сколько же всего Пан Ярустовский пробыл в Москве?

– Десять дней. Всего десять дней, которые почти и не были наполнены ничем, кроме пьянки и болтовни, но тем не менее запомнились мне на всю жизнь.

– Почему-то только тебе одному.

– Пожалуй, ты прав. Никто из действующих лиц моего повествования уже и не помнит бедного Пантелея. Даже Боря Тельман, с которого всё и началось.

Часть первая

Глава первая, в которой Пан с удивлением обнаруживает, что он в Москве

Боря Тельман был невысокий молодой человек с длинными волосами и запущенной бородёнкой. Он жил в тесной однушке с женой и двумя грудными крикунами. Жену его никто, кроме Пана, в глаза не видел. Боря почти не упоминал о ней в разговорах. Глядя на него, трудно было поверить, что у него вообще может быть жена, а тем более дети. Лет-то ему было двадцать пять, не больше.

Дело было ранней осенью, в самом начале учебного года. Тем утром Боря вышел на улицу купить сигарет. Хотя это скорее был повод отдохнуть от детского крика. Тем более погода была отличная, а до ближайшего табачного ларька надо было идти к метро. Он был рад прогуляться подольше и подышать свежим воздухом.

Купив сигарет, Боря заметил возле выхода из метро мальчика, играющего на скрипке, футляр из-под которой лежал на асфальте для сбора денег. Мальчику было лет восемь-девять. Он был чумазый и тощий, как тростинка. Несколько прохожих стояли неподалёку и слушали. Ребёнок наигрывал классические мелодии, смешивая одну с другой. Всё мимо нот, зато слезливо и трогательно.

Боря отдал за сигареты последнюю мелочь. Ему было неловко, что парню нечего кинуть. Поэтому он не подходил близко, а стоял поодаль, потягивая папироску и наслаждаясь музыкой. Даже гнусавые трели маленького скрипача были ему приятнее круглосуточных младенческих воплей.

– Классно лабает! – услышал он позади себя приятный баритон и обернулся.

Судя по голосу, сзади должен был стоять интеллигентного вида юноша в очках и с книгой под мышкой. Но Боря даже слегка вздрогнул, увидев двухметрового бритоголового амбала.

– Да не бойся, я добрый, – успокоил его здоровяк и улыбнулся.

С его пугающей внешностью ну никак не сочеталась невинная детская улыбка, не говоря уж о голосе.

– Угостишь сигареткой?

Боря дал незнакомцу прикурить и почувствовал исходящий от него крепкий запах пота. Затянувшись с таким наслаждением, будто месяц себя сдерживал, здоровяк задал Боре неожиданный вопрос:

– Слушай, извини, мы вообще где?

– В смысле? – не понял Боря.

– В смысле – что это за город?

У Тельмана округлились глаза.

– Ты чё, с луны свалился?

– Вроде того. С товарняка слез.

– Да ну, хорош заливать!

– Кроме шуток. Три дня ехал.

– И откуда ж ты такой взялся?

– Издалека. Отсюда не видать.

Голос и улыбка незнакомца располагали к панибратскому с ним общению, несмотря на его габариты. В первую минуту все пугались его, но стоило перекинуться с ним парой словечек – казалось, вы друзья детства.

– Ну так ты мне скажешь, куда занесла меня нелёгкая? – настаивал амбал.

– Ты в Москве! – сказал Боря так громко, что даже прохожие обернулись поглядеть на человека, не знающего, что он в Москве.

– Да ладно! – не на шутку удивился тот. – Я в столице?

– В ней самой! Златоглавой!

Только теперь по выражению лица здоровяка Боря понял: тот и в самом деле не знал, что он в столице.

– Как же тебя угораздило? – спросил Тельман. – С кем только не приходилось общаться, но таких чудаков ещё не встречал!

– Так вот и угораздило. Сел на товарняк и поехал.

– От чего бежал?

– От жизни.

– А здесь что – не жизнь?

– Здесь тоже жизнь. Но всё ж какая-то другая.

– А может, мы сами делаем нашу жизнь такой, какая она есть? Из чего следует, что свою жизнь ты притащил сюда за собой.

Амбал пристально вгляделся в лицо Бори и задумчиво почесал бритый затылок.

– Да ты философ!

– У тебя деньги хоть есть?

– Ни гроша.

– А документы?

– Дома оставил.

– А ночевать-то где собираешься?

– Не знаю ещё. Может, у тебя?

Тельман удивился бы его наглости, если бы уже не смирился с тем, что от этого чудака можно ожидать чего угодно.

– Тебя как звать-то?

– Пантелей. А тебя?

– Борис. Будем знакомы.

Мужчины крепко пожали друг другу руки.

– Слушай, ты меня извини, – сказал Боря, – но в моих условиях это нереально. У меня тесная однушка, жена, двое грудных детишек – словом, полный дурдом. Но ты всё же обратился по адресу. Отвезу-ка я тебя в одно местечко, познакомлю с одной одиозной компанией. Думаю, с этими ребятами ты найдёшь общий язык. А пока зайдём ко мне перекусим. Да и помыться бы тебе не мешало.

– Спасибо, дружище! Вот повезло мне тебя встретить!

И Боря повёл Пана к себе домой. В наши дни это показалось бы странным. Но тогда, в девяностые, наш народ ещё не совсем привык к тому, насколько всё вдруг в одночасье изменилось. Боря был ещё молод. К тому же жил в Москве – в самом сердце этих перемен. Но жил он в Москве недавно. И принадлежал к немногочисленным в те времена молодым людям, которые ещё не поняли толком, что произошло, и даже слегка тосковали по чему-то безвозвратно утраченному, каким бы оно ни было – как тоскует муж по своей жене, какой бы злобной мегерой она ни стала за тридцать лет брака.

– Ты что, с ума сошёл? – заверещала жена Тельмана, увидев Пана. – Ты кого это привёл?

– Старый друг, – пояснил Боря. – Сто лет не виделись. Случайно встретились. Хорош скулить, лучше дай человеку пожрать.

– Ишь, раскомандовался! «Старый друг»! – топнула ногой благоверная, но всё же пошла на кухню за едой.

Пантелей подошёл к одному из плачущих грудничков и нежно пощекотал его за животик. Как ни странно, ребёнок не испугался, а наоборот – перестал плакать и весело захихикал.

– Ути какой хорошенький маленький тельманёнок!.. Так что за компания? – спросил он у Бори.

– Короче, я тут в одном забавном местечке крышу ремонтирую.

– Еврей ремонтирует крышу? – удивился Пан.

– Да уж, такие времена нынче пошли.

– Что за местечко?

– Музыкальное училище.

– Как же тебя туда занесло?

– Да я с этими ребятами случайно на улице познакомился. Прям как с тобой. Поехали как-то с ними туда бухать. Училище не в Москве находится. В Пушкино.

– Это где такое?

– Минут сорок на электричке от Ярославского вокзала. Училище имени Прокофьева. Между прочим, ты уже имеешь преимущество перед теми ребятами. Никто из них не видел мою жену. Некоторые и вовсе не верят, что я женат. Думают, я это придумал. Ради имиджа.

– Я бы тоже не поверил.

– Короче, ребята они забавные. Увидишь. С одной стороны, вроде без царя в голове. Пьют безбожно. Совершенно не приспособлены к жизни. Как дети малые. Но с другой – быть может, они будущее российского искусства!

– О как!

– Я серьёзно! Люди немало одарённые. Послушаешь, как они играют – обалдеешь. Это уж времена нынче такие, что одарённые люди никому на фиг не нужны.

– А раньше, думаешь, нужны были?

– Раньше, думаю, нужно было то, что создавало ореол могущества. Советский союз – это мощь. Советский союз с Шостаковичем – ещё бо́льшая мощь. А сегодня нужно то, что приносит деньги. Россия с нефтью – это мощь. Россия со Свиридовым – это херня.

– Точно философ!

Часом позже Пан и Боря уже ехали на электричке в Пушкино. Ехали зайцами, перепрыгнув через турникеты, отчего Пан слегка волновался.

– Да не бойся, – успокаивал его Боря. – Контролёры тут ходят редко. Да и убежать от них легко. Привыкай. А то всю зарплату будешь на дорогу тратить.

– Что ж вы в учебное время крышу-то делаете?

– Должны были кончить ещё летом. Но ты ж знаешь, как у нас бывает. Тем более в Пушкино. Каких-то тридцать километров от Москвы – а перестройка туда ещё не дошла. Всё как при совке. Я делаю вид, что работаю – директор делает вид, что платит.

– Где же я жить буду? – поинтересовался Пан.

– Там рабочим комнату в общаге выделили. Но один армянин, которого первым наняли, нашёл себе старую жирную бабу и живёт с ней. Она его кормит, и ему хорошо. А работа стоит, и комната за ним числится. Потому и меня наняли. А мне комната ни к чему, меня жена не отпускает.

– Получается, я ещё лучше тебя устроюсь? Один в целой комнате, да ещё рядом с работой?

– Получается так. Счастливчик!

– Да какой уж счастливчик! Первый раз в Москве, не успел побродить, поглядеть красоты ваши – а уже засяду в провинциальном городке.

– Успеешь ещё. Ребята часто в Москву ездят бухать. Некоторые из них там живут. Ты им понравишься.

Был уже вечер, но ещё светло, когда Пан и Боря приехали в Пушкино. Это и в самом деле был провинциальный городок, усеянный хрущёвскими пятиэтажками и кое-где ещё сохранившимися деревенскими домиками. Никаких признаков перестройки. Пара сельпо возле станции, работающих до семи вечера с обедом. Десяток ветхих «Запорожцев» и «Жигулей» на пустующей улице. Очередь алкашей с трёхлитровыми банками за разливным пивом.

Минут пять шли наши герои от станции, пока Пан не услышал:

– А вот и наша шарага!

Боря указывал на дом, который и так уже привлёк внимание Пана. Но мог ли он подумать, что это и есть музыкальное училище? Длинным железным забором была огорожена большая парковая зона, где среди деревьев виднелась двухэтажная деревянная халупа, окрашенная в салатовый цвет и построенная, казалось, ещё до революции. Она больше напоминала запущенный советский санаторий, нежели учебное заведение, тем более музыкальное.

– Это здесь вы за всё лето не можете постелить крышу? – удивился Пан.

– Наш человек и в домике Барби за всё лето крышу не постелет.

– Вы что тут, целыми днями бухаете?

– В общем-то, да. Раз в неделю нас вылавливает директор с забавной фамилией Просняк и отчитывает за то, что мы вместо работы страдаем хернёй. А мы продолжаем страдать хернёй, потому что он ни хера не может с нами сделать. Какой дурак согласится работать за такие деньги?

– Сколько платят-то?

– Столько, что и не почувствуешь. Но ведь как-то живут люди в этой стране.

Друзья зашли за забор и пошли по прямой дорожке ко входу, возле которого на крыльце стояли и курили студенты. Какофония разнородных звуков, доносящихся из халупы, всё больше заполняла уши Пантелея по мере приближения к ней.

Метрах в десяти от входа среди деревьев лежало большущее бревно, на котором сидели четыре здоровяка с гитарой и потягивали папироски. Они скорее походили на братков, нежели на музыкантов. Все четверо молчали и тоскливо глядели в сторону училища, но как будто бы сквозь него куда-то в бесконечную даль.

– Это Гера, Гена, Лёва и Лёня – наши духовики. А это наш новый рабочий Пантелей Ярустовский, – представил всех друг другу Тельман и пояснил: – Ребята, в общем-то, круглосуточно сидят на этом бревне. Никто никогда не видел их в другом месте.

– Зда-арово! – протянул Гера, в сознании которого время явно текло значительно медленнее, чем у всех нормальных людей. – Ты кто?

Пан не понял вопроса, но, недолго думая, нашёл подходящий ответ:

– Я человек.

– Мы тут все человеки. И все творцы. Ты творец?

– Время от времени.

– Поведай же нам, что ты сотворил.

– Ну вот, например:

Я перестану писать моей Душке, Она писать перестанет мне, Когда вся дурь пропадёт в психушке, Когда вся подлость сгниёт в тюрьме. Она устанет читать послания, В которых много таких листов, Где отдаю я себя на заклание И вывожу из башки глистов. Но до тех пор, пока смрад не развеялся, Пока уродство царит кругом, Пока Денница (сука!) осмелился Наше искусство стегать кнутом – Не перестану писать моей Душке, Не перестанет писать она мне, Ведь всю дурь не упрячешь в психушке И всю мразь не поместишь в тюрьме.

– Поэт, значит? Молодец, поэт. – Гера смачно затянулся. – Я вот тоже стишочки пописываю. Вот послушай:

Не пойму, от кого беременна. Вы имели меня одновременно. Вы имели меня по очереди Прямо на Красной площади!

– Тоже неплохо, – оценил Пан шедевр Геры. – Только вот правильно говорить «одновреме́нно», а не «одновре́менно».

Гера задумчиво почесал затылок.

– Что ж, надо подумать. Будем доводить свою поэзию до совершенства.

– Давай-давай, ждём новых опусов.

– А вот и они! – воскликнул Боря, увидев неразлучную компанию, выходящую из училища. – Итак, друзья, познакомьтесь с Паном. Пан, знакомься: вот это длинное волосатое чудище – наш трубач, а по совместительству главный алкаш и заводила Кирилл Хомяков, более известный как Хом.

– Здорово, Пан!

– Здорово, Хом!

– Первый раз в Москве?

– Первый.

– А ещё где бывал?

– Где я только не бывал.

– Я вот недавно на Кавказе был. Ты был на Кавказе, Пан?

– Был.

– Ну и как?

– Да как в Москве. Одни чурки.

– А Понуров, говорят, в том году в Пекине гастролировал. Бывал в Пекине, Пан?

– И в Пекине бывал.

– Ну и как?

– Как в Москве. Одни косоглазые.

– А в Израиле был? – спросил Тельман.

– И там как в Москве.

– Кстати, познакомься: наша сладкая парочка – виолончелист Понуров и флейтистка Манкина. Никто никогда не видел их по отдельности.

– Говорят, флейтистки хорошо сосут, – шепнул Пану Кирилл.

– Ну чего вы там перешёптываетесь? – спросила хорошенькая Манкина.

– А это Марианна, теоретик, наша главная краса и любимица директора.

Боря указал Пану на эффектную блондинку модельной внешности, хотя и небольшого роста. Она оглядывала всех с таким видом, будто её давно уже утомили похотливые взгляды мужиков.

– Вот не надо, пожалуйста, про директора! – томно протянула Марианна. – Сколько раз повторять: всё это грязные сплетни!

– И, наконец, Изольда, певица, – представил Боря последнюю незнакомку.

Изольда была на редкость отвратительной на вид толстущей бабой. Её неприятный голос постоянно звучал в этой компании, хотя слова́ не всегда можно было разобрать, а если и можно было – она городила такую чушь, что все старались не замечать. Однако же она, очевидно, не сознавала своей отвратительности и уверена была, что её здесь все обожают и внимательно слушают.

– Привет, Пан! – заговорила Изольда своим хриплым прокуренным басом с раздражающе манерными интонациями. – Ты такой большой! Ух! Мне нравятся большие мужчины! – и кокетливо захихикала, уверенная, что сказала нечто оригинальное и в очередной раз вызвала всеобщее восхищение.

– Изольда славится развитым воображением, – тонко намекнул Пану Боря.

– Да, я такая! – Изольда одна не поняла намёка.

– А хорошее воображение хорошо помогает при онанизме, – добавил главный болтун Хомяков.

Все захохотали и достали по бутылке пива.

– Ну что, за знакомство? – скандировал Кирилл.

– За знакомство! – хором поддержали его ребята.

Глава вторая, в которой Кристина рассказывает о летающих бегемотиках

Пантелей Ярустовский проснулся на следующее утро в состоянии нешуточного похмелья. Если, конечно, можно было назвать утром два часа дня. Но ведь для нашего человека когда проснулся – тогда и утро.

Пан не помнил толком вчерашний вечер. Не помнил, как добрался до своего нового жилища. И теперь ему казалось, будто он видит эту комнату впервые. Она производила гнетущее впечатление. Крошечная, с облезлыми стенами, подтёками на потолке, грязным полом и скрипящей кроватью, занимающей добрую половину площади. В одном углу свисала паутина, по стене полз большущий таракан. Кухня и удобства были на этаже.

Сквозь монотонный скрип ржавых рельс в голове проступали мысли о том, что каким бы бомжатником ни была эта комната – за неё стоит отчаянно держаться, ибо другой нет, а впереди зима. А значит – надо пойти поработать. Щепетильное сердце Пантелея пронзила заочная жалость к Тельману, которому после этой пьянки пришлось ещё ехать в Москву, где его распилила пополам жена, а сегодня разбудили ни свет ни заря детские вопли.

Но была ещё одна странная мысль, которая не давала покоя. Пану вдруг показалось, что ко вчерашней компании присоединилась на время девушка, которую никто и не замечал. Она была с ними недолго, ничего, кажется, не говорила и не была ему представлена. Она была такой маленькой, что просто затерялась среди других, всё время стоя где-то поодаль и не привлекая к себе внимания. Однако он точно помнил, что видел её.

Вчера он и сам не ручался бы, что эта девушка вообще существует на свете. Но сегодня поймал себя на мысли, что она чем-то завлекла его и он хочет увидеть её снова. Туманный образ витал в его мыслях, притягивая и концентрируя на себе. Но как же теперь найти её? Учится ли она в той же шараге или случайно прибилась к незнакомой компании? Живёт ли она вообще в Пушкино или очутилась там проездом? Помнит ли её кто-то из ребят и как спросить у них об этом, не вызвав насмешек?

И тут ему стало страшно: вдруг он никогда не найдёт её и не увидит больше? А вдруг найдёт, но она не захочет с ним общаться? Чем она так запомнилась ему – он и сам не мог толком объяснить. Она, кажется, не была сногсшибательной красавицей. Но почему-то ему безумно хотелось узнать, кто же она – эта загадочная незнакомка. Быть может, это любовь с первого взгляда – просто вчера он был слишком пьян, чтобы осознать это? А может, на трезвый взгляд она уже не произведёт такого впечатления?

Как бы то ни было, её приятный (хотя, возможно, и вымышленный) образ рассеивал его похмелье и помогал прийти в себя, встать на ноги, одеться и дойти до училища, путь к которому он помнил где-то на уровне подсознания.

Гера и компания, как обычно, сидели на бревне. Какофония вновь заполнила звуковое поле. На крыльце курили и болтали студенты. А на крыше уже работал Тельман. Увидев Пана, Боря показал ему жестом обойти кругом здание училища. Зайдя за халупу, Пан увидел лестницу прямо с земли на крышу. Очевидно, попасть на крышу из здания было невозможно. Хотя крыша была плоской, следовало подумать о технике безопасности. Но её, разумеется, и в помине не было. Впрочем, избушка была настолько маленькой, что с крыши не составляло труда прыгнуть на козырёк, а с него – прямо на землю.

– С крышами у меня связаны особые воспоминания, – сказал Пан, поприветствовав Борю.

– Ну-ка, поделись?

– Помню, была у нас дома кошка старая. Звали Дуськой. Однажды она пропала. Убежала куда-то. Так больше и не вернулась. Но когда мы её искали, старшая по дому дала нам ключи от крыши, чтобы мы поискали её там. А я, не будь дурак, пошёл по-тихому сделал дубликат и никому не сказал.

– Молодец! Ну и чего?

– Короче, я тогда на складе грузчиком работал. Была там одна барышня замужняя в бухгалтерии. Уж очень она мне нравилась. Красивая была девица! С мужем у неё вечно какие-то нелады были. Потому, думал, может, и есть шанс. Ох, долго ж я её окучивал! Да всё как-то безуспешно. А тут вдруг звонит она мне сама как-то вечером вся в слезах. Типа достал её муж совсем, ушла из дому, не может больше с ним жить.

– Нельзя ли, – спрашивает, – у тебя остановиться?

– Разумеется! – говорю. – Хоть совсем поселяйся!

И вот привожу я её к себе и говорю:

– У меня тут так, в общем, сложилось, что есть ключи от крыши.

– Вот здорово! – просияла она. – Как романтично!

Привожу её, короче, на крышу. Выпили с ней там по бокальчику винца – и пошло-поехало. Вот уже и дошло непосредственно до самого главного. Буквально горю уже весь, шишка дымится, и вот-вот свершится этот самый акт – как вдруг она меня останавливает:

– Слушай, постой, – говорит. – А у тебя есть…

– Что? – спрашиваю.

– Ну… это… понимаешь?

– Что «это»? – недоумеваю я.

– Ну эта штука!

И тут меня осенило. Ведь эта штука-то у меня есть, да только оставил я её дома, внизу.

– А без неё никак? – спрашиваю.

– Нет, – говорит, – без неё никак.

Ну тут накал страстей, конечно, сошёл на нет. Но ещё не всё было потеряно.

– Давай, – говорю, – сбегаю, принесу.

– Нет уж, не хочу тут одна сидеть. Холодно и страшно. Пойдём вместе.

Спустились мы с ней, короче, вниз ко мне в квартиру, нашли эту штуку.