Сноходец

Пахло жимолостью и сладковатой пылью.

— У меня, кажется, беспричинное беспокойство, — пожаловался он жене, но та даже бровью не повела, — можем выйти на минутку?

— Сначала заберём паспорта, — сказала она и дождалась, когда неопрятная Мария за стойкой кончит своё дело. — И положим вещи.

Они с ней обменялись странными понимающими взглядами, и на миг Мише почудилось, что его заманили в ловушку. Он даже поёжился.

— Комната номер семнадцать, ваш номер — на втором этаже, — бегло сказала Мария.

Он едва это разобрал, хотя неплохо знал английский. Но сейчас торопливо кивнул, подхватил оба чемодана и понёс их вверх по дубовой лестнице: она была неуклюже воздвигнута прям тут же, под ногами, и бросалась в глаза в паре шагов от рецепции.

Девушка потеряла всякий интерес к новым жильцам и опустила голову: лицо озарил тусклый электронный свет смартфона, и она погрузилась в мир куда более привлекательный, чем реальный. Миша вздохнул и потащил чемоданы дальше.

Комната оказалась так себе. Стены выкрашены бежевой краской, но чище она от этого не стала. Полы также застелены коврами. На одной стене висел большой портрет старого индейца в профиль — такие обычно любят изображать на рекламах чего угодно, от подкопчённых колбасок-гриль до табачных изделий. Индеец, само собой, был в роскошной короне из перьев, спускающейся ему за плечи.

Напротив индейца была большая кровать. То, что она местами оказалась продавлена, видно невооружённым глазом — ну и пусть. Миша посмотрел на опрятный шерстяной плед и подумал, к чему он тут в такую жару. Он ещё не знал, что в Сере ночью чертовски холодно, так же, как днём — адски душно.

Ещё в комнате был большой деревянный тёмный шкаф, раскрывающийся настежь. Соня заглянула туда первым делом, резко открыв обе дверки, будто там кто-то прятался. В шкафу кроме пяти вешалок не висело на штанге ничего, и на полках было тоже совсем пусто. В углу стояло большое полированное зеркало, удивительно чистое для этакого гадючника. Такой же треклятый коричневый вентилятор, как и в холле, проворачивал воздух, стоило Соне щёлкнуть выключателем на стене. Пока Миша заглянул в маленькую ванную комнату, любуясь далёким от солидного ремонта простеньким душем и чистым унитазом, Соня удовлетворённо кивнула.

Словно всё, что видела, её не просто устраивало. Нет. Она была в восторге.

— Бога ради, — Миша вышел из комнаты и оперся о подоконник локтем, выглядывая в небольшое окно. Он не верил, что оказался здесь добровольно. — Где мы вообще остановились?! Что мы будем здесь делать?!

Соня всё ещё молчала. Эти вопросы были очень лишними: она не собиралась на них отвечать, во всяком случае, пока. Для ответов нужно время, а пока она планировала разобрать вещи, заполнить ими шкаф, умыться или вообще принять душ после пятнадцатичасового перелёта.

Миша сопел как бык и негодовал всё сильнее. Ему здесь было чем заняться. Он вытащил из чемодана большой серебристый ноутбук и захотел его зарядить. Переходник он, конечно, не взял, и ругаться начал только сильнее. Соня, глядя на то, как он корячится над розеткой, ухмыльнулась и словно впервые внимательно посмотрела Мише в лицо.

С момента как они поженились, он очень изменился. Прежде ей казалось, что он был совсем другой. Занимался академической греблей и любил воду. Он был улыбчивым, пусть и строил из себя взрослого, хотел казаться старше своих лет, хотя сам — сопля соплёй, не понимал ни черта в этом мире и не собирался ничего понимать. Теперь Соня думала, что это не зависит от Мишиного возраста, и что она в нём ошибалась с первого же дня. Он живёт с необъяснимым ощущением, что в этом мире всё подвластно его странной мелочной логике, что он спокойно может объяснить всё происходящее, что бы там ни творилось, и что у него всё прямо и ровно, как грёбаные рельсы. Без вариантов.

Соня так не считала. Но она вышла замуж за этого человека, и ничего изменить было нельзя. Притом она помнила, почему разумно ответила «да» на его вопрос, выйдет ли она за него, Михаила Володарского.

Она пошла с ним в местный загс за его солидно-спокойную улыбку, за

надменно-ласковое «Ну Сонечка…», когда он тянул это чуть гнусавя, чтобы придать голосу весомости. За отсутствие одиночества, за чувство плеча. А теперь, в Серу, в пятнадцати часах полёта от дома, она поняла, как её всё это достало, и буркнула:

— Лови.

Она кинула ему переходник. Миша среагировал поздно — как всегда — и тот стукнулся в грудь, а не упал в руки. Тогда Миша громко заканючил, совсем как дитя — неужели нельзя просто взять и подойти, ты же знаешь, как я терпеть не люблю, когда ты кидаешься…

Соня закатила глаза. Всё, что она могла сделать — порывшись у себя в багаже, взять свежее бельё, гель для душа, зубную щётку и сменную одежду. Под нытьё мужа она ушла в ванную комнату и хлопнула за собой дверью. Миша ворчать не перестал.

Посмотрев в зеркало в широкой коричневой раме — сама поверхность зеркала была очень небольшой — Соня вздохнула и растрепала рукой волосы, отведя тёмные пряди от макушки к вискам. Затем застыла. Очень заметно в гуще тёмных волос белел седой волос.

И ещё один. Она цокнула языком и ухватилась за него. Мерзавец!

Дёрг!

Волос оказался жёстче и плотнее остальных, и надломился в пальцах. Соня даже опомниться не успела. Она поднесла его к глазам

дьявол, это уже не первый седой волос!

и смыла в водосток, как что-то постыдное. Как след преступления. Как собственную смазку с рук в юности, когда очень возбуждена и мастурбируешь.

Она не думая расплела косу, которую заплела ещё в самолёте. Затем сняла джинсы, трусы и носки. Сняла футболку и расстегнула лифчик, освободив груди и посмотрев на себя в грязное зеркало так, словно видела впервые за много, много лет.

Как давно они были менее полными и большими? Сколько лет назад ей нужны были особые чашечки-обманки с поролоновыми или силиконовыми вставками? Она хорошо помнила, как приходила в магазин белья, кончиками пальцев касаясь красивых кружевных бюстгальтеров, понимая, что эти фейские наряды для её плоской груди слишком велики? Она задумалась и попыталась вспомнить, училась ли тогда в университете. Ну да. Ей было девятнадцать, и в тот год всё изменилось, потому что в её жизни появился мужчина — особый мужчина, с которым она очень похорошела.

На какое-то время.

Она включила воду в душе и шагнула под струю из лейки, омывая водой тело. Та словно обняла её за плечи, и Соня вздрогнула, потому что прикосновения напоминали его длинные пальцы.

Она вспомнила тот вечер. В гостиной громко играл телевизор: родители смотрели вечерние новости. Соне было четыре месяца как девятнадцать лет. За окном — промозглая сырость, она отогревалась в душе, потому что вымокла под дождём. Сестра только что вернулась с работы и жаловалась, что в спальне Соня опять зачем-то открыла настежь окно, и там теперь холодно, как в морозильной камере. Голоса заглушал тугой поток воды. И когда Соня откинула назад голову, затылок лёг на чью-то грудь — хотя она хорошо знала, на чью именно, но даже помыслить об этом боялась — и ощутила что-то тяжёлое и литое, скользнувшее у неё между ног.

От воспоминаний стало жарче прежнего, и она сполоснула волосы, а затем, чтобы отвлечься от мыслей, невозмутимо выдавила на ладонь немного геля для душа и начала намыливать тело. Но одного только вида хватило ненадолго. Она снова вернулась к тем же мыслям.

Она что, приехала сюда ворошить воспоминания, которые прятала в далёкую шкатулку памяти? Нет. Она приехала к нему, вот зачем. Чтобы найти его.

Вопрос жизни и смерти. Она не соврала Мише, когда сказала вот прямо так.

Соня умыла лицо водой, громко барабанившей по поддону. Сначала показалось, что вода стала слишком холодная. Затем котёл, который её нагревал, снова приступил к работе, и купаться стало приятнее. Соня сделалась вся глянцевая и блестящая, со стекающей по коже прозрачной водной плёнкой. Воспоминания откликнулись в её теле жаркой истомой. Она была напряжена, она не хотела сейчас быть одной. И только подумав, что могла бы пригласить к себе мужа, тут же отвергла эту мысль.

Пусть он и приехал с ней, но всё равно это было как будто понарошку. Соне казалось, что он остался там, в России — за спиной, со своей работой, с дурацким офисом, пленник двушки на восьмом этаже в шестидесяти квадратных метрах с видом на новостройки. Она снова умыла лицо и поняла, что это никуда не делось, а потянулось за ней чёртовым призраком даже в Серу.

Хотя она видела призраков страшнее в своей жизни, но этот почему-то пугал сильнее всех.

Она тонко вздохнула и, намыливая живот, остановила руку, вдруг спросив себя. Как давно у неё с мужем не было близости?

Она прищурилась и постаралась вспомнить. В последний раз это было около месяца назад на выходных, в ночь с субботы на воскресенье. Он тогда ещё сказал:

— Я хочу тебя. Сделаем это?

И она вздохнула так тихо, словно старалась подавить этот долбаный вздох, потому что… Потому что чего хотела бы по-настоящему — прикосновения нужных, правильных рук. Чужого хрупкого присутствия. Она ложилась в постель рядом с мужем, наперёд зная, как всё пройдёт. Сначала он всегда хочет ртом, и порой ей казалось, что она уже прекрасно изучила его пенис, но совсем плохо помнила лицо. По крайней мере, не так хорошо, как раньше. Потом он приступал к делу и начинал что-то шептать ей на ухо, и говорить, и даже пытался неуклюже шутить.

Миша постоянно болтал, когда ей хотелось тишины.

Досадливо кривясь, именно сейчас она ощутила, как под лобком наливается сладкая приятная истома, будто лежишь на пляже и млеешь под горячим солнцем, и вот такая, разморённая, ощущаешь кожей предчувствие яркой судороги в бёдрах, недостаточной для оргазма, но такой же сладкой и тянущейся из живота. Давно этого с ней не было.

Шум воды в душевой кабинке стал словно бы громче.

— Пшшшш, — пела она, ударяясь о кафельную плитку и поддон. Прикрыв глаза, Соня чутко прислушалась.

Омывая тело приятным потоком, вода шипела и шелестела, исчезая в водостоке с приглушённым рокотом, и вдруг зашептала в несколько голосов, сливаясь в единый белый шум. В абсолютной тишине душевой кабинки он стал главным звуком, проникшим под кости черепа, под кожу, в кровь. Белый шум и бессвязное шипение, пустота эфира — и нарастающий звон. Соня оцепенела.

— Соня… сон… сон… Сон… Соня… с-с-сон…

Ей почудилось, там, из слива, где исчезала маленьким водоворотом вода, кто-то шептал её имя. А потом что-то упало тенью за спиной и мелькнуло прямо здесь, в этой комнате.

Стремительно обернувшись, Соня бегло рассмотрела каждый уголок крохотной ванной и даже вздохнула, поняв, что здесь она по-прежнему была одна. Только белое полотенце на крючке чуть качалось, словно тронутое чьей-то рукой.

Глава вторая. Коридор в прошлое

— Я всё уладила, — сказала Соня за ужином и подвинула к Мише глиняное расписное блюдо с острыми куриными крылышками.

Всё было перчёным, приправленым, таким, что запах и вкус мяса не чувствовался — только острый перец и ещё что-то вроде сладковатой паприки. Миша поморщился и вынул изо рта маленькую тонкую косточку.

Куриный хрящик.

Почему-то в голову холодно вползла мысль о тонких детских косточках.

— Что именно?

— У нас встреча завтра вечером, — она сделала загадочное лицо и ухмыльнулась, очень довольная собой. — Я писала два месяца сюда, ты думаешь, впустую? Нет уж, дудки.

Он пожал плечами.

— Ты бы сказала, в чём дело, я бы тоже порадовался. Наверное.

— Вряд ли, — кажется, она не замечала, что курица перчёна так, что её буквально больно держать во рту?! — У тебя атрофировалось чувство радости за меня ещё очень давно.

— С каких это пор? — буркнул Миша.

Это было обидно. Чёрт, и к столу совсем не подали никаких напитков! Воды стакан — и то было бы хорошо. Миша с досадой осмотрелся.

— Водой острое запивать бесполезно, — объявила Соня, словно мысли читать умела. Миша нахмурился.

Да что за…

— Перец заливают молоком, так что закажи хотя бы кофе. Если уж тебе так жжёт.

— А тебе, хочешь сказать, нет?

Она хмыкнула, но промолчала, и Миша с ненавистью ковырнул сладкий картофель у себя в тарелке.

Он не понимал, почему его обычно спокойная весёлая жена ведёт себя как вылитая самодовольная стерва, отмалчивается или язвит. Он мрачно поднял на Соню глаза. В лёгком цветастом платье на бретельках она сидела у окна, кутаясь в шерстяную рубашку, и крутила в пальцах цепочку с пером. Словно только что заметив это, Миша нахмурился и кивнул:

— Что это у тебя?

— А? — Соня рассеянно вскинула брови.

— Говорю, что это такое?

Она пожала плечами и убрала под рубашку перо.

— Да так, — бросила она. — Подарок.

— Правда? Чей? — Мише было трудно в этом признаться, но его охватило раздражение. Кто-то дарит его жене дурацкие дешёвые цацки. Какая разница, казалось бы, но…

От кого это?

— Он у меня уже давно, — будто оправдываясь, сказала Соня и положила ногу на ногу.

Миша прищурился. Если решила объясниться, возможно, чувствует себя виноватой? Он протянул:

— Никогда его прежде у тебя не видел. Можно посмотреть?

— Нет. — Она прямо взглянула на него. В глазах у неё появился опасный блеск.

Он предсказывал в доме сильные шторма. С него начинались все большие ссоры у Володарских. Кажется, Миша нажал ей на больную мозоль, сам того не зная. Или ступил на территорию, куда ему ходу не было.

— Странно. — Только и сказал он.

Она сняла зубами с вилки курицу, прожевала и проглотила, даже не поперхнувшись. У Миши горели рот и мозг. Черепная коробка пылала. Он мог бы сейчас осушить целую речку, вот только ни одной достойной в этой пыльной местности не водилось. Вдруг он услышал, что Соня хмыкнула себе в тарелку, задумчиво подперев висок рукой.

— А что такого смешного?

— Я его ношу уже одиннадцатый год, — и она неприятно улыбнулась, подняв на мужа глаза. Он никогда не видел, чтобы она так улыбалась. — Хотя, что я от тебя жду? Ты не видишь ничего дальше своего компьютера. Из офиса, кстати, не звонили целых два часа. Это победа, Миш. Тебе надо срочно с ними связаться, мало ли что.

Миша с ненавистью ковырнул сладкий картофель у себя в тарелке.

— При чём здесь снова работа?

Она перевернула вилку вверх зубцами и постучала ею по столешнице.

— При всём. Возможно, задумайся ты об этом раньше, прозрел бы насчёт… многих вещей.

— Например, каких?

Она вздохнула и обвела взглядом потолок.

— Да всяких. Или хочешь сказать, в последнее время всё было хорошо?

— Я думал… — Миша растерялся. Он правда считал, что в его семейной жизни всё о’кей. Соня покачала головой и промолчала.

Они ужинали в местном баре, где кроме выпивки

2,17 доллара за Туборг, ну куда это годится!

предлагали ланчи и ужины. Вообще, местечко было симпатичное даже по мнению очень недовольного Миши. Оленьи и бычьи рога украшали стены. Между ними были развешены картины с вестерн-тематикой в простых широких деревянных рамах. На крючке висела чья-то шляпа. Глупо полагать, что её повесили ради смеха, так что это, скорее всего, тоже часть интерьера.

Большие кожаные кресла и уютные диваны обступали столы.

Кроме меню, Мишу здесь устраивало всё — даже вид из окон на парковку и ночную равнину. Даже публика, хотя она была очень разная: мужчины разной степени трезвости в баре, пожилая пара за соседним столом — эти тоже ужинали и были не слишком довольны едой. Хотя, кто знает, может это их постоянное выражение лиц.

Наконец, к Соне с Мишей подошла официантка и предложил аперитив — можно было выбрать безалкогольный или алкогольный напиток. Соня предпочла апельсиновый сок, Мишин выбор пал на вермут. Скривившись, его жена едва слышно шепнула, шевельнув пухлыми губами, сухими от жары, не спавшей даже вечером:

— Не пей, пожалуйста.

Но Мише было надо, правда надо: дома он даже не пригубил бы, а здесь был не дома, и согласно этой железной логике имел право. Подумаешь, вермут! Он трясся пятнадцать часов и слушал Сонино молчание, пусть это будет платой за всё дерьмо, которое с ним случилось здесь. И дома тоже. Дома…

Он поморщился и не стал вспоминать.

В стакане для виски ему принесли креплёное вино. До ноздрей донёсся горький запах полыни. Вдобавок с этим с подноса сняли лимонный сок. Миша сделал маленький глоток и удовлетворённо кивнул: один к двум разбавлен тоником, верная пропорция. Хороший вермут. Горло и рот обожгло, но уже приятно, не огнём, а теплом, спустившимся по глотке ниже в желудок. Он откашлялся, отставил стакан в сторону и хлопнул в ладоши, потерев их:

— Ну… так ты сказала, с кем-то договорилась. Интересно, по поводу чего? — и отпил ещё.

— По поводу встречи, — прохладно сказала Соня и процедила через плотно сомкнутые челюсти свой сок.

Она чувствовала себя синим китом, у которого вместо зубов — настоящая щётка, китовый ус, и он цедит, цедит сквозь него криль и планктон, этакая туша, парящая в бесконечных глубинах океана.

— Господи, неужели нельзя сразу всё выложить? Обязательно клещами тянуть? — протянул Миша и отпил глоток.

С каждым таким глотком он становился всё увереннее в себе. Полёт и жара его вымотали, он пьянел быстрее обычного.

— Его зовут Аарон Крапчатое Крыло, — сказала Соня и отставила стакан, стукнув им по столешнице. — Тебе это о чём-нибудь говорит?

Мужчина, вот о чём говорит. И имя у него странное. Господи, неужели индеец?

Миша поморщился и залпом допил весь вермут, иначе рассмеялся бы.

— Крапчатое Крыло, — невозмутимо повторил он и ухмыльнулся. Рот раздвинулся в широкой улыбке. — Не-а.

— Что я и твержу.

Она взялась за вилку. Муж напротив в своей любимой

как она ненавидела её!

клетчатой рубашке взял из маленькой глиняной миски, расписанной оранжевым и синим, горсть солёного арахиса. Когда мимо прошла официантка, с акцентом попросил повторить аперитив.

За окном тем временем пошёл дождь, как и предсказывал утром таксист. Хотя нет, не просто жалкий накрапывающий дождь: целый ливень! Миша развалился на стуле с вермутом и, посмеиваясь, смотрел на жену, бледную как никогда.

— А мне тут тоже дадут какое-нибудь дурацкое имя?

— Не смешно.

— Ты что, очень смешно! Обрядимся в перья, покурим трубки мира, что там ещё ты хотела…

— Да что ты обо мне знаешь, — сказала вдруг она со странной досадой.

Он только хмыкнул:

— Всё.

Она вскинула брови:

— Вот как?

— Именно, — кивнул он и скучающе поболтал остатки вермута в стакане, даже не глядя на Соню. — У тебя тридцать седьмой размер ноги, ты любишь горячий кофе и терпеть не можешь, когда на столе накрошено, а ещё бываешь форменной психичкой.

Усмехнувшись, он отпил свой алкоголь. Соня кивнула:

— Продолжай.

Глаза были холодными и зелёными, как кислый дачный крыжовник, но его понесло. Вермут, перелёт, десять лет брака и, кажется, катастрофа на работе с опозданием в пятнадцать часов доконали его, и он правда продолжил, чувствуя странную слабость в пальцах рук:

— Ты коллекционируешь свечи и никогда их не жжёшь. Меня это, честно говоря, бесит. Год назад отощала, как дворовая кошка, но к врачу не идёшь, что ты, это выше тебя, Софья Владимировна. Ну или ты просто боишься, что он тебе скажет что-нибудь неприятное. Ты не пьёшь алкоголь. В том месяце ты потратила на новую посуду восемь тысяч, ума не приложу, нахрена — готовишь ты так себе. У тебя на лобке родинка, и ты царапаешься, когда кончаешь: один Бог знает, зачем. Это вообще-то неприятно.

— Я в такие моменты о тебе не особенно думаю, — холодно сказала она.

— Ты ни в какие моменты обо мне не думаешь.

В голосе засквозила обида. Он вообще-то редко пил и напивался, Соня могла по пальцам одной руки посчитать, сколько было раз, когда от него могло пахнуть алкоголем — притом он был стеклянно трезв. А вот сейчас пьянел.

Этот взгляд — ухмыляющийся и задорный, когда трын-трава всё вокруг и гори оно синим пламенем, хотя наутро впору молить о пощаде — Соне был незнаком.

— Мне иногда кажется, что ты меня больше не любишь. Я говорю: на работе аврал, но ты — нет! Не слушаешь. Ты никогда меня не слушаешь. Не идёшь мне навстречу. Помнишь все совещания? Как ты их называла?

— Бездарная трата времени, — Соня сложила на груди руки.

— Вот-вот. А я когда-нибудь так относился к твоей… — он поморщился. — …работе?

— Всегда, — пожала она плечами. — Да-да. Что, не ты один такой непонятый? У меня к тебе тоже есть претензии. Хотя это всё такая мелочь. Чхать я хотела на эту работу с высокой колокольни, Миш; не это меня сейчас волнует, и не твои офисные перипетии. У меня и без того проблем хватает, ты ещё…

Она чуть не брякнула: свалился мне на голову, но у Мишки был и без того жалкий вид, так что она вовремя прикусила язык.

— Что? — переспросил он мрачно. — Ты ещё — что? Договаривай. Какие у тебя могут быть проблемы, м? Вот я приеду с незаплари…

Короткий вздох. Он же не мог перебрать так быстро, с двух стаканов вермута?

— С незапланированного отпуска. Тогда да. Ты меня дома вообще недели две не увидишь.

— Как будто что-то изменится, — заметила она и снова с тихим стуком перебрала ногтями по столешнице.

— Значит, мои проблемы тебя не касаются? — он спросил с вызовом и откинулся на стуле. — Ладно. Тогда валяй, расскажи о своих. М? Что у тебя стряслось такого, что ты как в задницу ужаленная полетела аж в Штаты?

— Призраки прошлого, — туманно ответила Соня и отвела глаза.

Муж хохотнул и стукнул пустым стаканом по столу. Соня даже не вздрогнула, а вот пожилая пара на них обернулась.

— Призраки прошлого?! Ты так прикалываешься? Сонь, какие призраки, если у тебя до меня нет никакого прошлого. Ну то есть…

Он запнулся. Думал, бежит к любовнику? Думал, на всех парах хочет выдернуть себя за косичку, как барон Мюнгхаузен, из брачного болота? Держи карман шире, жена просто поехала умом. Призраки прошлого. Да что там было-то, в этом прошлом? Он её знал как облупленную и снисходительно сказал:

— Давай, расскажи мне всё, ну же. Муж и жена — одна Сатана. И в горе, и в ра…

— Прекрати, не заканчивай, — скривилась Соня, — в нашем случае всё слишком однобоко, и мы пребываем только в твоём горе, печали и унынии.

Она взяла салфетку в руки, принялась перебирать её. Хотелось смять и разорвать на тонкие полупрозрачные лоскуты, а затем резко встать, шаркнув ножками стула по дощатому полу, и выйти вон отсюда, навстречу завтрашнему дню и той встрече, которую она ждала так долго.

Но за окном лил дождь. Он стучал и бился в окна, пытался ворваться внутрь. Дождевые потоки стекали по стёклам. Снаружи было так погано, что она бы не стала выходить туда ни по одной из причин.

В конце концов, кто здесь им помешает? В родном городе, в нормальной жизни, оставшейся позади, у них не было времени и желания обмолвиться даже словом по поводу всего творящегося дерьма, и там Миша не хотел слушать. А вот здесь сам просил об этом. Так что кто её остановит? Старички, решившие насладиться ужином? Официантка? Бармен, небрежно протирающий пыльной тряпкой стаканы?

Кто?

Соня опустила глаза и небрежно сказала:

— Я могу всё рассказать, но для этого тебе надо будет вспомнить, что случилось одиннадцать лет назад.

Она замолчала. За столом воцарилась пауза. В воздухе продолжала играть тихая лёгкая кантри-музыка, до них доносилось металлическое звяканье вилок и ножей о тарелки. Миша несколько раз непонимающе моргнул.

— Один… — начал он и запнулся. — Сонь, ты сдурела? Давай ещё Меловой период вспомним.

— Если надо будет.

Она смяла салфетку в кулаке. Смелости пришлось набраться, потому что снова воскрешать всё это в памяти было не по себе. И потому что небо рыдало навзрыд, и было страшно до мурашек, и не хотелось снова погружаться во всё, что произошло, хотя она знала: это неизбежно. Соня так и не смогла признаться себе, чего боялась больше: правды? Или того, что она принимала много лет за правду?