Век цинизма

– Ну что, – говорю, – пошли обратно?

– Да ну, лень снова подниматься. Давай здесь.

В общем, занялись этим у меня. Хорошо, конечно, да соседи за стенкой, и такого драйва уже не было.

– Отсюда вывод, – прокомментировал Тельман, отсмеявшись, – всегда носи эту штуку с собой. Вот у меня она всегда в заднем кармане присутствует.

– Пожалуй, возьму на заметку.

– Кстати, я тоже как-то раз с замужней связался.

– Ну и как она?

– Гарная была бабёнка. Вот только муж её меня с четвёртого этажа скинул.

– Да ладно!

– Да вот те крест! Повезло. Отделался лёгкими ушибами, даже не сломал ничего. Видать, кости у меня стальные.

– Ну хоть усвоил урок на будущее?

– А то! Теперь каждый раз, как с замужней связываюсь – первым делом спрашиваю, на каком она этаже живёт. Если выше четвёртого – всё, не вариант.

Голова у Пана трещала не по-детски. К тому же прямо под ним кто-то долбил на пианино. Раздражающие звуки словно молотком били ему по ушам. Усердный студент (или студентка) разучивал какой-то трудный пассаж, повторяя его уже добрую сотню раз то быстрее, то медленнее. Очень скоро Пан знал этот несчастный пассаж наизусть. Казалось, он сам мог бы сесть за рояль и сыграть его не хуже того бедолаги. Многое отдал бы он, чтобы тот хоть на минутку заткнулся. Но загадочный пианист был неутомим. В голове у Пана как будто тоже были тонкие струны, которые входили в резонанс со струнами пианино и мучительно вибрировали так, что чесалось в ушах. Эти звуки рисковали довести Пана до состояния бешенства. К тому же они отвлекали его от мыслей о прекрасной незнакомке, мешали чётче представить себе её лицо, которое потихоньку стиралось из памяти, чего Пану совсем не хотелось.

– Кстати, о барышнях, – решился он наконец спросить Борю. – Ты, случайно, не помнишь, вчера с нами была одна девушка…

– Марианна?

– Да нет, другая.

– Манкина?

– Нет, не она.

– Изольда?

– Боже упаси!

– Других не помню.

– Да нет же, была ещё одна. Маленькая такая, тёмненькая, с ямочкой на подбородке.

Боря, тоже мучимый похмельем, закрыл глаза, явно пытаясь сконцентрировать все силы своей памяти.

– Н-н-нет. Не помню. Ты уверен, что она вообще была?

– Теперь уже сомневаюсь.

– Пить надо меньше.

– Это точно… Ох, как же он меня задолбал!

– Кто?

– Этот придурок внизу.

Пан указал пальцем туда, откуда шли раздражающие звуки.

– Да, меня тоже. Уже неделю учит.

– Слышь, Пан! – раздался снизу зычный бас Геры, которого трудно было разглядеть за густой листвой. – Я исправил!

– Что исправил? – не понял Пан.

– Ударение! Во вчерашнем стишке. Помнишь? Вот послушай новый вариант! – и затянул нараспев, сопровождая своё получтение-полупение гитарными арпеджио:

Меня имели одновреме́нно Два кобеля попеременно. Теперь не знаю, от кого беременна, Но надеюсь, что это временно.

– Молодец, Гера! «Беременна – временно» – это очень оригинальная рифма!

– Давай теперь и ты своё что-нибудь!

– Да ради Бога! – Устроился поудобнее и тоже продекламировал нараспев, слегка пародируя Герину манеру:

Их было семеро, а он всего один. Они глумились над его гниющим трупом. А ведь когда-то он кормил их вкусным супом! Их было семеро, а он всего один.

– Это уже интересно, – сказал Боря. – Кто же эти семеро? Любопытно было бы над этим поразмыслить.

– Ваши версии, Борис Иннокентьевич? – произнёс автор, изобразив критика.

Но Тельман не успел рта раскрыть, как Пан, словно ошпаренный, сорвался с места и бросился к лестнице.

– Чего это он? – удивился Гера.

Читатель, возможно, уже догадался, что Пан увидел ту самую девушку. Она вышла из училища и пошла к станции. Он мог наблюдать её только со спины, но моментально узнал по фигуре и походке, хотя видел мельком всего однажды.

Она была метр шестьдесят ростом, изящная и худенькая, словно статуэточка, с тонкими ручками и ножками, длинной шейкой и маленькой головкой на узеньких плечиках. На первый взгляд в ней не было ничего особенно привлекательного, потому никто и не замечал её в пьянствующей толпе. Но стоило приглядеться – оказывалось, что черты лица её удивительно тонкие и нежные. Большие и выразительные карие глаза, маленький носик, трепетно-тонкие губки и ямочка на подбородке, которая особенно запомнилась Пану.

Девушка уже вышла за ворота и скрылась из виду, пока Пан спускался по лестнице и обегал вокруг училища. Похмелье его словно рукой сняло. Окрылённый и воодушевлённый самим фактом того, что она существует и он сию секунду сможет увидеть её и поговорить с ней, Пан догнал девушку на том участке пути, где ни Боря, ни Гера уже не могли видеть их за деревьями.

– Привет! – сказал он, поравнявшись с ней и едва переводя дух.

– Ой! – испугалась девушка.

– Не бойся, я добрый, – повторил Пан свою дежурную фразу, которой некогда успокоил и Тельмана.

– Как же мне тебя не бояться, – закокетничала с ним девушка, – если ты такой большой, а я такая маленькая!

Они и правда смотрелись вместе комично. Она была на две головы меньше него. Голосочек у неё был высокий и звонкий, словно хрустальный колокольчик.

– Как тебя зовут? – спросил Пан.

– Кристина.

– Очень приятно, Кристина. Я Пантелей. Можно звать тебя Крис?

– Нет уж, лучше Тиной.

– Договорились.

– Кажется, мы вчера виделись?

– Вот именно! И с тех пор ты не покидаешь моих мыслей! Я даже стих сочинил. Вот послушай:

Ох уж эти красивые женщины! Повстречаются, мимо пройдут – И оставит глубокую трещину Твой душевный покой и уют. Всё решённое вновь меня мучает. Из рутины уводят мечты. Разве это благополучие, Если мимо проходишь Ты?

– М-м-м! – протянула Тина. – Чем же я тебя так зацепила?

– Я как раз у тебя хотел об этом спросить!

– Откуда же мне знать?

– Неужели я первый, кого так поразила твоя красота?

– М-м, не знаю… Таких больших ещё не было!

Так дошли они до станции и остановились на платформе, где вскоре должна была появиться её электричка.

– Что-то ты вчера никак не проявил своей заинтересованности.

– Вчера я был пьян.

– Не то слово!

– Я сделал что-то ужасное?

– Ну-у, как сказать… – Тина словно собралась припомнить ему нечто постыдное, но всё-таки решила сменить тему: – Так с чего ж это я вдруг сегодня всплыла в твоей памяти?

– Видел тебя во сне, – соврал Пан.

– Даже так? – покраснела девушка, делая вид, что поверила.

– И проснулся с мыслью, что мне непременно надо тебя увидеть!

– Увидел. Надеюсь, не разочаровала?

– Напротив. Ты превзошла мои самые смелые ожидания!

– На трезвую голову я красивее, чем на пьяную? – засмеялась Тина.

– А что тебе снилось сегодня? – спросил её Пан.

Тина задумчиво поглядела в небо, приложив к губкам указательный пальчик.

– Мне почему-то снились бегемотики.

– Бегемотики? – засмеялся Пан.

– Ничего смешного. Маленькие такие бегемотики. У них были крылышки, и они летали словно птички.

Пан разразился хохотом.

– Крис, ты случайно не курила перед сном? – И затянулся воображаемым косячком.

Кристина неожиданно холодно посмотрела на него.

– Моя электричка, – сказала она и пошла к первому вагону.

Пан пошёл за ней, но на платформе столпились люди. Маленькая Тина легко пролезала между ними, а Пан отставал и всё никак не мог догнать её.

– Ну постой, подожди! – кричал он ей вслед. – Чего ты сразу обижаешься? Я же пошутил!

Но она продолжала идти вперёд, будто не слыша его. Когда электричка уже подошла к платформе и двери открылись, ему удалось наконец догнать Тину.

– Где ты живёшь? – спросил он.

– В Пушкино, – ответила девушка, даже не взглянув на него.

– А в Москву зачем едешь?

– По делам.

– Позволь проводить тебя!

– Не стоит.

– Да ну, ты что, всерьёз обиделась?

– Нет, – покачала она головкой, продолжая игнорировать его взглядом. – Пока! – бросила она напоследок и зашла в вагон.

– Ну чего встал! – гавкнула на него старуха, которой он мешал попасть в поезд.

Пан и правда загородил своей массивной фигурой вход. Двери закрылись, электричка тронулась, а Пан так и стоял на платформе, провожая её взглядом и недоумевая: что же он сказал такого ужасного, что Кристина так внезапно охладела к нему? Не успел он осознать и порадоваться, что нравится ей – как уже разонравился! И даже сам не мог понять почему!

Огорчённый, побрёл он обратно к училищу, где предстояло и дальше долбить крышу, пытаясь заглушить раздражающими звуками молотка ещё более раздражающие звуки полурасстроенного пианино внизу. От одной этой мысли ржавые рельсы снова запели в его многострадальной голове.

Глава третья, в которой Пан открывает для себя нечто прекрасное

Вернувшись к халупе, Пан не увидел на крыше Тельмана. А Гера, как всегда сидящий с компанией на бревне, указал ему на вход:

– Тебя ждут в восемнадцатом.

– А где восемнадцатый?

– Как войдёшь – сразу налево.

Пан впервые зашёл внутрь училища. В фойе висел огромный портрет Прокофьева, а под ним – доска объявлений с анонсом предстоящего конкурса композиторов. В обе стороны от входа расходились два узких тёмных коридора с такими низкими потолками, что Пан легко доставал до них даже полусогнутой рукой. Изнутри и снаружи всё было деревянным. В каждом углу теснился музыкант со своим инструментом и учил свою партию.

Никакой логике не поддавалась нумерация ветхих полусгнивших дверей. Сразу повернув в левый коридор, как объяснил Гера, Пан увидел по его левую сторону двенадцатый кабинет, а напротив – четвёртый. Далее по левой стороне следовала дверь под номером семнадцать, а справа почему-то первая. Следующей слева была общая дверь на три класса – пятый, шестой и седьмой. Напротив – девятый, десятый и одиннадцатый.

Наконец в самой глубине коридора Пан увидел восемнадцатый класс. Там его ждала вся компания – Тельман, Хомяков, Марианна, Изольда, Понуров и Манкина. Половину класса занимал огромный чёрный рояль. Другую половину – поставленные рядом три стола и по два стульчика за каждым из них. Стена была украшена хвалебными цитатами выдающихся музыкантов в адрес Прокофьева.

Боря беспардонно расположился на учительском столе. Кирилл наигрывал джазовые импровизации на рояле. Остальные столпились вокруг него.

– О! Здорово, Пан! – хором поприветствовали его ребята. – Заходи!

– Я же обещал показать тебе, на что они способны, – сказал Тельман. – Вот послушай.

– Только тебя ждали, старик! – весело проскандировал Хом, прервав свою импровизацию.

Наступила сосредоточенная тишина. Очевидно, все готовили к приходу Пантелея нечто особенное, что должно было случиться сейчас. Уже привычные Пану вечно весёлые лица вдруг стали серьёзными и задумчивыми.

Выдержав паузу, Кирилл заиграл что-то неведомое, чего Пан никогда раньше не слышал, но что отзывалось каждой нотой в его душе. Не смея вздохнуть, дабы нечаянно не прервать его, Пан замер с полуоткрытым ртом. Музыка, которую исполнял Хом, говорила о любви, напоминала прекраснейшие минуты, когда-либо пережитые Паном: страстные поцелуи на крыше, о которых он сегодня рассказывал Тельману; ещё свежий в памяти короткий миг общения с Тиной, о котором он не успел никому рассказать.

Марианна стояла совсем близко к играющему, почти касаясь его, с закрытыми глазами и тенью улыбки на лице. Это делало её поистине прекрасной. На какой-то миг с лица её исчезла нотка стервозности. Боря Тельман, почти лёжа на учительском столе, отражал на своём выразительном лице тончайшие нюансы эмоций, которые слышались в музыке, и даже как будто слегка дирижировал Кириллом, плавно водя по воздуху правой рукой.

Блаженная тишина повисла в восемнадцатом классе, когда Хом закончил. Казалось, даже коридорные лабухи на время заткнулись, дабы не испортить момент. Эту музыку словно не хотелось отпускать. Слушатели жадно ловили её последние отзвуки, пока вдруг не выяснилось, что какофония в коридоре всё это время никуда не девалась – просто о ней все забыли.

– Ну как тебе? – спросил Хом.

– Это поистине круто! – только и смог вымолвить Пантелей, который и не представлял, что Кирилл на такое способен. – Что это было?

– Моё сочинение.

Тут Пан уже не знал себя от удивления.

– Да ладно!

– Честное слово!

– Это правда его, – подтвердила Марианна.

– Ты же трубач!

– На рояле мы все умеем, – послышался голос Понурова.

– И все немножко сочиняем, – добавила Манкина.

– Я в шоке! – признался Пан.

– Погоди ещё! – сказал Тельман. – Мы твой шок организуем по всем законам драматургии.

– То бишь самое шокирующее впереди, – пояснил Хом.

– Скромничаешь? – не поверил Пан.

– Да ты послушай, как я сочиняю! – влезла Изольда, нагло спихивая Кирилла со стула.

Сев за рояль, она стала наигрывать заунывные попсовые напевы, всерьёз уверенная, что делает нечто более талантливое, чем Хом. Гримасы на её лице при этом вызывали у всех присутствующих едва сдерживаемый смех. Сентиментальные девчачьи песенки она подавала, словно то была высокая классика. Так старалась выжать из несчастного рояля заунывное форте, а из слушателей – слёзы, что даже слегка постанывала, не замечая при этом, что некоторые уже не стараются скрывать ядовитые ухмылки, а Тельман сзади неё даже залез под стол, закрыв уши. Может быть, на очень пьяную голову её игра и могла всерьёз кого-то зацепить, но сразу после искренней и душераздирающей пьесы Кирилла это выглядело жалко и комично. «В семье не без урода» – думал про себя Пантелей, с нетерпением ожидая, когда же она наконец закончит и кто-то другой покажет ему ещё что-нибудь офигенное. Он даже забыл о Тине, вдохновлённый чем-то новым и прекрасным, что открывалось ему, и ожидая чего-то ещё более прекрасного.

– Ну как тебе, здоровяк? – спросила его Изольда, когда закончила.

– Отлично! Я впечатлён! – Пан вытянул кверху большой палец, хотя какофония в коридоре и та была ему приятнее.

– Сладкая парочка! Ваша очередь! – объявил конферансье Хом.

Понуров и Манкина уже стояли наготове со своими инструментами. Марианна села за рояль и поставила ноты на пюпитр. Кирилл услужливо опустил крышку с длинной подставки на короткую.

– Это зачем? – спросил Пан.

– Когда рояль играет в ансамбле – крышка полуоткрыта. А когда сольно – открыта полностью, – пояснил Хом.

Зазвучало трио, которое Пан тоже слышал впервые. Три инструмента звучали даже тише, чем один рояль – таков был характер музыки. Она была удивительно простой и солнечной, почти детской – однако же очень нетривиальной и нескучной. Нот в ней было совсем немного, но каждая – на вес золота.

Пан любил музыку и бывал на концертах. Но впервые он так близко слышал живую виолончель и живую флейту. Состав инструментов был редкий, но звучал божественно. Сразу ясно было, что эта музыка написана специально для тех исполнителей, которые играли её в данный момент. А значит, наверняка написана кем-то из них. Хотя, как и в случае с Кириллом, Пан скорее готов был поверить, что это классика.

Трио даже больше было похоже на классику, ибо звучало не столь современно, а напротив – уносило слушателя в былые эпохи, лет эдак на двести назад. И Пан уже ощущал себя не в восемнадцатом классе Прокофьевского училища, а в восемнадцатом веке. Вместе со временем менялось и окружающее пространство – и Пан уже ощущал себя не в восемнадцатом классе Прокофьевского училища, а где-то в поле, на травке, среди цветов и в лучах солнца. Звуки флейты напоминали щебетание птиц, виолончель – лёгкие дуновения тёплого ветра, а рояль – шуршание листвы под ногами.

Композиция была короткой, и Пан было приготовился аплодировать и кричать «браво» – но его вовремя остановил Хом, приставив к губам указательный палец:

– Это только первая часть, – объяснил он. – Всего их три. Между частями в зале сохраняется тишина.

– Всё равно все хлопают, – вмешалась Изольда, одним лишь звуком своего голоса нарушив благоговейную атмосферу. – Поэтому я всегда пишу только одночастные композиции!

Судя по лицу Марианны, ей сейчас непреодолимо хотелось встать и заехать Изольде по носу – но вместо этого она тяжело вздохнула и начала вторую часть.

Медленное и умиротворённое адажио представляло собой спокойный диалог флейты и виолончели под ритмичные арпеджио рояля. Все трое играли почти в одном среднем регистре, который для виолончели был довольно высок, из-за чего она звучала надрывно, сродни человеческому голосу, а для флейты, напротив, низок – звуки её были томные и напряжённые. Тельман снова лежал на учительском столе и дирижировал.

Почти без перерыва после второй части последовал короткий и бойкий финал. Экзальтированный Боря даже соскочил со стола и почти танцевал, заражая этим всех остальных. И вот уже все слушающие сами не замечают, как пританцовывают, едва слышно выстукивая ногами под столом каждую четверть. Настоящие овации разразились, когда Марианна, Понуров и Манкина доиграли трио, ощутимо и надолго поднявшее всем настроение.

– Чьё? – спросил Пан.

– Моё, – ответил Понуров.

– Наше, – поправила его Манкина.

– Ну разумеется, наше! – согласился Понуров, обнимая её за талию с ироничной улыбкой.

Стало ясно, что девушка весьма номинально участвовала в создании сочинений своего парня, однако же кокетства ради претендовала на соавторство.

И тут сам Пантелей решился подойти к инструменту.

– В незапамятные времена я и сам пытался что-то наигрывать, – признался он. – Даже сочинять пробовал смеха ради.

– Ну и ну! – воскликнул Тельман. – Продемонстрируй!

– Давай, не ссы! – подбодрили его ребята, видя его смущение.

Пантелей Ярустовский протянул огромные, дрожащие, неправильно поставленные руки к клавиатуре и неуверенно, местами не попадая по клавишам, заиграл лиричную и трогательную музыку. Несмотря на огромную физическую силу игравшего, рояль в его руках звучал даже нежнее, чем в руках Марианны. Слушатели, которые только что пытались удивить нового друга своими талантами – теперь сами дивились его таланту. В этом гигантском теле, как оказалось, скрывается хрупкая и ранимая, романтичная и чувствительная душа, в чём-то даже слегка детская и наивная. В его импровизации образы калейдоскопом сменяли друг друга. В ней почти не было формы, мысль текла линейно, без начала и конца. Она была простой, без особой оригинальности, без особого стиля, без особого вкуса – но искренней и трогательной, настоящей, без малейшей фальши или слепого подражательства.

На какое-то время Пан погрузился в настроение своей музыки настолько, что буквально впал в транс, в который ввёл и всех присутствующих. В этом почти бессознательном состоянии он, сам того не ведая, демонстрировал едва не профессиональную игру на фортепиано. Но удержать это состояние было нелегко. Стоило ему вспомнить, что он находится среди образованных музыкантов – как пальцы перестали слушаться.

– Ну вот, примерно так, – смущённо сказал он, прервав музыкальную мысль на полуслове.

– Ну ты красава! – противно засмеялась Изольда.

– Что ты закончил? – спросил ошарашенный Тельман.

– Девять классов.

– Ты никогда не учился музыке? – спросил не менее ошарашенный Хомяков.

– Никогда.

– Но кто-то же учил тебя играть? – спросил Понуров.

– Сам научился.

– Как такое возможно? – спросила Манкина.

– У меня дома было старое пианино. Я просто любил играть на нём, подбирать музыку, которая нравилась, самому что-то импровизировать. Но я даже не умею читать ноты.

– В таком случае ты настоящий самородок, – заключила Марианна.

– Это уж точно! – подтвердил Хом. – Тебе надо учиться!

– Боюсь, уже поздновато.

– Никогда не поздно! – справедливо заметил Понуров.

– Главное – начать! – добавила Манкина.

– И не смущаться! – Хом потрепал покрасневшего Пана за плечи.

– И воспитывать вкус! – Марианна погладила пальчиком его блестящую лысину.

– Скоро будем драться за последние билеты на концерт великого Пантелея Ярустовского! – сказала Изольда и вновь захохотала своим мерзким прокуренным смехом.

– До сих пор серьёзные музыканты меня только ругали, – признался Пан.

– Да ладно! Кто посмел? – всерьёз удивился Тельман.

– Не слушай снобов! – подтвердил Хом.

– Не слушай никого, здоровяк! Мы за тебя любому морду набьём! – добавила Изольда и заржала ещё громче.

«Кто бы тебе уже морду набил!» – подумал Пан и постарался сменить тему:

– Где можно услышать ваши творения?

– Здесь, – почти хором ответили ребята.

– А ещё где-нибудь? – не понял их иронии Пан.

– Больше нигде, – сказал Хом.

– Неужели вы не выступаете с этим на сцене?

– Кому мы на хрен нужны! – крикнула на всё училище Изольда.

«Ты-то точно никому на хрен не нужна!» – подумал Пан про себя, а вслух сказал:

– Ну не может же такого быть, чтобы такая прекрасная музыка была никому не известна!

– Отчего же? Ещё как может! – сказал Понуров.

– А разве бывает иначе? – задала Манкина риторический вопрос.

– Но сейчас ведь не советская власть! – не на шутку возмутился Пан. – Какие такие идеологические соображения мешают допустить до сцены ваши творения?

– Сейчас другие соображения, – грустно пробормотал Тельман, снова усаживаясь на учительский стол.

– Власть иная, а страна всё та же, – сказал Кирилл.

– Что же вам мешает? – не унимался Пан.

И тут дверь восемнадцатого класса открылась, и в неё вошёл крупный блондин лет сорока в больших советских очках и с творческим беспорядком на голове. По одному его взгляду было ясно, что он здесь большой начальник. Ребята тут же встали по стойке смирно, даже Тельман вмиг соскочил со стола.

– Здравствуйте! – хором поприветствовали его ребята.

– Это кто? – спросил хриплым голосом мужчина, указав головой на Пантелея.

– Наш новый мастер по ремонту крыши, – крикнул Боря, пропадавший за плечом Кирилла.

– Ясно. Вы, наверное, Пантелей?

– Так точно, – подтвердил Пан.

– Откуда Вы?

– Издалека.

– Сколько Вам лет?

– Сколько дадите.

– Чем Вы занимаетесь, помимо ремонта нашей крыши?

– Ищу, чем бы заняться в этой треклятой жизни.

Несмотря на нахальный тон его ответов, выражение лица его было вполне уважительным.

– Ясно, – сказал мужчина, не зная, как ещё реагировать на услышанное. – Продолжайте работать и не занимайте зря класс, – распорядился он и ушёл.

– Это кто был? – Вопрос Пана был адресован сразу всем присутствующим.

– Просняк, – ответил Тельман.

– Наш горячо любимый директор, – пояснил Хом. По его интонации сразу стало ясно: директор отнюдь не горячо любим. – Впрочем, смотря кем, – добавил он, кивнув в сторону Марианны.

– Ну хватит уже! – толкнула его Марианна.

– Редкостный мудила! – снова выругалась Изольда.

– Вот тебе и ответ на твой вопрос, – сказал Понуров.

– На какой именно? – не понял Пан.

– Что нам мешает, – объяснила Манкина.

– Этот гондон, – не скрывал свою злость Кирилл, – здесь один решает, кому выходить на сцену, а кому не выходить.

– А со вкусом у него явные проблемы, – добавил Тельман.

Марианна стояла, отвернувшись и опустив глаза. Ей явно были неприятны такие разговоры про директора, но поднимать дискуссии на эту тему она не хотела. Кирилл же всё больше старался оскорбить Просняка, словно ей назло, так и поглядывая на её реакцию.