Пепел и золото. Истоки

– Я знала, – сказала Аннет. – И могла сказать. Но не сказала.

– Ты знала, что он применяет свою силу на мне! Знала и молчала! Чего ты хотела этим добиться? Его расположения, за счёт чего? Предав меня?

Она села на скамью рядом со мной – не близко, на расстоянии, но не убежала.

– Я не знаю, как просить прощения, – сказала она. – Я не знаю, можно ли вообще это простить. Он и мной манипулировал. – Мои глаза округлились, и я повернулась в её сторону.

– И как давно ты узнала?

– Уже после того, как всё случилось… Ты, ты уже уехала, а я обратилась к целителю души, и там мне уже всё рассказали, что он оставил отпечаток, но не такой большой, как у тебя. Его воздействие на меня было менее… долгим.

Я отвернулась и хотела уже уйти. Цвет волос окрасился в чёрный с синим отливом. Мне было больно.

– Но я хочу... я хочу, чтобы ты знала: я ни дня не жила спокойно. Я приходила к твоей фазенде. Стояла у ворот. Думала: сейчас войду. И не могла. Потому что боялась увидеть твои глаза.

– И сейчас не боишься?

Она посмотрела на меня. В её глазах блестели слёзы.

Я смотрела на неё. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые она сжимала так, что побелели костяшки. Она выглядела так, будто не спала этот год. Или всю жизнь, что я её знала. А знала я её всегда.

Внутри меня всё кипело.

Одна часть меня хотела встать и уйти. Просто встать и уйти. Хлопнуть дверью. Оставить её здесь, на этой скамейке, с её слезами и её «боюсь, но больше не могу». Пусть боится. Пусть не может. Пусть гниёт в своей вине, как я гнила на той фазенде.

Другая часть меня хотела ударить её. Не за прошлое. За то, что пришла только сейчас. За то, что заставила меня ждать целый год. За то, что я всё это время думала, что ей просто всё равно. А она, моя подруга детства, с которой мы делили секреты, первую любовь, первые слёзы, – она стояла под моими воротами. И плакала. И не могла войти.

Третья часть меня – та, которую я пыталась убить последний год, – хотела обнять её.

Я ненавидела эту часть.

– Дура, – сказала я. – Иди сюда.

Она не поняла. Я сама подвинулась и обняла её.

Она была холодной. И твёрдой. Как камень, который долго лежал на морозе. Я чувствовала, как дрожат её плечи.

Аннет всхлипнула – один раз, коротко, будто не разрешала себе больше. Потом ещё. Потом она уткнулась мне в плечо и заплакала – тихо, беззвучно, только плечи дрожали.

– Прости, – прошептала она. – Прости меня, пожалуйста.

– Заткнись, – сказала я, чувствуя, как собственные глаза защипало. – Заткнись и не ной.

Она засмеялась сквозь слёзы.

– Ты всё такая же.

– А ты всё такая же дура.

Элис, которая всё это время стояла в стороне, стиснув руки и кусая губы, чтобы не вмешаться, сорвалась с места и подлетела к нам. Она обняла нас обеих сразу – так, что я оказалась зажатой между ней и Аннет, и мы все трое чуть не свалились со скамьи.

– Девочки, – причитала Элис, – девочки мои, ну наконец-то!

– Элис, ты меня душишь, – прохрипела я.

– А я тебя люблю, – сказала она, не отпуская. – Обеих. Даже если вы дуры.

– Я не дура, – сказала Аннет, вытирая нос рукавом.

– Дура, – сказала Ирна, подходя и складывая руки на груди. – Но наша.

Она села рядом, и мы вчетвером оказались на одной скамье, как раньше. Элис втиснулась между мной и Аннет, положила голову мне на плечо, рукой обняла Аннет за талию. Ирна сидела с краю, но тоже придвинулась, чтобы касаться плечом.

– Теперь хорошо, – сказала Элис.

– Тесно, – сказала я.

– Зато тепло, – ответила она и чмокнула меня в щёку. – Я так по тебе скучала, Арианна.

– Я тоже, – сказала я тихо.

– И я, – добавила Аннет.

– И я, – сказала Ирна.

Мы замолчали, греясь друг о друга.

– Элис, – сказала я. – Что у тебя в книге?

Элис подняла голову, посмотрела на меня. Улыбка исчезла с её лица.

– Я расскажу, – сказала она. – Но позже. Когда всё закончится.

– Когда закончится праздник? – спросила Ирна.

– Когда мы поймём, что происходит с цветком, – ответила Элис.

Она посмотрела на небо, где уже показалась первая луна.

– Скоро полночь. Пора.

Мы встали. Элис взяла меня за руку, не отпуская. Ирна подхватила Аннет под локоть. Мы пошли к помосту, туда, где собирались люди, где мерцали фонари и затихали голоса.

В толпе я увидела бабушку – она стояла у самой ограды, рядом с той женщиной в синем плаще. Она поймала мой взгляд, кивнула.

Я кивнула в ответ.

– Идём, – сказала Элис, сжимая мою руку.

Глава 5

Луна висела над площадью, как бледная монета, брошенная на чёрное сукно. Время замерло. Даже воздух, казалось, боялся дышать.

А потом на краю толпы прошёл шёпот. Тихий, скользящий, как первый треск льда на реке.

– Идут.

Слова прокатились над головами, и люди начали расступаться. Кто-то опустился на колени, кто-то прижал руки к груди и зашептал молитву так быстро, что слова сливались в один тягучий стон.

В проходе показались фигуры.

Трое в чёрном.

Молчальники.

Они шли медленно. Ноги ступали по камням без звука – ни шороха, ни стука. Словно они не касались мостовой, она сама отступала перед ними, не желая оскверняться.

Чёрные балахоны струились тяжёлыми складками, скрывая всё: тела, лица и даже дыхание. Руки сложены на груди в древнем жесте, которым меня провожала Лорен.

Между ними на чёрной бархатной подушке лежал цветок.

Его было не видно, только свет – слабый, он пробивался сквозь складки ткани и пульсировал в такт шагам. Он дышал. Я могла поклясться – цветок дышал.

Мурашки побежали по спине, и я невольно сжала кулаки.

Кто-то позади всхлипнул и прошептал: «Слава Терре, принесли».

Элис сжала мою руку. Её пальцы горели. Я сжала в ответ, чувствуя, как её ногти впиваются в мою кожу. Ирна подалась вперёд, чуть вставая на цыпочки. Аннет прижалась плечом к моему плечу – я чувствовала, как она дрожит. Мелко, часто, как осиновый лист на ветру.

Молчальники поднялись на помост. Три ступени. На первой у того, что шёл слева, край балахона зацепился за доску. Он даже не остановился, ткань с глухим треском порвалась и осталась висеть клочьями.

На помосте они встали треугольником. Тот, что в центре, был выше остальных на целую голову. Он взял подушку и поднял её над собой.

Цветок открылся взглядам.

Я не знала, чего ожидать. Никто не знал. Его принесли из Забытых Берегов – впервые. Это не мог быть Лунный Кристалл. В мёртвой, забытой земле не мог расти такой светлый цветок.

В детстве я видела Лунный Кристалл дважды. Один раз – когда мать брала меня на праздник, и я сидела на её плечах, чтобы разглядеть его. Тогда он был серебряным, чистым, прозрачным, как капля росы на утренней траве. Лепестки его светились ровным, спокойным светом, и от этого света хотелось улыбаться.

Сейчас передо мной было нечто совсем другое.

Цветок был красным. Кроваво-красным, тяжёлым, густым, как запёкшаяся кровь на лезвии ножа. Лепестки не светились – они пульсировали. Медленно, глубоко, будто внутри билось живое сердце. Что-то древнее, голодное, что не должно было просыпаться. Лепестки были плотными, почти мясистыми, и в их глубине, на самом дне, клубилась тьма. Живая, вязкая, она перетекала с лепестка на лепесток, собиралась в центре и расползалась снова.

Он был страшен. Но в его красоте было что-то, от чего нельзя было отвести взгляд.

– Что это? – прошептала Аннет.

– Не знаю, – ответила Элис.

Молчальник опустил цветок на постамент. Я не заметила, когда он появился – чёрный камень с вырезанными по краю рунами. Когда цветок коснулся его, руны вспыхнули. Тускло. Неохотно. Будто их заставляли гореть против воли.

Трое замерли, склонив головы.

Толпа замерла вместе с ними.

А потом началось.

Сначала я подумала – показалось. Лёгкий шум, будто ветер поднялся где-то далеко, на самом краю земли. Но ветра не было. Флаги над лавками висели спокойно. Волосы не шевелились. Воздух стоял, тяжёлый и неподвижный, как перед грозой.

Потом я почувствовала вибрацию.

Слабую, едва уловимую. Она шла от земли. От камней под ногами. От стен домов, которые вдруг начали дрожать мелкой, противной дрожью. Вибрация поднималась по ногам, по позвоночнику, добиралась до затылка, и там, на границе между кожей и волосами, рассыпалась тысячей иголок.

Люди зашептались. Сначала тихо, неуверенно. Потом громче. Кто-то испуганно оглянулся. Кто-то, наоборот, уставился на цветок, не в силах отвести взгляд. В толпе заплакал ребёнок – тонко, надрывно, и этот плач резанул по ушам острее вибрации.

– Что это? – спросила я, и голос мой прозвучал чужим.

Элис молчала. Она смотрела на цветок, и лицо её было белым. Не бледным – белым, как бумага, как первый снег, как та пустота, которая наступает, когда страх становится слишком сильным, чтобы его выразить.

Свечение цветка изменилось.

Красный свет, который лился от него ровным потоком, начал пульсировать. Сначала медленно: раз... два... раз... два... Потом быстрее. Быстрее. Быстрее. Как сердцебиение.

Тьма внутри лепестков разрасталась. Она заполняла цветок, вытесняя красный свет, перетекала на постамент, на руки молчальников. Руны на чёрном камне загорались ярче – и гасли. Загорались – и гасли. Будто что-то мешало им гореть.

Один из молчальников – тот, что стоял справа – упал на колени.

Это случилось без звука. Он просто сложился, внутри него что-то сломалось, и он опустился на доски помоста, как пустой мешок. Капюшон сполз с его головы.

Там не было лица. Гладкая, бледная кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. И в этой пустоте – красный свет, пульсирующий, живой, вытекающий из цветка и втекающий в него. Будто через этого молчальника шёл какой-то ток. Будто он был не человеком, а проводником.

Толпа ахнула. Кто-то закричал и рванул назад, увлекая за собой других. Но большинство замерли, как и я – не в

силах отвести взгляд

– Не смотри, – сказала Элис, и голос её был хриплым, чужим. – Арианна, не смотри.

Но я не могла.

Цветок раскрывался. Лепесток за лепестком. Медленно. Неохотно. Будто его заставляли. Каждый лепесток, открываясь, издавал звук – тонкий, звенящий, похожий на стон раненого зверя. Я слышала его кожей, зубами, каждой клеткой. Он проходил сквозь меня, оставляя после себя пустоту и холод.

Красный свет стал ярче. Теперь он лился не только от цветка – от всего помоста, от упавшего молчальника, от рун, которые то загорались, то гасли. И в этом свете я увидела – на секунду, не больше – лица оставшихся.

У того, что слева, тоже не было лица. Только пустота и красный свет.

А у того, что стоял в центре, у того, кто принёс цветок, у того, кто был выше всех…

У него было лицо.

Бледное, красивое, с закрытыми глазами. Он был молод.

Что-то в этих чертах показалось мне знакомым. Острый подбородок. Линия скул. Тонкие губы, сжатые в нить. Я смотрела на него и не могла понять, что именно меня тревожит. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха перед цветком – от чего-то другого, почти забытого чувства.

– Арианна? – голос Элис доносился будто сквозь воду.

Я не ответила. Я вглядывалась в это лицо, пытаясь поймать ускользающую мысль.

А потом он открыл глаза.

Пустые и белые.

Я узнала их.

Мир рухнул во второй раз за эту ночь.

Он открыл рот. И закричал.

Не голосом – всем телом. Вибрация стала сильнее. Камни под ногами дрогнули, пошли трещинами. Где-то зазвенело стекло – разом, будто все окна в городе решили разбиться одновременно. Люди кричали, толпа шарахнулась назад, и я почувствовала, как меня толкнули, сжали и понесли.

– Что происходит?! – закричала я, перекрывая шум.

– Молчальник, у которого есть лицо! – Элис кричала мне прямо в ухо, и я слышала её только потому, что она держала меня за руку, прижималась, не отпускала. – Он не должен был вернуться! Никто не должен был вернуться! Цветок… цветок не распускается! Его заставляют!

Красный свет вспыхнул – ослепительный, яростный, такой яркий, что я зажмурилась, прикрывая лицо руками. Даже сквозь закрытые веки он проникал в глаза, заставлял их слезиться, жечь. Он был везде – во мне, вокруг меня, над площадью, над городом, над миром.

А потом погас.

Темнота накрыла площадь. Густая, вязкая, такая плотная, что я не видела своей руки, поднесённой к лицу. Ни огней, ни луны, ни фонарей. Только темнота. И крики.

Люди кричали, дети плакали, кто-то звал Игниса, кто-то – Терру, кто-то – маму. Где-то слева что-то упало с грохотом. Где-то справа женщина надрывно звала: «Марта! Марта, где ты?!» Я стояла, вцепившись в руку Элис, и не могла двинуться с места.

– Арианна! – голос Элис был твёрдым, почти спокойным. – Слушай меня!

– Я здесь!

– Мы уходим. Сейчас. Быстро!

– Но цветок…

– Цветок не распустится сегодня! Или распустится, но не так, как должно! Мы ничего не можем сделать! Уходим!

Она потянула меня за руку, и я пошла за ней, спотыкаясь в темноте. Ноги путались в юбке, в чужих ногах, в сумках, которые кто-то бросил на землю. Я наступила на что-то мягкое – чью-то шаль или плащ – и чуть не упала. Элис рванула меня вверх, не давая упасть.

– Держись за меня! – крикнула она. – Не отпускай!

Ирна бежала рядом, я слышала её дыхание – частое и прерывистое. Она прижимала к себе Аннет, которая, кажется, вообще перестала понимать, что происходит. Аннет молчала. Не плакала, не кричала, не звала никого. Просто шла, куда её вели.

Вокруг нас была паника. Люди метались, не понимая, куда бежать. Кто-то бежал к выходу с площади, кто-то – к центру, к помосту. Старик в светлом плаще упал, и никто не остановился, чтобы помочь ему подняться. Женщина с ребёнком на руках кричала, пробиваясь сквозь толпу. Мужчина в дорогой куртке стоял посреди площади, глядя в небо, и повторял: «Это конец, это конец».

Я хотела сказать ему, что это не конец, что ничего ещё не закончилось, но слова так и остались у меня в голове. Потому что я не была уверена. Потому что я только что увидела Марка. И он был не мёртв. Он был хуже.

– Сюда! – Элис свернула в переулок, и мы побежали за ней.

Переулок был узким, тёмным, но здесь не было людей. Только наши шаги, гулко отдающиеся от стен, и наше дыхание, и где-то далеко – крики, которые становились всё тише.

За нашими спинами площадь гудела. Не так, как гудит толпа на празднике – радостно, шумно, живо. Она гудела, как потревоженный улей. В этом гуле были страх, боль и отчаяние.

А в темноте над крышами мерцало красное, пульсирующее, живое марево.

Я подняла голову и увидела его – то же самое сияние, что было внутри цветка, теперь расползалось по небу, как чернила по воде.

Я не оглядывалась. Я просто бежала.

Мы остановились у ворот храма, когда поняли, что нас никто не преследует.

Элис прислонилась к стене, согнувшись пополам. Её лицо было красным, волосы выбились из пучка, на лбу блестел пот. Она смотрела на меня, пытаясь улыбнуться, но улыбка не получалась.

– Ты… как? – выдохнула она.

– Жива, – ответила я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Ирна опустилась на корточки прямо на мостовую, держась за сердце. Её волосы растрепались, на щеке была грязь – не знаю, откуда она взялась. Она дышала тяжело, с присвистом, но молчала.

Аннет стояла, обхватив себя руками, и смотрела в сторону площади, где всё ещё слышались крики. Она вообще никак не реагировала – просто стояла и смотрела туда, где в темноте мерцал красный свет. У неё был шок.

– Аннет, – позвала я. – Ты как?

Она не ответила. Я подошла, взяла её за руку. Рука была ледяной.

– Аннет, посмотри на меня.

Она медленно повернула голову. Глаза у неё были пустые, невидящие.

– Всё будет хорошо, – сказала я, не зная, правда это или нет.

Она кивнула, но я не была уверена, что она вообще меня слышит.

– Где бабушка? – спросила я.

– Она была у храма, – сказала Ирна, поднимаясь. – Я видела. Она стояла у ворот, когда началось.

– Я пойду.

– Нет, – Элис схватила меня за руку. – Сначала разберёмся, что произошло. Потом пойдём.

Бабушка выходила из ворот храма, опираясь на руку той самой женщины в синем плаще, которую я видела у фонтана. Она была бледна. Бледнее, чем я когда-либо её видела. Но она шла прямо, держалась ровно, и в её глазах не было страха – только усталость.

– Бабушка!

Я бросилась к ней, но она остановила меня жестом.

– Всё в порядке, – сказала она. – Я в порядке. Цветок… цветок не распустился.

– Мы видели, – кивнула Элис. – Что это было?

Бабушка посмотрела на неё, потом на меня. В её взгляде было что-то тяжёлое.

– Марк.

Глава 6

У ворот храма из темноты выступила женщина в синем плаще — та самая, с которой бабушка разговаривала у фонтана. Высокая, худощавая, с седыми волосами, туго заплетёнными в косу. На шее у неё мерцал серебряный амулет в форме пламени.

— Вы, наверное, замёрзли, — произнесла она. Голос звучал спокойно, чуть хрипловато — так говорят те, кто привык общаться шёпотом. — Идёмте. У нас есть тёплая комната. Не на улице же вам ночевать.

— Мы не хотим обременять… — начала я.

— Не обременяйте, — перебила она и жестом указала на вход. — Просто пройдите.

Внутри храм оказался куда просторнее, чем представлялось снаружи: узкие коридоры, высокие своды, воздух, пропитанный ароматами воска и ладана. Женщина шла впереди, не оборачиваясь, словно заранее знала, что мы следуем за ней.

— Меня зовут Веда, — бросила она на ходу. — Я хранительница этого храма. Ваша бабушка просила присмотреть за вами.

— Она здесь? — встрепенулась я.

— Ушла. Сказала, что вернётся под утро. Ей нужно кое-что проверить.

Я хотела уточнить — что именно, — но промолчала. Бабушка всегда поступала так, как считала нужным, и редко утруждала себя объяснениями.

Веда распахнула дверь в небольшую комнату. Внутри царило тепло: в камине трепетали языки пламени, на полу раскинулись толстые шерстяные ковры, вдоль стен стояли низкие диваны, щедро усыпанные подушками. В углу приютился стол с кувшином и парой кружек.

— Здесь можно отдохнуть, — сказала Веда. — Травяной чай вас согреет и успокоит.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Элис.

Мы замерли посреди комнаты, растерянные и неуверенные. Первой пришла в себя Элис: скинула куртку, плюхнулась на диван и потянула меня за руку.

— Иди сюда. Ты замёрзла, как собака.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулась я, но всё же послушно опустилась рядом.

Ирна устроилась в кресле у камина, поджав ноги. Аннет села на ковёр у её ног и прислонилась к коленям подруги. В комнате повисла тишина — лишь потрескивали дрова да глухо гудел ветер за стенами.

— Ты как? — нарушила молчание Ирна.

— Не знаю, — ответила Аннет. — Я ничего не понимаю… Этот цветок, эти молчальники, этот… — она запнулась, — тот, с лицом. Кто это?

Я неотрывно смотрела на огонь, чувствуя, как внутри нарастает странное ощущение. Не страх. Не боль. Что-то иное — любопытство, смешанное с отвращением. Словно смотришь на что-то мерзкое, но не можешь отвести взгляд.

— Марк, — выдохнула я наконец.

Аннет подняла голову:

— Что?

— Это Марк. Молчальник с лицом — это он.

— Не может быть, — прошептала Аннет. — Его изгнали. Он стал Отверженным.

— Я не знаю, — покачала я головой. — И, честно говоря, мне всё равно.

Подруги уставились на меня.

— В смысле? — настороженно спросила Элис.

— В прямом. Он был частью моей жизни. Плохой частью. Я вырвала его, как сорняк. Мне не нужно знать, почему он теперь молчальник. Мне не важно, как он там оказался.

Я замолчала, но воспоминания уже пробирались в сознание — против воли, настойчиво.

Мы сидим на подоконнике в пустом коридоре, за окном сгущаются сумерки. Марк держит меня за руку, осторожно перебирает пальцы. Его лицо напряжено, будто он хочет сказать что-то важное, но никак не решается.

— Мне поступило предложение, — наконец произносит он. — Очень важное.

— Какое? — спрашиваю я.

— Не могу сказать. Это секрет. Но если всё получится… я смогу обеспечить нам обоим будущее. Такое, о котором ты даже не мечтала.

— Мне не нужно, чтобы ты обеспечивал моё будущее, — отвечаю я. — Я сама справлюсь.

Он улыбается, ласково гладит меня по щеке:

— Знаю. Поэтому я тебя и люблю.

Тогда я решила, что речь идёт о какой-то престижной работе, о должности, которая сделает его влиятельным. Я не придала значения его словам — мало ли какие предложения получают талантливые выпускники…

— Ты зависла, — выдернула меня из воспоминаний Элис.

— Вспомнила кое-что, — коротко ответила я, не желая вдаваться в подробности.

— Думаешь, это связано с цветком? — предположила Ирна.

— Не знаю. Но если да… значит, он знал. Знал о Забытых Берегах ещё тогда. Может быть, даже до того, как… — Я сглотнула, чувствуя, как в горле встал ком.

— Или его изгнали, чтобы он туда попал, — тихо добавила Аннет.

Мы обменялись взглядами.

— Это уже не важно, — твёрдо сказала я. — Важно то, что он теперь здесь. И он опасен.

— Ты хочешь его остановить? — уточнила Элис.

— Я хочу понять, что он задумал. Как это связано с цветком, с родителями, с магией. Если он — угроза, я должна знать, насколько серьёзная. Не для того, чтобы его спасать. Чтобы защитить себя и вас.

— Ты изменилась, — заметила Ирна.

— Я повзрослела, — ответила я.

Мы снова замолчали. Я смотрела на огонь и вспоминала, как легко он тогда улыбался, как уверенно говорил: «Я смогу обеспечить нам обоим будущее». Он не лгал — он действительно хотел этого. Просто его будущее не совпадало с моим. И оно предназначалось не для нас двоих, а только для него.

— Что теперь? — спросила Аннет.

— Не знаю, — призналась я.

— Мы пойдём в Забытые Берега, — решительно заявила Ирна — не спросила, а утвердила.

Я подняла на неё взгляд:

— Ты не обязана.

— Я знаю.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Там можно умереть.

— Арианна, — Ирна повернулась ко мне. Её глаза блестели в свете камина. — Я знаю. Но я не оставлю тебя. Не после того, как ты год пряталась от всех нас. Не после того, как я нашла тебя на этом празднике. Не после того, как увидела, на что ты готова ради них.

— Ради родителей, — уточнила я.

— И ради правды, — добавила Элис. — Ты пойдёшь, чтобы понять, что происходит с магией. И чтобы остановить это.

Подруги кивнули.

Я оглядела их:

Ирну — строгую, сильную, которая держалась так, будто ничего не случилось, хотя я замечала, как дрожат её руки;

Элис — ласковую, обнимавшую меня так, словно я могла рассыпаться;

Аннет — бледную, тихую, с покрасневшими глазами, всё ещё не до конца осознающую, что происходит.

— Вы дуры, — хрипло сказала я.

— Знаем, — улыбнулась Элис.

— Настоящие дуры.

— Это мы уже слышали.

Я хотела добавить что-то ещё, но вместо слов вырвался тихий, почти беззвучный смех — и слёзы, которые я сдерживала целый год.

Элис тут же обняла меня. Ирна положила руку на плечо. Аннет прижалась к моей спине.

Мы сидели так долго — пока слёзы не иссякли, дыхание не выровнялось, а за окнами храма не начало сереть.

— Твои волосы, — вдруг заметила Элис. — Они снова золотые.

Я провела рукой по коротким прядям — тёплым, живым.

Укрывшись пледами, мы устроились на мягких диванах и стали ждать рассвета.

А где-то там, за стенами, в темноте пульсировал красный свет. И кто-то с белыми глазами неотрывно смотрел в нашу сторону.

Сон, тяжёлый от переизбытка чувств, постепенно окутывал нас. Мы так и уснули — прижавшись друг к другу, согревая друг друга, — прямо там, в этой тихой комнате, где трещал камин и пахло травами.

Глава 7

Я стояла у ворот и смотрела на белый купол, который сверкал на солнце так, что глазам было больно. Я была младше всех, кто поступал в этом году. И я боялась.

Бабушка уже уехала. Не обняла на прощание — она никогда не обнимала. Только сказала:

— Не высовывайся. Учись. И не вздумай никому показывать, что ты умеешь.

— Почему?

— Потому что люди боятся того, чего не понимают. А то, чего они боятся, они пытаются уничтожить или использовать. И то и другое — плохо.

Я кивнула, но не послушалась. Я никогда её не слушалась.

Моя магия тогда только начинала просыпаться. Я чувствовала её внутри как смутную, едва уловимую вибрацию — что-то между стуком сердца и шёпотом на границе слуха. Она не подчинялась мне. Она просто была и ждала.

Я заметила это за год до Академии, когда помогала бабушке в саду. Стоял жаркий полдень, воздух дрожал над грядками, и даже тени прятались под листьями. Бабушка ушла в дом за водой, оставив меня одну.