Сноходец

— Что — «да»? — прокричала она. — Это я на учёбу опаздываю или всё же ты?

Жить с обязательными людьми сложно и почти невозможно, но я справлялась уже который год.

— Пускай я, но, заметь, — не опаздываю, а всего лишь задерживаюсь.

Я встала и неохотно подошла к окну. Погода не предвещала ничего хорошего. Небо набухло дождём. В маленькой форточке, в которую с начала осени всегда сифонило, оно было совсем лиловым. Где-то вдали ворочались тяжёлые от сырости тучи. Ноябрь во всём своём великолепии — с червлёно-золотыми деревьями, с низким небом, с густым запахом земли и сырости в воздухе; сегодня, как и каждую осень, в подъезде будет сильнее прочего тянуть подвалом.

Я поплелась на кухню прямо в старой широкой футболке с беленьким котёнком, наклеенным на груди и уже потрескавшимся от времени и частых стирок, и захватила с полки книжку, чтобы почитать за кофе. Квартира у нас была маленькая. Ну впрочем, ты и сам всё хорошо помнишь. Несмотря на габариты, мы жили в ней вчетвером и не жаловались. Это сейчас людям зачем-то нужно собственное пространство и много места — может, чтобы быть подальше друг от друга? Это многое объясняет.

— Все уже ушли на работу, — охотно сообщила Ева и отпила свой кофе.

Она была уже собрана и просматривала рабочие документы, разложенные веером напротив. Я бросила книжку на стол рядом с ними. Да, мы с ней не два сапога пара, даже внешне — и то непохожи, что говорить про характеры. Родители шутили, что кого-то из нас явно подменили в роддоме. Что иронично, намекали совсем не на меня, я была копия отец — темноволосый, загорелый, веснушчатый. Не чета тонкой белокурой Еве.

В квартире было тихо. Где-то за окном проезжали редкие машины. Кухня хранила следы утренних сборов. Мамина немытая кружка из-под молока так и осталась стоять на столе. Отцовская, напротив, была в шкафу, как и положено. Я взяла свою кружку («Спасите дельфинов Черноморского побережья!» — жизнерадостно гласила надпись на ней и демонстрировала улыбчивую дельфинью морду среди бирюзовых волн). Заложила пальцем «Бессонницу» Кинга и загнув уголок странички, снова положила книгу на стол. Если б только Ева знала, что у неё на первой странице — библиотечный формуляр…

— А ты куда такая нарядная? — я насыпала кофейные гранулы, целую ложку, и наблюдала, как под струёй кипятка из чайника они растворяются в коричневую пыль.

У чайника был начищенный серебристый бок. В нём — я видела — сестра оторвалась от бумаг и фыркнула:

— Ты точно опоздаешь.

— Перестань. Почитать утром — святое дело, а уж если первая пара сама собой прогуляется… — я ехидно улыбнулась, посмотрев на неё через плечо.

Она недовольно нахмурилась и заметила, поправив в правом ухе красивую серёжку с крупным молочно-жёлтым янтарём:

— Странное у тебя отношение к учёбе.

— Это у меня странное? А ты вырядилась, будто на свидание собралась. Ты точно на работу поедешь?

Она опустила взгляд обратно, делая вид, что углубилась в документы. Ну как же. Я села напротив, осторожно поставила кружку на стол, чтоб не расплескать, и с удовольствием ощутила на лице обволакивающие клубы горячего пара.

— И платье-то надела, и украшения… а это разве не мамин браслет?

Ева быстро накрыла рукой большой медово-матовый янтарь на запястье, обрамлённый в серебро, и огрызнулась:

— Читай свои ужастики и не мешай.

— Так что, правда на свидание?

Она со вздохом захлопнула крышку ноутбука и чуть подалась грудью на стол. Пристально посмотрела мне прямо в глаза. Всегда так делала, с самого детства — и сейчас наивно полагала, что я оробею. Но после ночных гляделок с Шорохом меня вряд ли сможет смутить хоть чей-то взгляд.

— Не твоё дело, мартышка.

Это потому, что я родилась в год Обезьяны. Раньше злило, потом начала игнорировать, вот и сейчас пожала плечами:

— Как знаешь.

Она повнимательнее присмотрелась ко мне и пошла в атаку. Не зря говорят, лучшая защита — это нападение:

— Ты чего, ночью не спала?

— Ты такая ехидная, потому что сидишь на диете без сахара, — буркнула я.

— Ты такая бледная, потому что надо ложиться спать не в три часа ночи.

Строго говоря, она права… но мои привычки касаются только меня. Я же посещаю универ, сдаю сессии на отлично и хорошо, делаю, что надо, по дому.

— Я ложусь в три, потому что тоже имею право на свободное время.

— Ну конечно… — закатила глаза Ева. — И право на мешки под глазами имеешь тоже. Ты уже и так стала похожа на енота-полоскуна. Ладно. Пойду, чтоб не опоздать. На торгах лучше быть за час или полтора…

— И помочь Сергею Викторовичу с оформлением брошюры… — ехидно продолжила я, пока она не села на своего конька и не стала рассказывать о правилах ведения торгов.

— Соня! — процедила Ева, одёрнув несуществующие складки на юбке из костюмной ткани. — Лучше помолчи, пока не получила!

Подраться из-за ничего — это братья с сёстрами всегда за милую душу. Ты, наверное, не знаешь. Ты-то в семье был один. Любимый сынок. Серебряная ложка во рту. Все дела. Но вообще мы с ней всё делали без злости, если ты хочешь знать. Это обычное дело — пригрозить друг друга поколотить и даже не тронуть пальцем. Вот и Ева тогда быстро ополоснула чашку и ложку, бросила на меня взгляд с прищуром напоследок и сказала, очень укоризненно:

— Расчешись. Сидишь, лохматая, всё утро…

— Угу.

И вот я осталась одна. Покончив с нехитрым завтраком и прочитав с двадцатой страницы до сороковой, я убрала грязную посуду в мойку и взяла губку. Глядя, как поток воды в раковине медленно обтекал ладони и пальцы, я попыталась вспомнить, чем закончился сегодняшний сон, но ничего так сразу не вышло.

В коридоре скрипнула половица, я посмотрела в темноту.

— Ева?

Она не ответила. Наверное, уже ушла. Я сложила посуду в пластиковую сушилку на раковине и стряхнула пальцы от воды. Одной в квартире мне было не по себе. Всегда родные стены хранили шумы и шорохи, скрипы и вздохи сквозняка, и я заторопилась. Быстро умылась, стараясь не смотреться в зеркало, надела водолазку, жилетку и джинсы. Обула мартинсы и нацепила куртку, стараясь побыстрее убраться из дома.

Когда вечером он будет полон голосов моих близких, станет куда легче снова считать его родным. А пока он словно безмолвно наблюдал за мной.

Закрывая дверь ключом, я по инерции обернулась и посмотрела в коридор и в приоткрытую дверь своей комнаты. Там снова тихо скрипнуло, будто кто-то переступил с ноги на ногу. Поджав губы, я быстро вышла в подъезд и заперла дом.

И некоторые свои страхи в нём.

Ноябрьское утро смотрело в подъездные окна, мир снаружи был льдистым, сухим и серым. Я спешно спустилась вниз по лестнице, стараясь игнорировать аккуратную коричневую дверь на втором этаже старой сталинки. Когда миновала её, вылетела пулей в тамбур с залитым бетоном подвалом, и уже оттуда — бегом на улицу. Казалось, за мной кто-то шёл. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Я развернулась на пятках и посмотрела в подъездные окна, скользнула со второго этажа до пятого взглядом и выдохнула, понимая, что там никого нет.

А кого я ожидала увидеть?

Вся моя жизнь, если ты этого не знал, как бы делится на отдельные фрагменты, которые я дроблю по категориям «неприятно-страшно-жутко-кошмар».

Коричневая соседская дверь на втором этаже относилась к категории «жутко». С виду простенькая, вполне среднестатистическая, с хорошими замками, глядящая глазком прямо на лестницу, спускающуюся к почтовым ящикам.

Вспомнилось — отдалённо — неприятное, душное, отдающее в ноздри старушечьим запашком, и тут же развеялось, когда я отвернулась от дома.

Я двинулась за угол бодрым шагом, прошла вдоль гимназии, мимо полуразрушенного каменного забора с кованым чугунным частоколом между колонн и, про себя подпевая музыке из наушников, вышла на малооживлённую улицу, двигаясь к автобусной остановке.

Мой путь пролегал через большую постройку советского типа. Это был низко стелющийся в один этаж Дворец спорта с мозаичной фреской на стене, которая изображала метателя дискобола и атлетку. На серое здание я привычно посмотрела лишь мельком… но тут же взгляд зацепился за другое, буквально споткнувшись, и я встала как вкопанная, не дойдя до светофора метров пять.

На большой площади перед Дворцом стояло множество трейлеров с фургонами, из которых рабочие выгружали для монтажа яркие, красочные поддоны, основы для каруселей и пластиковых персонажей мультфильмов.

Установленные высокие ворота, не прикреплённые к хоть какому забору, были украшены большими желтыми буквами:

ЛУНА-ПАРК

Нахлынули детские воспоминания.

— Соня, смотри, Луна-парк приехал!

— Ого!

— Смотри, какие карусели!

— Пап, а может, сходим? Пап. Давай сходим!

— Только если ненадолго… и маме не говори.

Эхо собственного детского счастливого смеха отзвучало в моих ушах, пронеслось через годы, привезённое вместе с этими фургонами и каруселями. Я внимательно всмотрелась в аттракционы, спрятанные под грубые старые брезентовые чехлы.

На большие трейлеры, переделанные под «Дом ужасов» и «Комнату смеха» с кривыми зеркалами. На улыбчивую морду слона Дамбо, которого превратили в несколько одинаковых кабин и установили одного за другим на рычагах ржавой карусели.

Парк аттракционов должен дарить радость и улыбки. Здесь должно пахнуть сахарной ватой, сладким карамельным попкорном. Обычно слышен детский смех и восклицания взрослых, пулевые выстрелы в тирах и возгласы разочарования, когда становится ясно — большую игрушку уже не выиграть. Здесь гремит музыка, здесь жгут по вечерам бенгальские огни.

Это место, где из темноты на тебя смотрят созданные дарить радость и улыбки стальные чудовища, поскрипывающие старыми креплениями, соединённые винтами и гайками, ненадёжные, яркие и опасные, с намалёванными приторными улыбками. Ты покупаешься на всё это

хотя тебе с детства внушали: самые опасные люди — те, что улыбаются и предлагают конфеты или посмотреть на миленького котёнка, он вон там, в машине, не бойся, мы быстро

и садишься в пластиковое красное кресло, пытаясь крепче затянуть тоненькие ремни безопасности

куда менее безопасные, чем в старой отцовской машине.

Потом проходят дни, недели, и ты видишь статьи и заголовке в сети или газетах:

«В Ижевске на аттракционе «Луна» в летнем саду им. Горького ижевчанка 19 лет получила травмы, вследствие чего на её теле остались кровоподтёки. По её словам, при раскачивании фиксатор плохо держался на плечах, хотя должен плотно прилегать к телу и прижимать к сиденью во избежание любых травм и опасных ситуаций…»

Или:

«Сначала всё было в порядке: я много раз каталась на «Спелой вишне». Оператор опустил фиксатор и закрутил карабин, после чего запустил аттракцион. Я заметила: аттракцион начал раскачиваться, и сразу подумала — что-то идёт не так…»

Ещё пишут другое:

«Посетительница получила тяжёлые травмы головы и конечностей, не совместимые с жизнью…»

«В эти выходные трагически закончилось посещение нового Луна-парка в Казани. Подросток 14 лет получил смертельные ранения в 22:30 при посещении аттракциона «Солнышко». По непонятным причинам, он выпал из сиденья и упал с большой высоты. Врачи местной больницы отчаянно боролись за жизнь, но спасти так и не…»

«… врезалась в столб и нанесла увечья матери (47 лет) и сыну (17 лет). Инцидент расследуется, пока не удалось выяснить, каким образом вагонетка соскочила с рельс…»

У железа нет плоти и крови, но я читала однажды, что учёные обнаружили остаточную энергию в разных предметах.

Готова спорить, у каждого из нас есть своя «счастливая вещь» или талисман. Любимая футболка, в которой сдаёшь как заклятый каждый экзамен, даже если не учил. Или особые числа, которые приносят удачу.

Машина-утопленница бегает из рук вон плохо не только потому, что была неправильно починена: новые владельцы говорят, в салоне такого авто неприятно находиться. Кто-то слышит там запах смерти.

А вещи, снятые с покойников?

Любопытно, ту вагонетку, где уже была однажды пролита человеческая кровь, выправили молотком? По ней постучали со всех боков, куда пришёлся удар и остались вмятины, как на пнутой консервной банке, подкрасили красками поярче и поставили снова на рельсы аттракциона-убийцы?

Или то сиденье, с которого соскользнула в последний полёт девочка, так и катает других детей?

Красный свет светофорных глаз бликовал в лужах и на сером асфальте алым маревом. Я посмотрела в безразличные лица грузчиков, отбросила все мысли прочь и пошла дальше, чтобы показаться такой же безразличной, как они.

Потому что вспомнила свой сон.

Глава шестая. Квартира номер тридцать пять

— Хотя бы на третью пару ты пришла, — это была Смуглова: она недовольно убрала сумку с моего стула. — Что так?

— Решила порадовать нас своим присутствием? — а это — Жека Кривцов. Он лёг грудью на парту и придвинулся ко мне так, что обдал дыханием щёку.

Я деловито отодвинула его физиономию, уперев ладонь в гладкий мальчишеский лоб под каштановыми кудрями.

— Не лезь, — сказала Света, но я знала, что он ей ужасно нравится.

— На первые две пары какой смысл идти? Сдвоенная социология, — я фыркнула. — Так и так получим по зачёту, а по ДРЯНИ — экзамен…

Дрянью мы называли древнерусский язык. В расписаниях деканат сокращал его до ДРЯ, ну а дрянь прицепилась сама собой. Ведь взаправду более редкостной гадости найти для студента было невозможно. Продираясь через ошибки в написании слов и букв, подробно изучая исторические письменные документы того времени, дошедшие до нас, мы дружно желали, чтобы все до единой Берестяные грамоты были некогда сожжены в новгородском пламени, но чёрта с два — нашей задачей было изучать по ним фонетику, лексику и морфологию живого языка, существовавшего на территории Новгорода, Торжка и Старой Руссы. Старославянский с первого курса — и тот не казался таким жутким.

Дрянь, одним словом.

И от дряни этой деться было некуда.

Профессор Стеблева, Таисия Афанасьевна — и упаси Господи назвать её Афанасией Таисьевной, как неизобретательно дразнились все старшекурсники — прямая узкая женщина с прямоугольными очками на кончике носа и в неизменно мужского стиля чёрном костюме

иногда она сменяла его на праздничный серый в чёрную полоску

энергично вошла в аудиторию.

Едва за ней закрылась дверь, все смолкли. Мои одногруппники неохотно расползлись по своим местам.

Она прошла к кафедре, поставила на полку старую, видавшую виды коричневую сумку под крокодила и недобро посмотрела на нас сквозь очки. Они из-за солнца блестели так, что глаз было не видно.

— Лексикографические работы в области древнерусского языка.

Она всегда так: только зайдёт — и сразу без вступлений: ни привет, ни пока, говорит по теме. Мы уже к этому привыкли.

Третьекурсника филологического факультета после двух семестров древнегреческого, честно говоря, вообще трудно чем-то удивить.

— Лексикографические источники изучения исторического русского словообразования с одиннадцатый по шестнадцатый века были охарактеризованы примерным характером изучения письменности по сохранившимся и зафиксированным источникам…

Все склонили головы, быстро конспектируя лекцию. На задних партах пара человек резалась в «виселицу». Смуглова, как обычно, писала красиво и не успевала. Потом опять будет просить мой конспект. Жека за спиной скрипел ручкой так, что я почти слышала, с каким усилием он жмёт на бумагу. Айару, наша староста, строчила как пулемёт и вскидывала голову каждый раз, как заканчивала строчку, при этом с её короткого носа сползали очки.

— В качестве примера издания, единственно сохранившего лексику того временного периода, отметим словарь Срезневского, содержащего сведения не только о лексической, но и о словообразовательной системе древнерусского языка…

Ноябрьское солнце бледно светило в высокие пыльные окна. Аудитория была вся заполнена клубами этой воздушной, лёгкой пыли, парящей в столбах света. Со второго этажа были хорошо видны голые верхушки деревьев и кое-где — коричневые листья на чёрных ветках.

Таисия журчала и усыпляла; словари, Срезневский и деривационные системы плясали по странице тетрадки, и меня начало клонить в сон. Подперев щёку рукой и стараясь не уснуть, я уже гораздо ленивее водила ручкой по строке, и очень скоро слово «диахронический» скрючилось и уползло вниз…

— Не спи! — шикнула Смуглова и ткнула меня в плечо.

— Я и не думала, — зло шепнула я в ответ и встрепенулась.

Таисия расхаживала по невысокой ступеньке перед доской, где помечала узким, как она сама, почерком некоторые важные даты. Срезневский мне был глубоко безразличен, и как человек, и как будущая экзаменационная тема, но я прилежно записывала, изредка поглядывая на наручные часы.

Но даже при должном усердии от начала пары прошло только двадцать пять минут. Я устало потёрла лоб и снова подперла рукой щёку.

Таисия начала рассказывать, как этот самый Измаил Срезневский родился в семье профессора кафедры словесности древних языков и российского красноречия Демидовского училища высших наук. Какой кошмар. У парня совершенно не было выбора пойти по другой стезе. Таисия тут же добавила, что, когда мальчику было десять, отец его умер, но тут подключилась мать, и из Измаила начали лепить сначала литератора, затем философа, а уже после — языковеда… Бедолага.

Пока я и вся аудитория, кроме дотошной Айару, изнывала от скуки, профессор Стеблева попросила двух студентов закрыть окна жалюзи, а затем выключила свет. Сразу воцарилась тишина. Жужжащие накалённые лампы в круглых советских светильниках погасли, облупленная голубая краска в стенах нашего высшего учебного стала тускло-серой. Аудитория погрузилась во тьму, а мы — из полудрёмы в здоровый сон.

Профессор прошла в самый конец, к шкафам, постукивая каблуками старых ботинок. Несмотря на то, что они, и сумка, и костюм были, наверно, уже ровесниками Срезневского, Таисия держалась очень гордо и на очевидную свою бедность не обращала внимания — ни нашего, ни своего. Она усадила Клёвлову Машу, пухленькую и мало что соображавшую, за старый, советский ещё фильмоскоп, который иначе называли диапроектором. На доске показалась маленькая и размытая картинка.

Раздувая тонкие ноздри, Таисия велела Маше «сделать что-нибудь с резкостью» и прошла к доске.

Маша начала что-то растерянно подкручивать сбоку аппарата.

— Вы видите сейчас литографию Измаила Ивановича Срезневского, сделанную по рисунку его друга, художника Ванифатьева, в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году…

Айару сняла чёрно-белый портрет коротко стриженого брюнета с интеллектуальным лицом и жёсткой складкой рта на телефон. Смуглова откинулась на спинку стула, под партой пытаясь незаметно полазить в сети. А я прикрыла глаза.

Я чертовски устала и очень хочу спать. Всего на секунду просто сомкнуть веки, сделать глубокий вдох и выдох. Каждое слово Таисии звучало сначала громко, потом отдавалось эхом всё дальше и дальше от меня. Когда я просыпалась, голос снова был ясным и чётким. Это похоже на то, как слышишь звуки под водой и над водой.

Снимки сменялись, тени от них плясали на стенах. Мои веки словно силой смыкались. Я ощутила, что тело теряет вес, и вздрогнула, снова проснувшись.

Она уже поменяла картинку на какого-то бородача с проседью в усах и на висках. Это был тоже Срезневский, но постаревший на пятнадцать лет.

Пощёлкивание меняющихся слайдов убаюкивало, стрёкот фильмоскопа походил на сверчков, если не вслушиваться. Этот день давил и теснил меня, и я, прежде, чем совсем выключиться, почему-то подумала: сейчас мне приснится что-то нехорошее.

***

Знакомо ли тебе такое чувство, когда ты, засыпая и закрывая глаза, летишь во тьму, кружась и проваливаясь спиной вперед, с таким чувством, что падаешь в пустоту? От этого сердце замирает и подкашиваются ноги, и ты резко вздрагиваешь всем телом и открываешь глаза…

Просыпаясь уже не там, где заснула.

Я осмотрелась… где я?

Странное место для моих снов. Оно не похоже на те места, в которых я обычно бываю.

Мир вокруг залит солнцем, таким ярким, что свет режет глаза, и мне приходится часто моргать, болезненно щурясь и слепо глядя по сторонам.

Бескрайние зеленые поля бархатными холмами то поднимались к небу, то опускались. Голубой небесный купол покрывали белые ватные облака. Ветерок гнал их по небу, и тени падали на холмы. Зрелище — величественное, такой неописуемой красоты, что я невольно засмотрелась, разинув рот. Это всё очень похоже на что-то: но на что? Я затрудняюсь ответить на этот вопрос, хотя место кажется мне ужасно знакомым.

Я задумчиво иду вниз с холма, каждый шаг дается легко, воздух свежий и дурманящий, и я глубоко дышу полной грудью, понимая, что бодрость моя испаряется слишком быстро, и я просто пьянею от такого кристально чистого воздуха и сладковатого запаха свежескошенной травы.

Каждый раз бы мне такой красивый сон…

Я невольно содрогнулась, вспомнив остальные свои видения, чаще всего — с участием Шороха… и мне стало жутко не по себе. Даже как-то поразительно, что сегодня все так тихо и спокойно. Поразительно и подозрительно.

Я спустилась по холму и залюбовалась природой, а мозг механически отмечал: такие травы, и ни одного кузнечика, ни одной бабочки. Почему?

Вокруг тишина… В небе не летают птицы.

Я вспомнила, что в каждом кошмаре рано или поздно появляются свои законы, и, так или иначе, однажды, правда, с долгим опозданием, появляется Шорох. Опоздать он всегда любит. И где его каждый раз носит, интересно?

Тогда, прогуливаясь по зелёным холмам и живописным склонам, я задумчиво смотрела на несомненно прекрасную, но какую-то неживую, ненастоящую, пластиковую природу, идеально вылизанную, точно красивая картинка на заставке монитора… Вверх и вниз. Вниз и наоборот… Как гудят мои ноги.

Воздух уже не пьянил: дышать становилось тяжелее, и я утирала со лба выступившие капельки пота, потихоньку думая, как отсюда выбраться. Обычно сон прекращался сам по себе, когда я избывала какую-то проблему… находила дверь… или когда

в случае, если это кошмар

я испытывала весь комплекс профилактических мер по собственному испугу, которые регулярно заканчивались полётом во мглу.

Вдруг на вершине холма, на который я уже замучилась взбираться, что-то блеснуло. Что это может быть? Изумленная и озадаченная, я решила посмотреть внимательнее: ясно же видела, что на холме ничего нет. Мной овладел непонятный интерес, так что я немного ускорилась — и вдруг очень легко взбежала на холм по траве, замирая на самом подъёме от неожиданности.

Это что, зеркало? И впрямь, оно… Только что оно тут делает?

Большое, тёмное, гладкое, до кристальной чистоты натертое зеркало плоской, тончайшей черной линией вырастало прямо из-под земли и пока не отражало ничего: ни облаков, ни холмов, ни долины…

Странно это.

Я медленно подошла к зеркалу и обогнула его кругом, уверившись в том, что никакой точки опоры, кроме как холм, у этого волшебного отражателя нет. Любопытно было заглянуть в темные глубины и увидеть там что-то… что?

Меня манило и тянуло туда, и я, не особенно сопротивляясь, как по инерции подошла к гладкой поверхности и вгляделась в нее, слегка ошарашенная, поскольку там хоть и отражалась ожидаемо я, но… это была вместе с тем ни разу не я.

Не понимая, откуда взялось это твердое ощущение ложности отражения, я смотрела на своё точное отражение в темной поверхности — медленно подняв руку к губам и так же медленно опустив.

Я смотрела на тёмные волнистые волосы и растерянное лицо, на простенькое чёрное платье, в котором была вместо обычной одежды, на медленные, неловкие движения. И чувствовала, просто нутром чувствовала, что что-то здесь не то и не так.

Продолжая двигаться перед зеркалом, я никак не понимала, что же меня так смущает. И всё же, пусть на первый взгляд всё с ним было в порядке, я вдруг заметила подвох.