Сноходец

Тварь омерзительно завизжала, так громко, что у меня запросто могли лопнуть барабанные перепонки.

Пока крик взвился под потолок эхом, Шорох налетел на меня и схватил в охапку. Рывок! Он был силён, очень силён, но маленькая тварь, даже раненая, оказалась сильнее. Она упорно волочил меня следом за собой, брызгая кровью во все стороны. За ней оставался широкий полосящий след. Ресницы поползли всё выше по моим ногам, от лодыжек до колен, и сжали их так, что я взвыла от боли. Казалось, мне дробят кости.

Ещё рывок! Шорох не сдавался. Я вцепилась ему в предплечье:

— Тяни!

Он рванул снова, упёрся ботинками в пол. Скрипнули подошвы его ботинок. Под рукавом куртки мышцы стали тугими и жёсткими. Шорох шаг за шагом начал отступать назад, и вот уже глаз поволочился за нами, буксуя на месте и не желая отпускать меня. Меня — свою добычу.

Воздух взвихрил мне волосы, будто бы откуда-то здесь, в стоячем воздухе, взялся порыв ветра. Всё случилось за миг: я только успела задрать подбородок вверх и крикнула:

— Берегись!

БАМ!

Рука упала туда, где секундой назад стоял Шорох. Он отпустил меня и бросился вбок, рухнув в груду перевёрнутых колченогих стульев. Ладонь поднялась снова, впечатавшись в паркет, и оставила в нём воронку от удара. Поднялся страшный грохот.

Ресницы яростно заплескали уже по бёдрам. Перекрутились в жгуты, впиваясь в плоть. Я была уверена, останутся розовые припухшие следы, как от верёвок, но это пустяк, главное — выбраться отсюда!

Шорох кое-как встал из-под груды стульев, нашарив выроненный пистолет. Второй он крепко сжимал в руке.

— Сверху! — прокричала я, отчаянно извиваясь.

Глаз притянул меня ближе к себе, точно змея, опутывая ресницами. Зрачок сузился, стал крохотной точкой — а затем резко расширился до крупного шара размером с мою голову. Тогда из него хлынул малиновый поток света — хлынул и ослепил меня.

Последним, что я видела, был Шорох. Он отскочил назад и попятился, лишь на пару мгновений опередив ладонь, готовую прихлопнуть его, как муху. Шорох ловко перемахнул гигантское запястье оттолкнувшись от него рукой. Его чудовищно большая пасть застыла в оскале. Он на бегу прицелился.

В эту секунду мир утонул в багрово-малиновом цвете.

Яркая пелена озарила моё лицо, затопила сознание, уничтожила и очистила всё, что было в голове, заменив страх и панику на кроткую пустоту и оцепенение.

Сон, это всего лишь сон. Помни об этом.

Свет говорил со мной множеством голосов, перекликался в ушах и в черепной коробке, убеждая:

расслабься и прекрати дёргаться. Ты просто спишь, а во сне тебе нужен покой.

Шорох дрался молча. Я слышала топот ног — его ног, и протяжный хищный визг.

Шумели так далеко. Звуки доносились как из-под одеяла. А может, так оно и есть?

Может, я действительно просто лежу в своей кровати в попытке проснуться?

Рывок. Кажется, он отстрелил ещё одно щупальце-ресницу. Тело придавило странной тяжестью, я вытянула руки — слепо, потому что свет всё ещё сиял прямо перед глазами.

Вытянула — и упёрлась ладонями в широкую мягкую грудь.

— Шорох, пять минут… — простонала я, не желая просыпаться. Он подхватил меня на руки. Понёс куда-то.

Зачем? Я же не хочу просыпаться!

Одной рукой удерживая меня под ягодицы, он вытянул вторую, сжимая в ней обрез. Малиновый свет, озарявший мне лицо, погас. В голове и во взгляде прояснилось, и я озадачено посмотрела, как Шорох мотнул головой. Мстительно, непримиримо.

Не будь он нем, сказал бы что-то напоследок — жёсткое, язвительное, крутое.

Но он лишь крепче перехватил меня, вжимая себе в плечо и грудь, и отступил к двойным дверям, испепелив взглядом глаз прежде чем выстрелить в него — прямо в узкий зрачок.

Мне почудилось, он прострелил его насквозь. Зал огласил вопль. В окнах дрогнули стёкла, под потолком заметалась ослепшая гигантская рука.

— Она сейчас нас размажет по стенке! — взвизгнула я.

На бегу Шорох пригнулся, и над головами рука махнула с такой силой, что могла бы с лёгкостью сделать из нас два мокрых пятна.

Шорох мельком взглянул на глаз. Тот яростно атаковал поваленные стулья — вслепую расшвыривал их в стороны, и шарил по полу и портьерам дрожащими чёрными щупальцами. В итоге, уцепившись за стену, он подтянулся и пополз выше под потолок, похожий на большущую чудовищную улитку.

А если он упадёт нам на головы сверху, что будет тогда?!

— Надо выбираться отсюда! — крикнула я.

Шорох кивнул. Уклоняясь от взмаха огромной руки,

она била вслепую, с каждым разом воздух разрезало с таким свистом, что ветер подымал мне волосы, как при урагане

бежал к единственному выходу — к двойным тяжёлым дверям в другом конце зала.

В воздухе пахло кровью. Рука, просунутая в окно, нетерпеливо попыталась снова нас схватить, ориентируясь на звук — бесполезно. Шорох ловко перескочил через груду поваленных стульев. Откуда их здесь столько появилось?! В тот самый миг, как он сделал это и толкнулся ладонями в запертые двери, от пола и до потолка зал наполнился аплодисментами.

Издевательски громкими, мать их, аплодисментами. Будто десятки людей хлопали нам, как в театре.

Шорох медленно обернулся. По быстрой тени на чёрном лице я видела: это его задело.

Рука нависла над нами багровой тенью. Ещё немного, и она нас схватит. Что будет потом? Я не знала: стараниями моего немого защитника, я никогда не умирала в Красном мире, но помнила, как однажды сотнями голосов через радио Шорох прошептал мне в уши:

— Сгинешь здесь — не проснёшься больше никогда…

Что страшнее? Стать заложницей вечно страшного Красного мира или безвозвратно исчезнуть? Я не уточняла, да и мне никто не разъяснял.

Я схватилась за дверь и отчаянно царапнула полотно ногтями: в ней остались только дырки для ручек, самих же ручек не было. Проклятье!

— Ты в курсе, что дверь заперта?! — взревела я.

Шорох даже не отреагировал. Он пристально следил за подкравшимся к нам глазом на потолке, подобравшим свои щупальца-реснички перед атакой.

А потом случилось сразу две вещи.

Рука метнулась навстречу нам: вместе с ней от стены оттолкнулся и глаз. Он хлестнул щупальцами в воздухе, словно желал накинуть петлю на шею Шороху и вздёрнуть его к потолку.

На короткий миг моё сердце перестало биться. Всё тело охватило оцепенение. Шорох толкнул меня вбок и спустил оба курка пистолетов, которые успел вынуть из кобуры. Из чёрных дул закурился тонкий дым, истаял в воздухе и растворился, а глаз дёрнулся в воздухе и тяжело, сочно шлёпнулся на пол шагах в двух от нас.

Я рухнула на паркет, ударившись бедром и плечом. Мир стал грязно-алым — и спустя секунду рука врезалась в двери и разбила их в щепы, заставив меня взвизгнуть и закрыть голову руками от обломков.

Шорох успел увернуться, а затем вскочил на ноги и метнулся ко мне.

Вперёд, вперёд!

Он схватил меня и поднырнул под огромной рукой, остервенело сжимавшей дверное полотно, вырванное из петель. Пока она, как голодная змея, глотала свою добычу в слепых поисках нас, мы выскочили в красный коридор и обнаружили, что он здесь не один.

Их — целое сплетение.

— Чёрт подери, — брякнула я, замирая плечом к плечу с Шорохом. — Как же мы отсюда сбежим?

Он уверенно повёл меня за собой. Мы шли быстрым шагом: повернули за угол, оставив зал и чудовищную руку позади. Мы перестали слышать стоны, которые издавала гибнущая древесина. Нас снова захватил безжизненный вакуум Красного мира.

— Мне здесь не по себе, — поделилась я с Шорохом.

Он криво ухмыльнулся.

«Да-да. Будто где-то в этом дрянном месте тебе может понравиться» — словно говорил он.

Коридоры были похожи на кишки огромного монстра. Пахло здесь неважно. Покосившиеся портреты и натюрморты на стенах были пусты, лишены лиц, предметов и красок, да и сами стены, пошедшие трещинами и червоточинами, заливались струйками чёрной крови.

Что-то дрогнуло под нашими ногами. Что-то сказало «крррррак» над головами. Шорох забеспокоился и крепче сжал мою руку. Пусть его ладонь была холодной, но я торопливо семенила за ним. И пусть он часто пугал меня одним своим видом, но я не могла убежать от него.

Когда перед тобой встаёт выбор между страшным и очень страшным, ты выбираешь меньшую из зол.

— Где здесь выход?

Дверей не было, ни одной. Мы быстро шли вдоль стен, чувствуя, как коридор качается и шевелится под ногами. Нас будто проглотила огромная змея. Шорох перешёл с шага на бег трусцой, и я похромала за ним, тихонько потирая ушибленное бедро.

Я узнавала эти коридоры. Когда-то давно я была здесь: после семи лет в музыкалке, класс фортепиано, в одном из кабинетов я сдавала экзамен, сидя за старым чёрным роялем. Я вспомнила этот паркет и эти стены. Сливочно-жёлтую краску. Коричневый отциклёванный пол. Круглые дешёвые люстры над головой — остались целыми ещё с советских времён, правда, часть плафонов уже разбита. Но здесь не было ни одной двери, и сам коридор, запущенный и длинный, казался кишкой навытяжку.

Желудком чудовища.

Вдруг что-то в отдалении мелькнуло красным. Шорох встрепенулся и припустил бегом: я за ним. Дыхание с хрипом вырывалось из груди, я больше не могла бежать. Казалось, если сделаю ещё хоть один шаг — упаду! Но Шорох упорно волочил меня за собой. А когда я увидела прорубленную в стене дверь, единственную дверь, залитую багровым, открылось второе дыхание.

Была проблема: коридор удлинялся по мере того, как мы приближались к двери. За нашими спинами с громким хлопком разбилась люстра, затем другая. Коридор канул во тьму, но мы быстро выбежали из неё и пустились дальше.

Бах!

Это грянул ещё один стеклянный плафон.

Бах! Бах!

По пятам лампы на потолке лопались, обжигая наши спины калёной тьмой. Она наползала, совсем как живая, на стены. Я обернулась и увидела, что коридор за нами скрутило в тугую спираль. Пол под ногами тряхнуло.

Дверь была пусть ненамного, но ближе.

— Не останавливайся! — прокричала я, задыхаясь. — Беги!

Шорох мотнул головой. Коридор заволновался, как море при шторме, и тогда он снова сжал в руке свой пистолет. Он взглянул назад.

Тьма завопила на разные голоса: там были и детские, и женские крики, и карканье старух, и мужской вой. Не целясь, Шорох выстрелил, и голоса захлебнулись монотонным гулом:

— З А Ч Е М В Ы Б Е Ж И Т Е Л У Ч Ш Е О С Т А Т Ь С Я З Д Е С Ь Н А В С Е Г Д А Н А В С Е Г Д А Н А В С Е Г Д А…

Что-то отделилось от пола и потолка и протянуло за нами десятки рук. Внутри стен забарабанило множеством кулаков. Из своего заточения те, кто когда-то был заточён здесь, намеревались выбраться, чтобы утащить нас с собой. Сделать частью страшного коридора. Поселить под слоем штукатурки и краски.

Дверь была всё ближе. Она алела прямоугольником почти перед глазами. Добежать до неё было трудно: лёгкие горели, будто их подожгли из зажигалки.

Шорох сцапал меня на руки.

— Я не…

Он рванул вперёд. До двери — всего несколько шагов.

-… брошу тебя здесь…

Я знаю, что это не так, и каждый раз покидаю, оставляя сражаться с моими ночными кошмарами.

Сегодня против него — целый живой коридор.

С потолка что-то густо потекло на пол. Слюна? Желчь? Шорох увернулся от мутной огромной капли.

Ещё рывок. Ещё.

— Я тебя не оставлю!

Он не слушал и не спрашивал. Подлетев к двери, молча разжал руки и толкнул меня в спину.

— Нет!

Я начала падение в беспробудный красный колодец, оставленная своим защитником. Я знала, что пробуждаюсь. Там, из ниоткуда, донёсся влажный многоголосый шёпот:

— Она придёт с-снова…

Счёт от десяти к одному всегда помогал проснуться. Красный калейдоскоп вертелся, будто я была Алисой, упавшей в кроличью нору.

— Десять.

Колодец сузился.

— Девять.

Он стал узким и тесным, как кольцо.

— Восемь.

Мир разделился на чёрное и алое. Два цвета — и больше ничего.

— Семь.

Из пустоты начали проявляться первые очертания знакомых предметов. Я падала вверх — в этом не было логики, во всяком случае, в Красном мире.

— Шесть.

Я едва угадала, как выглядит моя кровать.

— Пять.

И дверцы шкафа, распахнутые настежь.

— Четыре.

Колодезная дыра наверху завращалась быстрее, сжимаясь, как желудок при желчной судороге.

— Три.

Короткая вспышка света заставила зажмурить глаза.

— Два.

Меня ударило о стену, припечатало бедром обо что-то острое. Некстати мелькнуло, что будет синяк.

— Один.

Мир завращался и схлопнулся. Меня крюком подцепило под живот и потащило вверх. И там, немилосердно швырнув на кровать, наконец стихло, смолкло и оставило в покое.

Я тревожно села в постели, затем обернулась к шифоньеру.

Как и каждый раз наутро, дверцы сами по себе медленно закрывались, словно створы в сказочный ларец. И после, погасив сияние Красного мира, двери захлопнулись с громким стуком.

Там, за ними, остался тот, с кем мы начали долгий путь. Тот самый, что привёл меня сюда.

Глава пятая. Луна-парк

Кап… Кап… Кап…

Медленно подкапывал кран в ванной комнате.

Капли тихонько стучали в стертую и некогда белую эмаль, убаюкивали, успокаивали.

Кап… Кап… Кап…

Веки смыкались, сон приходил, как я ни старалась его отсрочить.

Снаружи шёл дождь, ветер не беспокоил кроны чёрных тополей.

Кап… кап… Кап… Кап… Кап…

Медленно подкапывал кран в ванной комнате. Капли тихонько стучали в стертую и некогда белую эмаль, убаюкивали, успокаивали.

Кап… Кап… Кап…

Веки смыкались, сон приходил, как я ни старалась его отсрочить.

Снаружи шёл дождь, ветер не беспокоил кроны чёрных тополей.

Кап… кап… кап…

Неполная Луна смотрит в окно, то прячась за темными тучами, то снова показываясь. Я лишь прикрою глаза. Это ненадолго. Моего лица коснулся алый свет, знакомо скрипнули старые петли. Шкаф медленно открылся, разговаривая с тишиной на все лады скрипом старой древесины.

Я и сама не заметила, как окунулась в вязкую, мягкую полутьму, удобную, как тёплое одеяло. Каждая клеточка тела расслабилась, и, отпустив сознание, я наконец по-настоящему уснула.

Во сне был пасмурный, серый день. Я шла куда-то по заросшей дороге, сперва — без цели, осматриваясь и не видя в густом тумане никаких очертаний и не задаваясь вопросом, отчего.

Во снах непроглядный туман был частью Красного мира, словно кто-то незримый, какой-то глобальный интеллект или жестокий бог здешнего места моделировал реальность, позволяя мне приглядеться и привыкнуть. Это как необходимая фора игрокам в прятки, когда тебе дают нужный счёт на двадцать, в ходе которого более могущественный, чем ты, вóда, позволяет спрятаться под кроватью. Наивный выбор.

Дорога поднималась вверх и опускалась вниз, снова и снова, точно я шла с холма и поднималась в холм, пока из ничего не выплыли вересковые пустоши. Где-то вдали в тумане пролетел белый воздушный шарик — и исчез, подавшись вверх и, словно маленькая сияющая точка, осветив собой высокие жилые дома, похожие на скалистые стены каньона. Окна в них были темны и безжизненны, и сами они выглядели как театральные декорации. Толкни — и рухнут.

Я опустила взгляд и впереди уловила движение. Враз весь туман раздвинулся, точно это сделали чьи-то гигантские руки, и передо мной открылся раскинувшийся Луна-парк.

Мерцающие огни аттракционов и каруселей в тумане было совсем не видно, но сейчас, когда он отступил, они вертелись и сверкали, ярко и маняще, как новогодняя гирлянда. Колесо обозрения медленно вращалось, катая посетителей, желающих осмотреть окрестности с высоты. Летающие слоны — пластиковые и улыбчивые — то подымались, то опускались на рычагах, плавно, как по волнам. На большой и яркой платформе, украшенной крупными жемчужинами, силуэтами дельфинов, крабов и морских коньков, сталкивались большие перламутровые раковины, в которых весело визжали гости.

Я задумчиво посмотрела на аттракционы. Хотела бы я посетить хоть один?

Но пока эта мысль возникла у меня в голове, я уже оказалась вместо пустоши у ворот, где меня встречала дама с пуделем и в клоунском носе, а также маленький Пьеро.

— Один билет до Луны без обратно, — проскрипела дама и выдала мне пустой листочек бумаги.

Я повертела его в руке: он был абсолютно чистым, маленьким, наподобие визитки.

На билете должно быть что-то написано, здесь же ничего нет.

— А… — я попыталась спросить у дамы, но она лишь быстренько отвернулась и принялась в пустоту предлагать новый билет.

Чик! И билетик взяли из её рук, а дальше он словно сам по себе поплыл в сторону аттракционов.

Ну что ж, тогда и мне пора туда.

Повинуясь странному желанию прогуляться по парку, я, как и всегда, в любом сне, чувствовала, что действую по заранее предписанному сценарию. Словно за меня всё уже предрешили, и раз уж я здесь, то не стоит терять такой возможности, чтобы…

— Прокатитесь на аттракционе «Царство Посейдона»? — спросил у меня высокий человек, прячущий лицо под шляпой. Я поморщилась.

— Я не очень хочу, спасибо…

— Чтобы кататься, нужна пара, — продолжил он. В его голосе чувствовалась улыбка. — У вас есть пара?

— Нет, я одна, — я хотела уйти, но странным делом позади меня возник и захлопнулся турникет.

Я растеряно заозиралась, и невесть откуда взявшаяся позади очередь — очень длинная очередь, вставшая колонной — вдруг начала недовольно ворчать и роптать.

Странные безликие люди, показавшиеся мне слишком одинаковыми на вид.

— Пройдите и сядьте, ракушка номер четыре, — настоятельно посоветовал «шляпа».

Я придержалась рукой за металлический блестящий поручень и шагнула наверх, на подбитую железом платформу. Это только с земли она казалась невысокой, по сравнению с парящим Дамбо или колесом обозрения. На деле же, отсюда был виден практически весь Луна-парк.

Раковина номер четыре стояла ко мне развёрнутой задней частью, и пришлось обойти её и втиснуться между неожиданно тесно прилегающей ручкой и сиденьем из потрепанного яркого пластика, закрашенного перламутром. Мне пришлось вдохнуть поглубже и втянуть живот, чтобы упасть в кабинку, больно ударившись о жёстко сиденье. Потерев поясницу, я проворчала:

— Кто только придумал такие узкие констру… а-а-а!

Чёрный силуэт рядом со мной — откуда он взялся, кабинка была пуста?! — молча отшатнулся и вжался спиной в другую часть сиденья. Готова поклясться, его здесь секундой назад не было! Но спустя ещё мгновение я облегченно выдохнула, и испуг перестал сдавливать горло.

— Шорох! — простонала я, держась за грудь. — Мерзкий ты засранец… ты как здесь очутился? Обязательно было так меня пугать?

Шорох развел руками. Его физиономия приобрела крайне удрученное выражение. Вечный оскал клыкастой пасти, словно парящей в черноте капюшона на месте губ, кажется, и тот поугас. А красные глаза, что светились не хуже лампочек над головами прохожих, трагически сощурились.

Шорох всем своим видом показывал, как он сожалеет.

Вот ни грамма ему не верю.

Он любит эффектные появления.

— Я решила прокатиться, а ты чего забыл?

Он бодро похлопал по поручню и продемонстрировал, усевшись поудобнее и вальяжно раздвинув ноги, ремень безопасности, уже застёгнутый на талии, а затем по-свойски закинул одну руку мне на плечо.

— А, да, — вспомнила я слова работника Луна-парка, — для катания нужна пара.

Довольный Шорох кивнул, подтвердив мои догадки. Тем временем, из громкоговорителей заиграла бодрая старомодная музыка, и карусель под нами дрогнула.

Шорох спохватился, торопливо застегнул на мне не внушающий доверия, ветхий и местами перетёртый ремень безопасности и озадаченно округлил глаза, когда поручни с лязгом больно упали всей своей тяжестью нам на колени, автоматически лишая возможности встать и уйти.

Или сбежать.

Мы с Шорохом молча переглянулись. А затем он принялся с удвоенной силой дёргать вверх противную ручку.

— Дамы и господа! Товарищи! Леди и не-леди! — бодро вещал громкоговоритель, и я замерла, перестав терзать поручень. — Добро пожаловать на аттракцион «Царство Посейдона!». Вижу, что, к сожалению, у всех вас есть пары. А впрочем… нет-нет, у ракушки номер два пара так и не нашлась. Я ведь предупреждал, что для катания нужна пара.

С оглушительным грохотом, от которого я вскрикнула, створы гигантской жемчужной ракушки сомкнулись, проглотив растерянную женщину в кудрях, придавленную к месту поручнем, как и все остальные. В ужасе, мы с Шорохом крепко вцепились друг другу в руки, не отрывая глаз от чудовищной раковины, снова медленно разомкнувшейся, как ни в чём не бывало. Вместо человека, на пластиковом «язычке» лежал шматок мяса, крови и волос.

— Все остальные? — бодро спросил громкоговоритель. — Готовы прокатиться?

Наши возражения бы явно не приняли. Шорох молча обнял меня за талию и другой рукой впился в поручень. Я поступила так же, стиснув его до боли в пальцах.

— Тогда не говорите потом, что вам до смерти не понравилось!

***

За Шекспиром вслед люди часто повторяют, что наша жизнь — театр.

В театре не дают представлений без трёх звонков. Красный мир похож на театр в этом смысле.

Первый звонок — двери открылись.

Второй звонок — займите ваши места.

Третий — последний — кто не успел, тот не войдёт и не выйдет.

Шоу начинается.

Когда случился первый звонок? Дать точный ответ чертовски трудно, как и трудно сказать, в какой день тот мир однажды спутался и смешался с этим. Может, теперь я назвала бы ночь, когда привиделся тот кошмар с Рукой. Рука являлась мне не раз и была моим врагом, и было бы разумно подумать именно так. Мы всегда привязываем одни важные события к другим. Но я, иногда думая об этом, прежде сказала бы иначе.

Это случилось третьего ноября две тысячи одиннадцатого. Тогда я училась на третьем курсе филологии. Хотела попасть на журналистику, но хотеть и сделать — совсем не одно и то же.

Помню как сейчас то утро — мутное, тошное. Я вскочила, вся в поту, и откинула тяжёлое ватное одеяло. Села на кровати и поняла, какой мокрой была под ним. Кожу сразу обожгло холодом: из деревянного старого окна сквозило, за ночь комната остыла, а отопление пока не дали. Я уткнулась лбом в ладонь, желая то ли упасть на подушки и нормально выспаться, то ли согреться под душем и смыть с себя очередной кошмар, который стёрся из памяти почти сразу, с пробуждением.

Это были такие дни, когда кошмары начали сниться мне каждую ночь.

Голова тяжёлая, на ней тоже бардак. Мне было так плохо, что хотелось куда-нибудь деться, испариться, как щелчок пальцами в воздухе. Чёртовы сны и чёртовы ночи.

— Соня! — вдруг позвали меня из кухни.

А казалось — откуда-то из другого мира.

Я не ответила и с ненавистью посмотрела на грёбаный старый шифоньер. Он был здесь, сколько себя помнила, и каждую ночь отворял мне двери в Красный мир, в страшный мир. В чёрной глубине среди вешалок с моими свитерами, толстовками, платьями и куртками, между полок со свёрнутым в рулет одеялом, коробками из-под компьютера и кучей, целой кучей всего другого, маловажного и почти ненужного, между большим ящиком с отцовскими инструментами и корзинкой, полной разноцветных клубков для вязания, что-то ворочалось и незримо растворялось. А потом, из ниоткуда, появлялся густым пурпурным мазком свет, далёкий и манкий. Всё вокруг погружалось в густую тишину. Хочешь ты или нет, ноги обычно сами ведут туда.

— Ты встала?! Будильник сработал уже в пятый раз! — крикнула сестра.

— Да, — простонала я в ответ.

Пока ей не ответишь, не отстанет. Любите ли вы педантичных людей? Возможно, потому, что не отношу себя к ним, не могу их понять. Это для меня существа с другой планеты, непонятные совершенно. Вот Ева с её привычками. Мало ей контролировать по пунктам собственную жизнь, она бралась ещё за меня. И ладно бы обязательная — это ещё пол-беды. Параноидальная — это уже беда. Она была из категории тех людей, что по десятку раз проверят, выключены ли из розетки утюг и тостер. Каждый день у входной двери она бормотала «Хлеб с маслом!» себе под нос, вычитав в книжке, что это помогает от забывчивости. Что говорить, у неё на рабочем столе даже маркеры были разложены по цветам. Теперь-то ты можешь поверить, что она не совсем человек, верно?