Сноходец

Я подошла.

Целый мир открылся передо мной. Подлинный ад, голодный и неживой, смотрел на меня оттуда. И он был там тоже.

Тот, с красным лицом, кто притворялся человеком.

Он сгорбился, но его глаз я не видела: только зияющий чёрный провал рта над длинным подбородком. Он потянулся ко мне, и его рука показалась из шкафа.

Он был теперь не только в кошмаре, но здесь. В моей комнате. В моём мире, где раньше я была в безопасности.

Я попятилась, но рука, кажущаяся гибкой, как змея, и резиново-ненастоящей, тянулась и тянулась вслед за мной, хотя красноликий не двигался с места. Он хотел меня достать и наконец забрать с собой, и никто не узнает, куда делся среди ночи ребёнок.

Никто никогда меня не нашёл бы.

Ведь правда?

Тень от его руки ползла, кривая и длинная, через весь шкаф и старый вытертый ковёр, на котором остались лежать мои игрушки, а затем накрыла меня, точно облаком. Я прижалась спиной к стене, дрожа от страха, и словно зачарованная смотрела туда, в красное зыбкое марево, от которого красной стала и вся комната.

И вдруг шифоньер с оглушительным грохотом закрылся.

БА-БАХ! — сказали двери.

КРЭК! — простонало зеркало на дверце шкафа.

Наутро мы нашли в нём трещину, разломившую стекло пополам.

Но в ту ночь я помнила, как другая рука — чёрная и большая, как у моего краснолицего врага, только цветом мрачнее ночи — скользнула длинными пальцами в щель приоткрывшегося шифоньера. И оттуда, из темноты, на меня кто-то посмотрел.

***

Только много лет спустя я поняла, что это и был Красный мир.

Место, куда я попала, откуда мне повезло выбраться… и куда я возвращалась снова и снова.

Что он такое? Он переменчив; каждый раз иной, каждый раз — непохожий на предыдущий.

Складки багрового неба над головой.

Альковы чёрных арок, где тени казались живыми и двигались сами по себе.

Комната, похожая на мою — но не моя, другая, опасная и живая, как и всё в том проклятом мире.

Город за окном, куда не стоит выглядывать.

В том страшном месте чувствовалось странное сверхъестественное зло, древнее и молчаливое. Дети всегда хорошо чувствуют подобные вещи: я была таким ребёнком. И ложась ночью спать, всегда с опаской смотрела в окно, на дверь и на шифоньер, заучив как дважды два простую вещь: они появляются неожиданно, вместе с кошмарами, но приходят наяву.

Они открывают когтистыми длиннопалыми руками оконные створы и тяжёлые двери, они стоят на пороге и ждут, когда придёт их черёд шагнуть в эту комнату и поквитаться со мной.

Одна ночь сменяла другую. Раз за разом я не могла сомкнуть глаз, тревожно наблюдая за моими гостями.

От них всегда пахло по-особенному. Сыростью. Когда я уже выросла, узнала, что такой запах — мокрая земля после ливня — зовётся петрикор.

Тогда же я узнала, что в природе за запах этот отвечают бактерии-стрептомицеты: те, у которых есть мицелий, и выделяют они его, когда охотятся на членистоногих коллембол.

Всё в природе подчинено принципу единообразия, несмотря на огромное количество инвариантов. Всё создано кем-то и существует зачем-то. Нет такого хищника, на которого не нашлась бы своя жертва.

Тот же петрикор.

Учёные долго не знали, зачем бактерии источают его, пока не поняли — экспериментальным путём — что стрептомицетами питаются коллемболи, а после они же, перемещаясь в почве, распространяют споры.

Обычные биохимические процессы, протекающие в организме ради того, что подчиняет всё живое на Земле единой глобальной цели — выживанию.

А ещё петрикор — это аромат, который источает кровь богов. Так говорили в Древней Греции.

Странное совпадение, но я слышала тот запах всякий раз, как сбегала летом по сбитым гранитным ступеням своего подъезда, и там, у разбитых деревянных дверей, у каморки в подвал, в воздухе веяло землёй и дождём, озоном и грозой — как никогда сильно.

Так пахнет Красный мир.

Глава четвёртая. Шорох

Миша забарабанил пальцами по столу. Он уже совсем ничего не понимал.

Какой-то ад, петрикор, чужие миры, чокнутое детство жены, которая тоже начинала казаться чокнутой. И при чём тут тогда индейцы были, и Оклахома? Тоже неясно. Он крепко зажмурился и выпил ещё.

Соня смотрела на него, как на моль в шкафу. Как на что-то малозначимое. Говорила и думала: так и знала.

Она рассказывала всё это потому, что он сам попросил, а ещё потому, что у неё было свободное время до тех пор, пока местный сахем{?}[вождь] её не примет. Но Миша чего-то не понимал, даже когда опрокинул в себя текилы, и хуже того — как всегда, понимать не собирался.

— Так погоди, ты хочешь сказать, в детстве у тебя была шизофрения?

Соня раздражённо хмыкнула. Небрежно скомкав в руке салфетку, она дёрнула плечом.

Обиженно дёрнула.

— У этой шизофрении было своё имя, Миш, если уж так говорить.

— О Господи. — Покачал он головой и спрятал лицо в ладони. — Ты понимаешь, как всё это звучит?

— Я могу рассказать ещё, — невозмутимо сказала Соня. — Но дальше будет хуже.

— Насколько хуже? — он устало опустил руки и вздохнул. — Я, если честно, даже не знаю, что и думать. Мы прилетели к чёрту на рога, чтобы потакать твоим детским ненормальным воспоминаниям? Было бы легче нанять психолога.

— Он не поможет. И никто бы помочь не смог. Только, может быть, здесь, и то я сомневаюсь.

«Тогда наймём психиатра» — мрачно подумал Миша, но не стал говорить вслух. Соня усмехнулась:

— Ты мне не веришь.

— Да брось.

— Нет-нет, я вижу, что не веришь. Ты считаешь, я сошла с ума в далёком детстве. А потом родители оплатили мне лечение, вправили мозги, которые съехали набекрень, и вот спустя десяток лет у меня случилось обострение. Верно?

«Она мысли читать умеет» — решил Миша, но вслух выдал другое:

— Я так не говорил.

— Но ты так думал. — У неё на губах расцвела нехорошая улыбка, какой он прежде не видел. Он даже не мог толком объяснить, кто так улыбается — никто на его памяти, но это навевало какие-то странные подавленные воспоминания о том, чего боишься в детстве по ночам. — Поверь, в моей жизни были скептики, и все они сейчас…

«…слегли в могилу» — она не могла так сказать, но в конце концов, должны же и у неё быть какие-то секреты от мужа? Миша прищурился.

Кажется, вот сейчас он что-то впервые почувствовал, недоброе такое, как тухлый душок из-под двери квартиры, где кто-то на днях умер и дожидается, когда его найдут, и спросил:

— Сейчас они — что?..

Соня промолчала. Если он умный, сделает выводы, а нет — она не сможет ничем помочь. Никогда никому не могла.

Миша отставил пустую стопку в сторону, педантично подвинул её костяшками пальцев в центр салфетки и уточнил:

— Но я всё равно не понимаю. Ты говоришь, что была там не одна. Так кто же с тобой был?

— Друг.

У неё не было ни секунды сомнений в этой формулировке. Он был друг и больше, чем друг. Всегда. Миша приподнял бровь.

— Мне стоит ревновать к этому другу? — и улыбнулся.

Соня почувствовала что-то странное. Гнев, который поднялся в ней, как по щелчку. Непонятная злость на мужа, желание встать и уйти, бросить это к чёрту. Он издевался над ним? Над тем, над чем шутить смертельно опасно? Или просто не мог оценить реальных масштабов всей задницы, в которую они угодили?

«Стоит» — хотела сказать она, но произнесла другое:

— Это такой друг, который со мной не сможет быть никогда. Здесь.

— Здесь — это…

— В этом мире.

Он кивнул и взъерошил чёрные волосы на затылке. Хотел было сказать: ладно, поговорили, пооткровенничали — и хватит. Но Соню вдруг прорвало. Он наступил ей на больную мозоль. Он всколыхнул в ней что-то, и она бездумно, но страстно спросила:

— Хочешь, расскажу тебе, кто он?

Миша пожал плечами и сделал знак официантке, чтоб принесла ещё выпивки. Раньше жена сказала бы — «тебе не кажется, что на сегодня хватит?», но это был явно не тот случай. Она промолчала. Только внимательно проследила за тем, чтобы текила у Миши в принципе была, и лишь после начала.

***

Прошло десять лет, а я его помню, будто видела только вчера. Мне иногда кажется, люди на улице выглядят более нереальными, чем он. Если бы ты спросил меня, смогу ли я описать до малейшей морщинки твоё лицо, я бы засомневалась, но с ним такого нет.

У Шороха — тело гранитного цвета. У Шороха — восемь алых глаз, четыре по правой стороне лица и четыре по левой, но второй верхний глаз слева вечно прищурен. Он носит капюшон и никогда его не снимает. Лицо его кажется бесплотным чёрным облаком, облёкшимся в скулы, и губы, и надбровные дуги: оно похоже на то, как человек прячется в полутьме, и ты едва можешь различить его черты, но чувствуешь объём, плоть и кости там, в зыбкой мгле. И если вглядеться в самое сердце этой мглы под рваным краем капюшона, можно увидеть, что он выглядит всегда насмешливым. Или всегда удивлённым — что странно для того, кто живёт в Красном мире так долго, как он.

Он всегда улыбается, хотя это нельзя назвать дружелюбной улыбкой. Скорее — оскалом. В его длинной пасти много острых неровных зубов, смыкающихся друг с другом плотным частоколом, пёстрых от разнообразия бело-жёлтых оттенков. Иногда от него пахнет талой водой, иногда — разрядом молнии. Каждый раз по-разному.

На теле у него — шестнадцать пар алых глаз. Они рубиново горят в тонких складках незакрывающихся век, и где-то там алые склеры топят огненно-оранжевые зрачки.

У Шороха надёжные сильные руки, со сбитыми до багровых ссадин костяшками. Длинные крепкие мышцы плавно перекатываются под плотной тёмно-серой кожей, показываются в прорехи драной накидки: неясно, чем она была когда-то — плащом? Пончо? Жилетом? Курткой? На груди лоскутов особенно много, истлевшая и выцветшая ткань когда-то была чёрной; теперь она бурая. Кожаные штаны истёрлись на ногах, истончились. Со временем они оборвались, стали короткими: едва опускались лохмотьями на тяжёлые высокие ботинки, которые плотно обхватывают узкие щиколотки. Поверх он носит тяжёлую куртку с грубо нашитой бахромой по спине и рукавам. И при каждом его движении бахрома пляшет вместе с ним.

Шорох ходит бесшумно. У него походка хищника и паучий взгляд. И он никогда ничего не говорит.

Долгое время он был в моих снах незванным и нежеланным гостем, и я предпочитала делать вид, что не вижу, не слышу, не замечаю его. Я думала, если игнорировать его, однажды он уйдёт или растает, обделённый моим вниманием, как любой прежний кошмар. Но он не сдавался. Наблюдал за мной из чёрных закутков затхлых квартир немигающими алыми глазами. Ходил длинной тенью по пятам. Я росла, он подходил всё ближе. И чем чаще мы виделись, тем сильнее сперва я его боялась. Немного позже я поняла, что он был странным безразличным хищником, который разрешал бродить по своим угодьям. И прошло достаточно времени прежде, чем я поняла: всё в моих кошмарах боится его.

Слышал такую фразу: враг моего врага — мой друг?

Вот так и он стал моим другом. Это не случается враз. Только постепенно. На долгие годы я забыла о страшных снах, и они перестали мучить меня — благодаря ему. Жизнь вошла в привычное русло. Я росла, становилась старше, но одно было неизменным: он был всегда рядом, даже в ночь, когда случилось что-то особенно плохое — то, что в итоге привело нас сюда, в Оклахому. Так далеко от дома.

***

В ночь, когда всё началось, мне снился кошмар. Мы прятались в большом зале заброшенного с советских времён Дворца культуры: в нашем городе тоже был такой, стоял на раздолбленной временем площади, окружённый толстыми лапами старых высоких елей, с окнами, заколоченными досками, и унылой ярмаркой тканей из Индии на первом этаже, среди мраморных колонн.

Ту ночь я помню очень хорошо. В зале было мрачно и пусто. Длинные багровые занавеси из тяжёлого пыльного бархата были от самого верха разорваны, будто о них точила когти гигантская кошка. В коридорах за тяжёлыми двойными дверьми стояла тишина. Тёмные и длинные, как узкая глотка, они туго вились по нутру всего здания в четыре этажа, сплетаясь в лабиринты.

— Ты слышишь, как здесь тихо? — я поёжилась. — От этого очень не по себе. Хоть бы какой-нибудь звук…

Он скептично поглядел на меня и приложил указательный палец к пасти.

«Тихо».

Всегда он так! Надувшись, я скрестила руки на груди и поплелась за ним, думая, почему мне приснилось именно это место, хотя для снов вопрос «почему» всегда странный.

Впоследствии я научилась задавать правильные вопросы, и правильнее в этом случае было бы спросить — зачем.

Мы подошли к окнам. Шорох остановил меня рукой, когда я хотела выглянуть наружу, и тихонько отодвинул рукой штору. В прорехи багровело небо Красного мира.

— Знаешь, в китайских городских легендах есть одна о потустороннем мире, куда можно попасть во снах или с помощью различных жутких ритуалов. — Я помолчала и неловко добавила. — Как думаешь, они говорят о Красном мире? Или о каком-то другом?

Он не дал знать, что думает на этот счёт. Прижавшись плечом к стене, изрытой трещинами, осторожно изучал обстановку снаружи.

— Хотя, что такое название… только слово. Есть одна наука — ономатология, она изучает все собственные имена. Мы считаем, что без имён никак. Тебе ли не знать. Пока не назвала Шорохом, откликался на «эй, ты».

Он прикрыл глаза.

«Да-да, конечно» — словно процедил он, безразлично махнув рукой.

— Отнесись к этому серьёзно. Философы говорят, назови любую вещь, дай ей имя, и она станет этим. — Рассудительно продолжила я. — Положим, вот стул…

Внезапно Шорох метнулся вбок и накрыл мне губы ладонью, крепко сжав в объятиях. Большая рука легла мне под грудь, предплечья закаменели. Он вжался спиной в стену с осыпающейся бежевой краской

когда-то бежевой: теперь покрытой червоточинами и коричневой засохшей кровью широкими мазками и брызгами, будто здесь поработал мясник на скотобойне

и прижал меня к себе. Сделай так обычный человек, и я лопатками ощутила бы биение сердца. Но в этой груди было пусто. Всё живое на земле дышит, у всего живого стучит сердце. Но у Шороха…

… он отступил по стене глубже в полутьму зала, и мы покосились на гигантскую тень, упавшую на вытертый паркетный пол ёлочкой…

… у Шороха — нет.

Что-то огромное посмотрело на нас оттуда, из окна. Оно всё время было по ту сторону стекла, за стеной дома, как монструозное морское чудище, всплывшее из глубин подводного царства к жалкому крохотному батискафу.

Смотри. Любуйся. Оно уже здесь. Оно тебя видит.

Шорох отступал дальше, не отрывая глаз от окна. Тихо скрипнули старые деревянные рамы. Взвизгнули тугие шпингалеты. Что-то неожиданно мягко, очень деликатно для таких габаритов надавило на окно снаружи.

А если оно проникнет сюда?

В воздухе запахло озоном и аммиаком, будто прошёл сильный дождь, пролившийся на набрякший почернелый асфальт. Шорох всё ещё держал руку у моего рта, и я овевала его ладонь слабым испуганным дыханием. Мы оба застыли.

То, что было снаружи, надавило сильнее. Стёкла задрожали и зазвенели, а потом шпингалеты отстрелили в стороны и разлетелись как металлические пули, грохнув по полу.

— О мой Бог, — шепнула я одними губами в серую кожу.

Что-то медленно надвигалось на нас.

Сначала — огромный палец с когтем, острым, как пика: он скрипнул по полу, оставив на паркете глубокую царапину. Меня передёрнуло. Аммиаком запахло сильнее, когда колоссальных размеров рука колыхнула тяжёлые рваные занавеси, поднимая в воздух тучу пыли. В носу защекотало.

Рука гигантской твари бесшумно вползла в зал, похожая

на щупальце глубоководного кальмара. Воздух стал густым, душным и вязким, как кисель. В ушах появился противный тонкий звон: это тишина достигла абсолютного пика. Можно подумать, звенело, только когда я испытывала страх, но это было не так. Мерзкий вертлявый колокольчик в костлявых пальцах потусторонней тьмы — он никуда не исчезал, это я привыкала к нему. Он назывался тиннитус: так однажды я прочла где-то в газетной заметке, пока ждала в дождь автобус, прячась под стеклянной крышей автобусной остановки.

Там тоже пахло дождём. Было лето: в газоне из-под земли наружу вылезли дождевые черви. Я скользила глазами по чёрным печатным буквам. Они плясали мушками в грязном окошке, за которым сидела безразличная толстая продавщица.

Учёные из допотопной газеты объясняли мне с дешёвых страниц, пахнущих краской, что тиннитус «представляет собой восприятие звуковых сигналов при отсутствии внешних акустических стимулов». Что есть объективное и субъективное объяснение: из первого — миоклонус мышц уха, спазм иными словами. Ухо вещает само себе, потому что у стременной мышцы, которая напрягает барабанную перепонку, появляется слышимый шум.

А во втором случае звон в ушах — это только следствие реакции мозга на поражение слуховой улитки.

В ушах звенело так, словно мне раздавили черепную коробку и вещали прямо в мозг. От этого звука ты цепенеешь и не можешь даже пошевелиться. От него тонкие волоски на руках и бёдрах встают дыбом, как у животного. И в тебе просыпается нечеловеческий страх, который побуждает либо замирать

как замирают олени в свете фар, и их сбивают и под колёсами прокручивают в мясные туши

либо бежать что есть сил в онемевших ногах.

Когда рука вползла в зал, звон усилился, страх накрыл меня густой пеленой. Шорох отступал всё дальше, в темноту. Мне в бедро больно упиралась рукоять его пистолета: он крепко засел в кожаной кобуре.

Огромные пальцы перебрали воздух, по-паучьи пробежались по доскам. А потом ладонь раскрылась, и малиновый тусклый свет брызнул с неё: это тварь обнажила выпуклый влажный глаз в самом её центре, обрамлённый чёрными длинными ресницами.

Шорох попятился быстрее.

Прятаться здесь было негде — разве что присесть за рядом низких колченогих стульев. Он так и сделал, нырнув за них и запахнув меня рваной накидкой: самое надёжное, мать его, укрытие!

Я затаила дыхание. За пределами этой накидки, за ненадёжной рваной стеной, несомненно, обладающей явными экзорцистическими свойствами, что-то происходило.

Глаз зашевелился в ладони.

Огромный — размером с мою голову, а может и больше — он обвёл зал узким чёрным зрачком, похожим на ониксовый шар. Как сканер, столб малинового цвета заскользил по полу и сцене с деревянными ступенями. Пока он смотрел в другую сторону, не туда, где притаились мы, Шорох, скрюченный за стульями — места ему тут было явно мало — заозирался.

Выбежать вон за двойные двери или спрятаться получше здесь?

Зрачок-точка замер в центре влажной склеры, утопленной в гигантскую алую ладонь с сеткой чёрных сосудов. На миг застыв, он посмотрел в сторону сцены — и тогда Шорох распрямился, схватил меня за запястье и потащил за собой.

О нет!

По коже мороз: а ну как эта тварь нас заметит?! Я даже не хотела думать, что будет тогда! Охватил не просто страх: панический ужас, когда сознание превращается в кашу — и я, чертыхаясь про себя и ругая Шороха последними словами, нырнула вместе с ним за бархатную портьеру, которая обрамляла двойные двери в зал.

Там было пыльно и тесно. Портьера отступала от стены, что позволяло спрятаться за ней, но всё равно малейшее движение выдало бы нас. Стараясь сдержаться, чтобы не чихнуть, я ткнула Шороха в грудь пальцем и одними губами шепнула, вытаращившись на него:

— Какого чёрта ты творишь?! А если бы оно нас увидело?!

Он прижался лопатками к стене, вытянувшись по струнке вдоль неё, и молча посмотрел на меня всеми своими многочисленными глазами. Взгляд был убийственно холодным.

— Не надо намекать, что нам пришлось это сделать, — проворчала я.

Шорох отвернулся и тихонько отодвинул край портьеры, щурясь: там, в разорённом зале, как змея в распотрошённом птичьем гнезде, огромная рука почти деликатно заглянула за кулисы в поисках кого-то живого.

Я потеснила Шороха, прижавшись к нему плечом: он хмыкнул, но чуть подвинулся. Мой взгляд упал на распахнутое окно — рука занимала его целиком, от предплечья до кисти и ладони, шарящей за кулисами, а всё остальное было там, снаружи, и терялось в багровом тумане Красного мира.

Каких же оно размеров?

Я представила, как неимоверно тяжёлое тело разрезает собой пурпурное небо. Сложно представить, как оно выглядит: я уже знала, что твари в Красном мире не всегда похожи на людей — возможно, только какими-то своими частями. А какое тогда у него лицо?

Шорох ткнул меня пальцем в рёбра, и я возмущённо обернулась к нему.

С широкой невинной улыбкой он воззрился на меня. Почудилось, что в его прищуре притаился смех.

— Я тебя укушу, если сделаешь так ещё!

Мы шутим. Я шепчу почти беззвучно. Звуки гаснут в воздухе, как обронённые камни, но твари чутки даже к такому. Шорох, к счастью, умеет читать по губам. Он нем и бесшумен, а потому живёт так долго в Красном мире. Я спрашивала у него, что он помнит до него. И оказалось, ничего.

И пусть он напускал на себя беззаботный, дурашливый вид, но мне всё равно было страшно. Он улыбался, хотя зубы у него — острым частоколом вразнобой, как страшная акулья пасть, повисшая во мгле под капюшоном. Я знаю, что он шутит, потому что мне так легче. И знаю, что весёлого здесь мало, но он старается сделать так, чтобы я прекратила бояться.

Вдруг рука резко показалась из-за кулис, и наши лица в узкой щёлочке между тяжёлых портьер озарило малиновым светом. Шорох шарахнулся от него к стене и увлёк меня за собой. Я видела, как он потянулся к ручке пистолета — очень медленно, нерешительно. Монструозная рука гибко плыла в нашу сторону: чёрный зрачок-точка в белом влажном глазном яблоке метался по стене в поисках едва уловимого движения.

Оно искало нас.

Каждый мой сон наполнен звуками, ощущениями и запахами. Этот не исключение. С влажным шлепком

будто на пол швырнули неотжатую кучу мокрого белья

что-то упало на паркет.

Едва видя зал в щёлочку между портьер, я заметила, как оно быстро шмыгнуло в бок, двигаясь под рядом стульев и опрокидывая один за другим. Шорох решительно сжал мою руку в своей, и я приготовилась. Я знала этот жест.

Делай, что я велю, иди за мной и ничего не бойся.

Ладонь выжидающе замерла посреди зала, слепо поворачиваясь в стороны. Стулья всё ещё гремели: в воздухе гадливо завоняло тухлятиной. Я сморщила нос и смолчала, взглянув на свои босые ноги…

В зале стало подозрительно тихо. В ушах вновь зазвенело, когда я заметила близ ступней что-то чёрное, что-то тонкое, что-то… что-то, медленно и осторожно заползающее под портьеру.

Словно усики гигантской сороконожки, гладкие влажные щупальца вмиг обвили мою лодыжку. От одного только касания по телу пробежали мурашки. Я закусила щёку до крови, лишь бы не заорать от омерзения, и из последних сил впилась в ладонь Шороха ногтями.

Он опустил взгляд. И взметнул рваной накидкой, вынимая пистолеты.

— Шо…

Оно рвануло меня за собой с такой силой, что я взвизгнула и упала, волочась следом за удлинившимися чёрными щупальцами. Брыкаясь и отбиваясь свободной ногой, я отчаянно вопила, забыв главное правило: все твари Красного мира охотятся, ориентируясь на страх и звуки.

Щупальца были ресницами, плещущими в воздухе словно пара десятков тонких рук. Они крепились к тонким векам, полупрозрачными лохмотьями свисающим по глазному яблоку. А оно — о Господи, какое омерзительное! — упрямо каталось по полу, чтобы как можно быстрее оттащить меня ближе к гигантской руке.

— Шорох, помоги!

Ладонь слепо взметнулась под самый потолок и нависла надо мной чёрной тучей. Я прекратила биться в чудовищных силках и замерла от страха, глядя на неё и думая: если она опустится, раздавит меня в лепёшку.

Хрустальная помпезная люстра угрожающе закачалась: подвески бросили алые блики на стены и громко звякнули, когда рука небрежно задела их костяшками.

В тот момент Шорох налетел сбоку. Он спустил курок у своего пистолета: коричневая деревянная рукоять прокрутилась в руке, и Шорох спустил второй курок, и сгустившийся воздух из воронёных дул стал пулями. Одна бесшумно прострелила глаз сбоку, вторая оторвала длинную ресницу.