Век цинизма

– Ну давайте уже поговорим о приятном! – решила разрядить обстановку Изольда. – У кого-нибудь из вас есть глисты? – И, как всегда, одна засмеялась собственной идиотской шутке.

– Кстати, Пан! – неожиданно радостно воскликнул Кирилл. – Ты ведь ещё не в курсе, что мы идём сегодня в Большой!

– Да, я и забыл тебе сказать, – послышался голос Бори.

– А что там сегодня? – спросил Пан.

– Вагнер! – произнёс Понуров так, как произносят: «Свобода! Равенство! Братство!»

– «Нюрнбергские мейстерзингеры»! – не менее пафосно дополнила его Манкина, с трудом выговаривая название оперы.

– Вот это да! – обрадовался Пан. – Ни разу не был в опере!

– Да ладно! – удивился Боря. – Неужели ни разу?

– Честное слово! Но как же я туда попаду? У меня денег ни гроша.

– Студентов пускают бесплатно на галёрку, – ответил Кирилл. – Правда, там ни хрена не видно за шторами, но понять можно.

– Но ведь я не студент.

– Я тоже, – сказал Тельман. – Мы уже проделывали этот фокус.

– Скажешь, что забыл студенческий, – объяснил Понуров.

– Там тётки добрые, на слово верят, – вновь дополнила своего парня Манкина.

Глава четвёртая, в которой Боря оказывается знатоком женщин

Час спустя вся компания ехала (разумеется, зайцами) на электричке в Москву. Пока ребята о чём-то увлечённо балагурили, Пан задумчиво смотрел в окно. Там было пасмурно и моросил лёгкий дождик. В считанных километрах от столицы, словно в глубокой Сибири, проносились одна за другой вымирающие русские деревни. Ветхие домики – такие же, как здание училища – стояли, покосившись, словно готовые вот-вот упасть от одной лишь вибрации, создаваемой проходящим поездом.

Пантелей Ярустовский был слегка обескуражен всем, что неожиданно и разом свалилось на него. Ещё вчера он приехал на товарняке в незнакомый город (который оказался ни много ни мало Москвой), не зная, где будет сегодня жить и что будет сегодня есть. И вот – у него есть друзья, у него есть работа, у него есть какое-никакое жильё, у него есть даже любимая девушка, хоть и любимая пока безответно. Но главное – он ощущал во всём, что произошло с ним за эти два дня, длань Провидения.

Автор настоящего романа не может знать точно: может быть, Боря был далеко не первым, к кому обратился Пантелей на улице. Может быть, наш герой аналогичным образом пытался завести знакомство с десятком таких же праздношатающихся молодых людей. Может быть, он уже даже отчаялся и готов был сесть на другой товарняк и уехать обратно. Но автор настоящего романа верит в Провидение. И никак иначе, кроме как дланью Провидения, невозможно объяснить, как сошлись на бескрайних просторах нашей необъятной Родины именно эти два человека – как произошло это чудесное, судьбоносное для них обоих знакомство.

А чудесность и судьбоносность его (как думал теперь Пантелей, глядя в окно электрички) заключались в том удивительном и прекрасном, что открылось ему сегодня в восемнадцатом классе – что стало прямым и непосредственным следствием знакомства с Борей. Пан ещё сам толком не понимал, что же ему теперь делать с этим удивительным и прекрасным. Но понимал, что просто забыть об этом и спокойно жить дальше он уже не сможет никогда.

Автор настоящего романа не может знать, от чего бежал Пантелей на товарняке в незнакомый город без вещей, денег и документов. Я ведь даже не знаю, откуда он бежал. Но я вправе строить предположения. А для этого мне уместно было бы поставить себя на место Пана. Отчего я мог бы бежать на товарняке в незнакомый город без вещей, денег и документов – спрашиваю я себя. И первый ответ, который приходит мне в голову – не иначе как от вопиющих неудач на тернистом пути поиска самого себя.

Не иначе как об этом и думал Пан, глядя в окно электрички. После стольких лет поиска самого себя и стольких вопиющих неудач на этом тернистом пути он наконец почувствовал, что нашёл себя… В чём же? В музыке Хомякова и Понурова? Или в своей собственной, которую впервые похвалили? Может быть, в словах Марианны – «ты настоящий самородок»? Или в словах Понурова – «учиться никогда не поздно»?

Нет, дело было не в этом. И не в этом было его призвание. Не в том, чтобы играть. Не в том, чтобы сочинять. Не в том, чтобы слушать. Не для того рождён был на этот свет Пантелей Ярустовский. А для того, чтобы люди услышали ту прекрасную музыку, которую он услышал сегодня. Для того, чтобы удивительное удивляло, а не пылилось на полке. Для того, чтобы хорошая музыка зазвучала на большой сцене, которой достойна.

Чего не хватало ему? В поисках чего он уехал на товарняке в незнакомый город без вещей, денег и документов? Он и сам не знал, что искал. Но нашёл именно то, что нужно: нашёл молодых гениев, которым не хватает лишь… А чего же не хватает им? Почему они, способные создавать удивительное и прекрасное – не способны явить себя миру? Они и сами не знали почему. Но нашли именно то, что им было нужно – энергию, авантюризм, безбашенность, которая сподвигла человека поехать на товарняке в незнакомый город без вещей, денег и документов.

Однако этими мыслями он пока не решался ни с кем поделиться. Очень многое сперва надо было обдумать наедине с собой. Да и его новые друзья явно не были настроены на серьёзную беседу. Зато были другие мысли, которые не меньше его тревожили. И Боря невольно напомнил ему об этом:

– О чём задумался, дружище? Не иначе о той, за которой так стремительно понёсся сегодня с крыши?

– А ты догадливый! Пойдём покурим.

Они говорили тихо, другие ребята не слышали их. Но всё же Пантелею хотелось обсудить это пока только с Тельманом. Они вышли в тамбур и закурили.

– Ну давай, рассказывай.

– Помнишь, на крыше я тебе говорил о девушке с ямочкой на подбородке?

– Как я понял, предмет твоего вожделения зовут Кристиной.

– Ты её знаешь? – удивился Пан.

– Видел мельком. Но вспомнил не сразу.

– Кто она?

– Учится в нашей шараге. Скрипачка. Бухала с нами пару раз. Но среди таких ярких индивидуальностей оставалась незамеченной.

– Это я уже понял. – Пану стало даже слегка обидно за Тину. – Думаю, вы просто к ней не приглядывались.

– Да нет, она очень прелестна. Правда. Я тебя понимаю. – Тельман затянулся. – Ну так чем же у вас сегодня всё кончилось? Ты как-то быстро вернулся.

– Кажется, я обидел её. Только не совсем понимаю, чем именно.

– Не успел познакомиться – уже обидел? Что ж ты такого ляпнул?

– В общем, мы шли к станции.

– Это я догадался.

– Говорили о снах.

– А вот это уже интересно. Ты, конечно, видел её во сне?

– Про это я сообразил ей наплести.

– И она, конечно, сообразила сделать вид, что поверила.

– Но потом я спросил её, что же снилось сегодня ей.

– И что же ей снилось?

– Летающие бегемотики.

Боря аж поперхнулся от смеха.

– Летающие бегемотики? – переспросил он. – А она траву не курила перед сном?

– Вот именно так я ей и ответил.

– Ну и дурак. – Боря отсмеялся и сплюнул. – В общем, всё ясно. Диагноз поставлен.

– Думаешь, полная безнадёга? – понял Пан по его интонации.

– Поверь мне как опытному соблазнителю, – сказал Тельман без ложной скромности. – Девушка посвятила тебя в свои сокровенные грёзы.

– Летающие бегемотики – это её сокровенные грёзы? – удивился Пан.

– Сомневаюсь. Но летающие бегемотики – это как бы собирательный образ её сокровенных грёз.

– А попроще?

– Попроще: девушка пыталась проверить, как ты отнесёшься к её внутреннему миру, если она решится его тебе открыть.

– Летающие бегемотики – это её внутренний мир? – всё ещё недоумевал Пантелей.

– Да нет же. Летающие бегемотики – это блажь, херня собачья. На месте летающих бегемотиков могло бы что угодно: плавающие тараканчики, прыгающие крокодильчики, какающие леопардики или ещё хрен знает что – не суть важно. Но есть и что-то поистине важное для неё. И ей важно было понять, как ты к этому важному отнесёшься, если она вдруг надумает поделиться им с тобой. А ты её высмеял.

– Как-то это глупо, тебе не кажется?

– Глупо, не глупо – херня! Во все времена женщины играли с нами в такие игры. Ты ей: «Пойдём в кино». Она тебе: «Я сегодня занята». При этом оба понимают, что ты предложил ей перепихнуться – и она отказалась. Или же ты ей: «Пойдём в кино». А она тебе: «Вау! Круто! Я писаюсь от радости! Конечно пойдём!» И оба понимают, что ты предложил ей перепихнуться – и она согласилась. Или же ты ей: «Пойдём в кино». А она тебе: «Я подумаю» – и на третий раз соглашается, но опаздывает на два часа. При этом оба понимают, что ты предложил ей перепихнуться – а она вроде бы и не против, но хочет, чтоб ты добивался её, чтоб шлюхой не казаться.

Вот и с Кристиной такая же история. Она тебе: «Летающие бегемотики». А ты ей: «Вау! Круто! Летающие бегемотики! Охренеть, я в восторге!» И она понимает, что ты уважаешь её, какую бы чепуху она ни несла. А тут она тебе: «Летающие бегемотики» – а ты ей что? «Какие ещё, на фиг, бегемотики? Ты чё, блин, обкурилась?» Словом, дал ты ей понять, что держишь ты её за дуру полную! И какие бы там блюющие орангутанчики ни таились в бездонных глубинах её непостижимой души – срал ты на них с высокой колокольни! А значит, не понять тебе вовек её нежно-розовую девичью сущность!

– И что же мне теперь делать?

– Ничего. Забудь о ней.

С этими словами Тельман раздавил мыском докуренный бычок и пошёл обратно в вагон.

Глава пятая, в которой Пан приобщается к высокому искусству

Решено было ехать на метро не по прямой от «Комсомольской-радиальной» до «Охотного ряда», а с пересадкой – одну остановку от «Комсомольской-кольцевой» до «Курской», затем через «засекреченный» (никак не отражённый указателями) переход на «Курскую-радиальную» и, наконец, одну остановку по синей ветке до «Площади Революции». Во-первых, так было чуть быстрее, а ребята уже опаздывали, ибо электричка, как всегда, шла с задержкой. Во-вторых, друзья не хотели упускать случай погладить нос бронзовой собаки на «Площади Революции». Наконец, в-третьих, выход к Большому театру с «Площади Революции» позволял пройти через горячо любимый сквер, где назначили встречу герою «Джентльменов удачи», и порадовать местных бомжей, кинув монетку в фонтан.

Фокус с бесплатным проходом в очередной раз удался. Хотя спектакль был недешёвый (Вагнер в Москве редкий гость), бабуля-администратор поверила, что Пан и Боря тоже учатся в Пушкинском училище. Боря по легенде был валторнистом, а Пан – тромбонистом.

Забравшись, как и полагается льготникам, на четвёртый ярус, ребята заметили пустующую ложу в бельэтаже. Уже прозвенел второй звонок, и вероятность её заполнения близилась к нулю. Решено было на свой страх и риск попробовать перебежать туда. Прогонят – и хрен с ним, пойдут назад. Но никому так и не суждено было их оттуда прогнать. Бабушка, контролирующая ложу, и вовсе спала на своём стульчике, свесив голову. Мест хватало аккурат на нашу компанию. Совершенно бесплатно ребята устроились в одном из лучших мест зала, недалеко от сцены, с отличным обзором. К тому же они были одни в ложе и никому не мешали.

– Ну, теоретик, давай! – подтолкнул Хом Марианну.

Прозвенел третий звонок, шорох и гул в зале потихоньку стихли, свет приглушили, оркестр заиграл бравурную увертюру, и Марианна начала свою лекцию:

– «Мейстерзингеры» в переводе с немецкого означает «мастера пения». Так называли себя немецкие музыканты эпохи Ренессанса. «Нюрнбергские мейстерзингеры» – одна из последних опер Вагнера. «Нибелунги», «Тристан», «Лоэнгрин» и «Тангейзер» уже были написаны. Постановка её в России – редкость. Вообще оперы Вагнера крайне трудно ставить из-за масштабов постановки. В Германии, в Байрейте, для них построен специальный театр.

– Кто же спонсировал такую роскошь? – спросил любознательный Пантелей.

– Вагнера спонсировал сам наследник престола – принц Людвиг Баварский. Ему и посвящена эта опера.

– Вот были же времена, – послышался голос Тельмана, – когда люди с деньгами и властью обладали ещё и хорошим вкусом!

– А правда, что Вагнер был антисемитом? – поинтересовался Пан.

– Он был антисемитом, но не нацистом, – доходчиво объяснила Марианна и продолжила лекцию: – Оперы Вагнера обычно не делятся на номера, а идут непрерывным потоком. Вот увертюра плавно перешла в хор.

Открылся занавес, и публике предстали шикарные декорации католического собора.

– Это церковь Святой Екатерины в Нюрнберге, – комментировала Марианна происходящее на сцене. – Молодой рыцарь Вальтер признаётся в любви первой красавице города Еве.

Пан наслаждался любовной сценой, отождествляя себя с Вальтером, а Кристину – с Евой.

– Она тоже его любит, но судьба женщины в те времена не принадлежала ей.

– Вот были же времена! – вздохнул Хомяков.

– Отец Евы решил выдать дочь за победителя в традиционном ежегодном состязании мейстерзингеров.

– Это что-то вроде конкурса композиторов, – пояснил Понуров.

– Который будет у нас во вторник, – добавила Манкина.

– Понятия «композитор» и «исполнитель» в те времена были неразделимы, – продолжала Марианна. – Собственно, понятия «композитор» как такового ещё не существовало.

– Что же мешает Вальтеру участвовать в конкурсе? – спросил Пан.

– Только мейстерзингеры могли участвовать в конкурсе мейстерзингеров. Для этого Вальтеру сперва надо было стать членом цеха.

– Это что-то вроде Союза композиторов, – догадался Боря.

– Вступление в цех мейстерзингеров – дело непростое и небыстрое. Так что Вальтеру, казалось бы, остаётся лишь смириться с тем, что Ева никогда не будет принадлежать ему.

При этих словах Марианна бросила ехидный взгляд на Кирилла.

– Но Вальтер просто так не сдаётся! – ответил на её взгляд Хомяков. – Он намерен отчаянно бороться за свою любовь!

– И вот он отправляется в цех с просьбой принять его в свои ряды.

– Но разве это не требует долгих лет кропотливой учёбы? – перебил её Тельман.

– Вот поэтому мастера смеются над дерзким мальчишкой, который не знает правил и хочет сразу же стать мейстерзингером.

Тем временем на сцене Вальтер пел одну из своих красивейших арий. Не зная правил, на одном лишь вдохновении, что дарила ему Ева, воспевал он весну, что сменяет собою зиму и рождает в душе поэта любовь и песню. Пан с искренним удовольствием слушал Вальтера, при этом думая про себя: «Вот и я сегодня так же, одним лишь вдохновением, не зная нотной грамоты, поразил бывалых мастеров».

Не менее искреннюю ненависть Пантелея вызвал жирный старикашка, который неожиданно прервал героя на полуслове.

– Это Бекмессер. Он вызвался судить Вальтера в его вступительном испытании. Но объективности от него ждать не приходится, ведь он сам надеется жениться на Еве.

Невзирая на усмешки профессоров, Вальтер допевает свою вдохновенную песню и покидает собрание с гордо поднятой головой. Занавес закрывается, публика аплодирует.

– Уже больше часа! – глянул Пан на часы. – Неужели это только первое отделение?

– Это самая огромная опера Вагнера. В полной версии больше четырёх часов чистой музыки. Но это сокращённая версия. Будет три отделения, а значит, два антракта.

– Трудно с непривычки? – Тельман похлопал Пана по плечу.

– Трудно, но безумно интересно, так что выдержу.

– А я, пожалуй, не выдержу, – проснулась Изольда. – Поеду домой. А то уже залипаю. Дедушка Вагнер действует на меня усыпляюще.

Ребята пожелали ей счастливого пути и вздохнули с облегчением.

– Вагнер задумал эту оперу ещё в молодости, – продолжила лекцию Марианна. – Но всё время откладывал в долгий ящик. Практически писал всю жизнь. Она написана на его собственное либретто.

Начинается второе отделение.

– Это Ганс Закс. Он существовал в реальности и был величайшим из мейстерзингеров. В первом акте он тоже был на собрании и единственный пытался защитить Вальтера.

– Отчего же он так печален? – спросил Пан.

– Он тоже втайне любит Еву.

– Значит, тоже будет участвовать в конкурсе? – спросил Тельман.

– Нет, потому что твёрдо уверен в своей победе. Но, в отличие от Бекмессера, он интересуется также и мнением Евы.

– Он защищает Вальтера, потому что видит, что Ева любит его, и желает ей счастья, пусть даже с другим? – догадался Пан.

– Не только поэтому. Закс увидел в Вальтере большой потенциал.

– Он самородок, – пояснил Понуров.

– Прям как ты, Пан, – добавила Манкина.

– А вот и Бекмессер. Он пытается петь серенаду под окнами Евы. Не сомневается в своей победе. Но Еве он так отвратителен, что она посылает к нему вместо себя свою служанку, переодетую в её платье. Бекмессер настолько стар и слеп, что даже не замечает подлога.

– Что это за стук? – спросил Тельман.

– Ганс Закс был не только музыкантом, но и башмачником. Он нарочито мешает Бекмессеру петь серенаду. Он ведь искренне хочет, чтобы Ева досталась Вальтеру, которого любит.

– Величайший из мейстерзингеров – башмачник? – удивился Пан.

– Мейстерзингеры вышли из простого народа. Своё искусство они противопоставляли косности старых мастеров, писавших только для избранных.

– Но если их искусство народное – какие же тогда цеха и правила?

– Мейстерзингеры первыми попытались найти золотую середину – искусство профессиональное, но при этом понятное народу.

– Но потом и в их рядах образовались свои снобизмы и косности, – добавил Боря.

– А что это за малец напал на Бекмессера? – спросил Хом.

– Это Давид, подмастерье Закса. Служанка Евы – его невеста. Поэтому он увидел в Бекмессере конкурента.

Началась комичная потасовка, к которой в итоге (согласно законам жанра) присоединилось полгорода и которую в итоге (согласно законам жанра) прекратил свисток ночного сторожа.

Снова занавес.

– Ну как, ещё держишься? – спросил Боря утомлённого Пана.

– Уровень восприятия слегка падает, но до конца досижу.

– Третье отделение – самое длинное, – предупредила Марианна.

Пан тяжело вздохнул.

– Здесь есть чего попить? – Его бил недетский сушняк.

– Есть, но всё слишком дорого, – ответил Хом.

– В туалете бесплатно, – улыбнулся Пан и отчалил в уборную.

Напившись воды из-под крана и сполоснув ей свою бритую голову, Пан вернулся в ложу. Восприятие его было перегружено впечатлениями от всего, что произошло за эти два дня в столице. Однако же он чувствовал в себе силы и желание досмотреть оперу до конца, ибо многое в ней было созвучно его мыслям.

Часы показывали уже около десяти. Добрая половина публики не выдержала и покинула спектакль. Зал наполовину опустел, и можно было смело идти в партер. Свободна была даже императорская ложа, где поначалу заседал какой-то важный чиновник. Но у наших героев уже не было сил перемещаться.

– Итак, Ганс Закс затащил Вальтера к себе, чтобы разбавить его природные данные азами мастерства – и тем самым помочь выиграть состязание. «Грош цена вдохновению и таланту! – говорит ему величайший из мейстерзингеров. – Грош цена слепому следованию правилам. Только сочетание одного с другим может породить подлинный шедевр искусства!»

Вальтер показывает своему учителю новую песню, с которой намерен выступить на конкурсе – о встрече с возлюбленной в райском саду. И Ганс Закс помогает ему довести песню до совершенства. Вдохновенный порыв плюс зрелое мастерство.

Тут появляется Бекмессер. После ночной потасовки он обессилен и не может придумать ничего толкового. Увидев на столе листок со стихами Вальтера, он втихаря запихивает его себе в карман. Если Закс не будет участвовать в состязании – у Бекмессера нет конкурента. Тем более с такими стихами! И теперь Ева, без сомнений, станет его женой.

Занавес закрывается, но непрерывное течение музыки Вагнера продолжается.

– Это не антракт, – поясняет Марианна. – Лишь небольшая пауза для смены декораций. Даже её Вагнер решил наполнить музыкой.

Музыка была полна предвкушения чего-то важного и прекрасного, что вот-вот должно произойти на сцене. Наконец занавес вновь открылся, и публике предстала костюмированная массовка. Состязание началось. Казалось, на сцене больше людей, чем в зале. Особенно вкупе с оркестровой ямой, где теснился необъятный вагнеровский оркестр.

– Вот Бекмессер с украденными стихами, – не уставала Марианна. – Он зрелый мастер, но возможно ли исполнить песню Вальтера без его вдохновения? Ничего не понимая в стихах влюблённого юноши, Бекмессер уходит оплёванный и освистанный публикой.

Вслед за ним выступает Вальтер. Ему и не нужно шпаргалок. Он помнит свою любовную арию наизусть, ведь каждая нота и каждая буква в ней идут от сердца. Он становится безусловным лидером, получает венок победителя, звание мастера и руку Евы.

– Хеппи-энд! – воскликнул Кирилл.

– Ура! – поддержал его Пан.

Занавес закрылся, и публика разразилась овациями.

– Друзья! – пытался перекричать аплодисменты Тельман. – Вы же опоздаете на последнюю электричку!

Все дружно глянули на часы. Было уже около полуночи. Вся компания разом сорвалась с места и бегом побежала к выходу, чуть не сбивая всех на своём пути.

Глава шестая, в которой Пан сравнивает себя с Данцигом

Пробежка на свежем воздухе была лучшим подарком после пяти часов оперы. Так и двигаясь наперегонки, ребята вернулись тем же путём через сквер на «Площадь Революции», где на бегу успели даже схватить за нос собаку.

– Всем пока! – попрощался с ребятами Тельман в переходе на «Курской».

– Тебе ведь тоже выходить, – сказала Марианна Кириллу.

– Я тебя провожу.

– Ты у меня не останешься.

– Я и не напрашиваюсь.

– Как потом домой вернёшься?

– Что-нибудь придумаю.

– Кирилл, прошу тебя…

– Вам без меня будет скучно ехать, – перебил её Хом.

– Это ещё почему?

– Зайдём в поезд – увидишь.

Остальные с интересом слушали их диалог и не меньше Марианны были заинтригованы тем, что же приготовил для них Кирилл. Очень скоро всеобщее любопытство разрешилось. Сиганув через турникеты, друзья едва успели забежать в последнюю электричку – двери закрылись прямо за спиной Пана, который зашёл последним. И не успели они устроиться в пустом вагоне, как Хомяков извлёк из внутреннего кармана куртки литровую бутылку «Белой лошади», которая неизвестно как туда поместилась, да ещё и оставалась незаметной всё это время.

– Пока всё не выпьем – не разойдёмся!

– Пока всё не выпьем – не сойдёмся! – поправил его Пантелей.

Ребята были уставшие и голодные, к тому же не до конца отошедшие от вчерашней попойки. Поэтому виски, который они пили по кругу прямо из горла, моментально всех подкосил.

– Я не понял одного, – вдруг сосредоточил на себе внимание Пантелей Ярустовский. – Я ведь не семи пядей во лбу. Я никогда не учился музыке. Я простой человек. Башмачник! И Борис, столь безвременно нас покинувший – уж он-то, хоть и еврей, но башмачник в квадрате! Таких, как мы с Тельманом – миллионы! Десятки миллионов! Бо́льшая часть населения этой многострадальной страны!

– К чему ты клонишь? – спросил Хом.

– Мы ведь смогли понять и оценить ваше искусство – значит, десятки миллионов людей способны им восхищаться! Мы ведь купили бы билеты на ваш концерт – значит, десятки миллионов людей купили бы!

– Допустим, – вмешалась Марианна. – И что из этого следует?

– Это я вас хочу спросить: как вам может кто-то мешать продвигать ваше творчество? Как может какой-то дебил Просняк, директор какой-то полуразвалившейся провинциальной шараги, единолично встать между вами и вашей публикой? Это же абсурд!

– Он не один, Пан, – грустно сказал Понуров.

– Это система, – пояснила Манкина.

– Какая, на хрен, система?! – всё больше распылялся Пан. – Какого дьявола в таком случае была перестройка? Чтобы мы могли смотреть что хотим и снимать что хотим! Писать что хотим и читать что хотим! Играть что хотим и слушать что хотим! Разве может сегодня какая-нибудь партийная сволочь навязывать нам, с чем выходить на сцену, а с чем сидеть дома и молчать в тряпочку?