Пепел и золото. Истоки

Город преобразился. Я помнила эту площадь серой, пустой, с закрытыми ставнями и редкими прохожими, которые торопились по своим делам, не глядя по сторонам. Сегодня она кипела.

Разноцветные шатры и палатки выстроились ровными рядами, оставляя в центре свободное место – там, где позже будут ждать цветок. Флаги трепетали на ветру: зелёные, синие, золотые, с вышитыми знаками домов и гильдий. Пахло жареным мясом, карамелью, дымом и едва уловимо – весной.

Люди заполнили площадь. Семьи с детьми, которые тащили родителей за руки к сладким лавкам. Пожилые пары, устроившиеся на скамьях в тени старых лип. Молодёжь, смеющаяся и перекрикивающаяся через головы. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая товары так громко, что у меня заложило уши.

– Ну, – бабушка коснулась моего локтя. – С чего начнём?

Первая лавка, к которой мы подошли, торговала ветрами в бутылках.

Я остановилась как вкопанная. Маленькие стеклянные сосуды, оплетённые серебряной проволокой, мерцали на солнце. Внутри каждого клубился цветной туман: золотой, синий, розовый, зелёный. Хозяин – сухонький старичок с хитрыми глазами – тут же подскочил к нам.

– Для поднятия настроения! – затараторил он, указывая на розовый. – Для ясности мыслей! – на синий. – Для удачи в делах! – на золотой. – Открываете – и ветер сам найдёт того, кто в нём нуждается.

– А зелёный? – спросила я.

Старичок загадочно улыбнулся.

– Зелёный для тех, кто ищет дорогу домой.

Я хотела спросить, что это значит, но бабушка уже потянула меня дальше.

Следующая лавка была завалена говорящими камнями. Гладкие, отполированные речной водой голыши лежали на чёрном бархате, и каждый тихонько шептал что-то своё. Я наклонилась – один из них бормотал о погоде, второй жаловался на холод, третий с важным видом перечислял имена, которых я не знала.

– Они сплетничают, – пояснила торговка, молодая женщина с ярко-рыжими волосами. – Собирают всё, что слышат у воды. Хотите купить?

– Зачем? – спросила я.

– А затем, – она подмигнула, – что камни никогда не врут. В отличие от людей.

Бабушка фыркнула и пошла дальше. Я задержалась на минуту, слушая, как камень с правого края шепчет: «...а она всё не верила, не верила, пока сама не увидела...» Я отодвинулась. Сплетничать я умела и без камней.

Дальше были одноразовые амулеты (на один день, на один дождь, на одну улыбку), зеркала, показывающие прошлое (но только то, что вы уже знали). В одной лавке продавали сны в мешочках – маленькие матерчатые узелки, пахнущие лавандой.

Каждый мешочек хранил свой собственный мир: в одном можно было прогуляться по туманным берегам забытого острова, в другом – танцевать под звёздами с незнакомцем, чьего лица никогда не удавалось разглядеть. Самые дорогие сны пахли не лавандой, а морозным воздухом и хвоей – говорили, что их собирали в горах, где облака касаются вершин.

Рядом, на пыльной полке, выстроились склянки с эхом: в одних хранились обрывки старинных песен, в других – шёпот чьих-то признаний, давно забытых. Если поднести такую склянку к уху, можно было услышать, как кто-то смеётся или шепчет: «Я вернусь». Правда, никто не знал, кому это было сказано и когда.

В углу, прикрытые кружевной салфеткой, лежали карты – не для гаданий, а для путешествий. Каждая открывала дверь в одно-единственное место: в сад, где цветут серебряные лилии, на мост, который существует только на рассвете, или в комнату, где время остановилось много лет назад. Но брали их редко: никто не знал наверняка, куда приведёт следующая карта и получится ли вернуться обратно.

А за прилавком сидел хозяин лавки – старик с глазами, похожими на две старинные монеты. Он знал цену каждому предмету, но никогда не называл её сразу. Вместо этого он задавал вопрос – иногда простой («Какой ваш самый сладкий сон?»), иногда странный («Что вы потеряли, но не заметили?»). И только когда покупатель отвечал, цена становилась ясна: прядь волос, забытое воспоминание или обещание прийти снова.

– Сон добрый. Положишь под подушку – увидишь то, что давно забыл. Или то, что боялся вспомнить. Смотря какой мешочек возьмёшь.

Он окинул меня взглядом, оценивающе посмотрел сверху вниз и лукаво улыбнулся, подошёл так близко, чтобы бабушка его не услышала. Её внимание заняла какая-то женщина с яркими платками, на которых узор танцевал и менял цвет под цвет настроения. Она торговалась так, будто это битва её жизни. Значит – не услышит.

– У меня для тебя есть кое-что интересное, – сказал продавец и начал шарить под прилавком. – Вот, нашёл! Сон будущего мужа. И то… что он с тобой может сделать… Это исключительный товар!

Я густо покраснела, мои глаза забегали от стыда и непристойного предложения. Я открыла рот, чтобы ответить что-то резкое – может быть, даже пригрозить кинжалом, как тому Сурику в таверне, – но слова застряли в горле, потому что я не знала, что хуже: признаться, что меня смутили, или сделать вид, что ничего не случилось.

Сзади кто-то пронзил меня гулким смешком и шепнул возле моего уха так громко, чтобы продавец услышал:

– Дайте нам два.

Я обернулась.

Ирна стояла за моей спиной, сложив руки на груди, с лицом, которое пыталось быть серьёзным, но губы уже дрожали от смеха. Её светлые волосы были растрёпаны, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы, а глаза сияли так, что я сразу поняла: она слышала всё. От начала и до конца.

– Ирна! – выдохнула я.

– Две штуки, – повторила она продавцу, намеренно растягивая слова и чеканя каждую букву, не сводя с меня глаз. – И заверните покрасивее. Это… для подруг…

Я закатила глаза.

Продавец засуетился и зашуршал бумагой. А Ирна шагнула ко мне, схватила за плечи и тряхнула так, что у меня зубы клацнули.

– Ты! – сказала она, и в её голосе было столько всего сразу – и радость, и удивление, и тот самый смех, который она сдерживала из последних сил. – Ты, которая не отвечала на письма! Ты, которая пропала на год! Ты, которая...

– Я здесь, – сказала я, и голос мой дрогнул.

Она сжала меня в объятиях так крепко, что я пискнула. Ирна пахла сухими травами, дорогой и тем неуловимым запахом ветра, который всегда был с ней, сколько я её помнила.

– Я тебя убью, – прошептала она мне в плечо. – Потом. Сначала обниму. Потом убью.

– Договорились, – прошептала я в ответ, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

Продавец протянул два маленьких свёртка, перевязанных серебряной нитью. Ирна взяла их, сунула один мне в руку, второй спрятала в карман.

– Сон будущего мужа, – сказала она, и голос её снова задрожал от смеха. – Арианна. Ты только что купила сон будущего мужа.

– Я не...

– Краснеешь.

– Я не краснею!

– Краснеешь, как пион на рассвете.

Я закрыла лицо руками. Ирна захохотала – громко, заливисто, откинув голову, так, что прохожие оглядывались и улыбались.

Невиль обернулась, с блаженным видом выигранной битвы, танцующим платком в руках и сумкой наперевес в другой, чтобы достать оплату за трофей. Недовольная торговка, вздёрнув нос, показывая, что битва ещё не проиграна, ждала своей оплаты.

– Ты та же самая, – сказала Ирна, отсмеявшись. – Та же самая. Ничего не изменилось.

– Изменилось, – сказала я. – Всё изменилось.

Она посмотрела на меня внимательно, и смех исчез из её глаз, уступив место чему-то другому – тому, что она никогда не показывала при людях.

– Знаю, – сказала она. – Поэтому я так рада, что ты здесь.

Она взяла меня за руку, и мы пошли по площади, между лавок, людей, смеха и музыки.

– Элис уже здесь, – сказала Ирна. – Она в библиотеке с утра, но обещала выбраться к вечеру. Говорит, нашла что-то невероятное в старых свитках. Что-то про Забытые Берега.

Я вздрогнула.

– Зачем ей Забытые Берега?

– Она не сказала. Ты же знаешь Элис – пока не разберётся, не успокоится. А разбирается она долго.

Мы прошли мимо лавки с говорящими камнями. Один из них шепнул: «...две подруги, давно не виделись...» – и я улыбнулась.

– А Аннет? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ирна сжала мою руку.

– Будет. К вечеру. Она... – Ирна запнулась. – Она хочет поговорить с тобой.

– Я не готова, – сказала я.

– Она тоже не готова. Но говорит, что больше не может молчать.

Мы остановились у фонтана. Дети бегали вокруг, взрослые сидели на скамьях. Солнце поднялось уже высоко, и вода в фонтане сверкала так, что глазам было больно.

– Знаешь, – сказала Ирна, доставая из кармана свой свёрток. – А давай проверим, что там за сон?

– Ирна! Что за… Давай не здесь! Все увидят! И вообще, мне кажется, что они специально кладут туда неправду! Лишь бы продать! – начала я искать отговорки, хотя знала, что это не так. Магию нельзя обмануть.

– Что? – она развязала серебряную нить. – Ну и пусть. И потом, если он мне не понравится, я скажу, что это ты купила.

Она открыла мешочек, заглянула внутрь, потом вытряхнула содержимое на ладонь.

Там был маленький прозрачный шарик, внутри которого кружились золотые искры.

– Красиво, – сказала я.

– Не то слово, – Ирна поднесла шарик к глазам. – Как думаешь, надо его разбить или он сам?

– Я бы не стала...

– Это должна сделать ты! Сон твой, значит, и муж твой! Ну… давай же.

Честно, мне не хотелось заниматься этим на людях, но она смотрела на меня с такими ожидающими глазами, в которых было написано: «Ари, ну хватит киснуть, давай развлечёмся!»

Она передала мне шарик, и я чиркнула им о край фонтана.

Стекло треснуло, и золотые искры вырвались наружу, закружились над нашими головами, а потом... потом я увидела.

На секунду – всего на секунду – перед глазами мелькнуло лицо. Мужское, но незнакомое. Улыбка, тёплые глаза, руки, протянутые ко мне. А потом всё исчезло.

Я моргнула. Ирна смотрела на меня с открытым ртом.

– Ты... – начала она.

– Молчи, – сказала я.

– Ты видела?

– Молчи!

Она рассмеялась, и я рассмеялась вместе с ней, потому что это было глупо, смешно и так по-нашему, по-старому, что внутри что-то оттаяло.

– Ирна, – сказала я, когда мы отсмеялись.

– Что?

– Спасибо, что позвала.

Она взяла меня за руку.

– Спасибо, что приехала. – Она сунула мне второй мешочек и сказала: – Посмотри внимательно ещё раз, только дома…

Сты-до-ба. Я сунула мешочек в карман, и мы наблюдали, как дети собираются с другой стороны фонтана.

Вода в фонтане сверкала, дети визжали, и где-то над площадью кружили золотые искры – последние остатки сна, который, может быть, когда-нибудь сбудется.

Крик толпы привлёк наше внимание. На небольшом помосте в конце ряда шатров появился человек в длинном синем плаще, расшитом серебряными звёздами. Он был молод, с острым лицом и быстрыми руками, которые двигались так, что глаза не успевали следить.

– Добрые люди! – крикнул он, и голос его перекрыл гомон площади. – Скажите мне, чего вы хотите больше всего?

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Урожая!», кто-то: «Счастья!», кто-то: «Весны!»

– Весны? – фокусник приложил руку к уху. – Весна уже тут! Вы её чувствуете? Она у вас под ногами, в воздухе!

Он щёлкнул пальцами – и из его ладони взметнулся сноп золотых искр. Толпа ахнула. Искры закружились над головами, рассыпаясь мелкими блёстками, которые исчезали, не долетая до земли.

– А может, вы хотите чуда? – продолжал фокусник, обводя взглядом зрителей. – Чуда... которое вы давно не видели?

Он вытянул руку, и из пустого рукава выскользнула длинная лента – алая, как кровь, широкая, как река. Она извивалась в воздухе, не падая, и фокусник двигал ею, как дирижёр оркестром. Лента кружилась, сворачивалась кольцами, распускалась цветком, снова превращалась в ленту.

– Это не магия, – шепнула я бабушке.

– Знаю, – так же тихо ответила она. – Это искусство. Но сегодня они не отличат ни то, ни другое.

Фокусник между тем выхватил из воздуха шар – прозрачный, переливающийся всеми цветами. Он подбросил его, и шар лопнул,

рассыпавшись дождём из крошечных бабочек. Они разлетелись над толпой, и дети закричали от восторга, ловя их ладошками.

– А теперь! – фокусник поднял руки, призывая к тишине. – А теперь я покажу вам то, что никто из вас не видел!

Он щёлкнул пальцами – и свет над помостом погас. Не солнце, нет – просто в том месте, где он стоял, стало темно. Толпа охнула. В темноте зажглись огоньки – синие, как те, что я видела в лесу, но не пугающие, а мягкие и тёплые. Они складывались в фигуры: сначала в дерево, потом в цветок, потом в лицо – красивое, молодое, с закрытыми глазами.

– Это память, – сказал фокусник, и голос его стал тише. – Это то, что было, и то, что будет. Смотрите.

Фигура открыла глаза. Из её рук вырос цветок – тот самый, Лунный Кристалл, серебристый, мерцающий. Он распускался на глазах, лепесток за лепестком, и свет от него заливал всё вокруг. Толпа замерла. Кто-то выдохнул, а кто-то прошептал молитву.

Потом фокусник хлопнул в ладоши, и видение исчезло. Солнце снова засияло, бабочки улетели, лента упала к его ногам.

– Это добрый знак! – крикнул он, кланяясь. – К вечеру увидим, прав я был или нет!

Толпа зааплодировала. Дети тянули к нему руки, взрослые бросали монеты.

– Красиво, – сказала я.

– Опасно, – поправила бабушка. Неодобрительно покачала головой и развернулась в другую сторону. – Он показал то, чего не знает. А показывать то, чего не знаешь... это игра с огнём.

Я посмотрела на неё, но она уже шла дальше.

Бабушка подошла к лавке и протянула монету.

– С чем? – спросил мужик.

– С вишней. Два.

Она взяла пирожки – горячие, в промасленной бумаге, посыпанные сахарной пудрой. Один протянула мне.

Я взяла, не веря своим глазам. Бабушка покупала пирожки? Та самая бабушка, которая говорила, что «сладости портят характер» и «от вишни во рту кисло, а на душе пусто»?

– Давно не ела, – сказала она, садясь на свободную скамью.

Я села рядом. Пока Ирна выбирала подарки для Аннет и Элис, разгребая гору блестящих штучек, мы остались вдвоём с Невиль.

Пирожок был горячим, почти обжигал пальцы. Я откусила – и мир перевернулся.

Вишня была кислой, терпкой, с лёгкой горчинкой. Тесто – мягким, рассыпчатым, тающим на языке. Сахарная пудра оседала на губах, и я слизывала её, как в детстве.

Я помнила этот вкус. Помнила, как мы с матерью стояли у этой же лавки – только тогда её держал дед, а не его сын. Мать покупала пирожки с вишней, и мы ели их, сидя на парапете фонтана, болтая ногами.

– Осторожнее, испачкаешься, – говорила она.

– А ты испачкалась! – кричала я.

– Я не могу испачкаться, я же взрослая.

– Врёшь!

– Не вру. – Она улыбалась, и у неё на щеке была полоска вишнёвого варенья.

– А это что?

– Это... это... солнце поцеловало!

Я засмеялась, и она засмеялась, и мы ели пирожки, пока не кончились, а потом облизывали пальцы и строили друг другу рожицы.

Сейчас, сидя на скамье рядом с бабушкой, я чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Не от кислой вишни – от чего-то другого. От того, что этот вкус – мамин. И он всё ещё здесь. В пирожках, в воздухе, в весеннем солнце.

– Вкусно? – спросила бабушка.

Я кивнула, боясь, что голос дрогнет.

– Я тоже помню, – сказала она. – Как вы с ней... Я стояла у ворот и смотрела. Думала: ну почему они такие грязные, а смеются так, будто всё чисто.

Я не выдержала и засмеялась. Бабушка улыбнулась краешком губ.

– Ты на неё похожа, – сказала она. – Так же смеёшься. Так же вишнёвым пирожком пачкаешься.

Я посмотрела на свои пальцы – они были в сахарной пудре. Я лизнула их, и бабушка фыркнула.

– И так же невоспитанна.

Мы доели пирожки в тишине. Хорошей, спокойной, такой, какая бывает только между своими.

Солнце клонилось к закату, когда мы с Ирной нашли скамью у старых лип – отсюда хорошо было видно и помост, и путь, по которому должны были принести цветок. Бабушка осталась у фонтана, где встретила старую знакомую – какую-то женщину в тёмно-синем плаще, с которой они тут же ушли в сторону храма Игниса, о чём-то оживлённо переговариваясь.

– Она сказала, что вернётся к полуночи, – объяснила я Ирне.

– Ну и хорошо, – та махнула рукой. – Значит, у нас есть время.

Она вытянула ноги, откинулась на спинку скамьи и смотрела, как площадь постепенно пустеет. Лавки сворачивались, торговцы пересчитывали выручку. Фокусник раскланивался перед последними зрителями. У фонтана остались только дети, которые никак не хотели уходить, и их уставшие матери.

– Элис обещала быть к вечеру, – сказала Ирна, поглядывая на восток. – Но ты же знаешь, если она в библиотеке, её оттуда и кнутом не вытащить.

– А Аннет?

Ирна помолчала.

– Придёт.

– Ты уверена?

– Она сама сказала. Сказала, что больше не может. Что нужно... – Ирна запнулась, подбирая слова. – Что нужно всё объяснить.

Я сжала пальцы, чувствуя, как внутри поднимается старая, знакомая тяжесть. Я не была готова. Но, кажется, никто из нас не был готов.

Мы сидели молча, глядя на закат. Небо окрасилось в розовое, потом в золотое, потом в тёмно-синее. На площади зажгли фонари – десятки маленьких огоньков, которые отражались в воде фонтана и делали вечер похожим на сон.

– Смотри, – сказала Ирна, толкая меня локтем.

Я подняла голову.

Элис бежала к нам через площадь.

Она не шла – она бежала, расталкивая редких прохожих локтями, прижимая к груди толстую книгу, а её белые волосы выбились из строгого пучка и развевались на ветру. Я узнала её издалека – по лёгкой походке, разлетающейся юбке, по тому, как она смеялась, налетев на какого-то торговца и извинившись на бегу.

– Она что-то нашла, – сказала Ирна.

– Откуда знаешь?

– Она всегда так бегает, когда что-то находит. В прошлый раз, когда она раскопала в архивах карту древних захоронений, она влетела в мою комнату в два часа ночи и разбудила меня криком «Нашла!».

Я невольно улыбнулась. – Она и тебя так будила?

– И тебя бы будила, если бы ты была в академии. – Ирна вздохнула. – Она по тебе очень скучала.

Элис подлетела к нам, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с сияющими глазами. Она бросила книгу на скамью и, не говоря ни слова, накинулась на меня с объятиями. Схватила за плечи, сжала так, что я пискнула, потом отстранилась, заглянула в лицо, потом снова прижала к себе, потом отодвинула, чтобы рассмотреть.

– Арианна! – выдохнула она. – Арианна, Арианна, Арианна!

– Я здесь, – сказала я, задыхаясь от её напора.

– Ты жива! Ты не похудела даже! А я переживала, думала, ты там голодаешь, траву какую-то жуёшь, а ты! А ты!

Она снова обняла меня, и я рассмеялась – потому что это была Элис, и она всегда была такой. Слишком громкой, слишком яркой, слишком любящей.

– Дай ей подышать, – сказала Ирна, одёргивая Элис за рукав.

– Не дам, – отрезала Элис, не отпуская меня. – Я её год не видела. Год! Она не отвечала на письма, не приезжала, не...

– Я здесь, – повторила я, гладя её по спине. – Приехала.

Элис отстранилась, посмотрела на меня. Глаза у неё блестели.

– Больше не пропадай, – сказала она.

– Не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она удовлетворённо кивнула, села рядом и, не выпуская моей руки, прижалась плечом. Тактильная, всегда ищущая тепла – такой я её помнила с первого дня в Академии Голосов, когда она подсела ко мне в библиотеке и спросила: «Ты тоже никого здесь не знаешь? Давай дружить?» – и сразу взяла за руку, будто мы знали друг друга всю жизнь.

– Ну? – сказала Ирна. – Что нашла? Не томи.

Элис перевела взгляд на книгу, потом на меня.

– Потом, – сказала она. – Когда все соберутся.

– Когда все соберутся? – переспросила я.

– Ты знаешь, о ком я, – Элис сжала мою руку. – Мы ждём Аннет.

Я промолчала.

– Она будет, – добавила Элис тише. – Я говорила с ней сегодня утром. Она... она выглядит неважно.

– В каком смысле? – спросила Ирна.

– В смысле – не спала несколько ночей. Ходит по библиотеке, смотрит в одну точку. Я спросила, что случилось, а она сказала: «Надо рассказать Арианне. Всё». И больше ни слова.

Я смотрела на свои руки. Элис не отпускала мою ладонь, перебирала пальцы, гладила, успокаивала – так она всегда делала, когда чувствовала, что я напряжена.

– Ты злишься? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Можно злиться, – сказала Элис. – Я тоже на неё злилась. Долго. Но потом... – Она вздохнула. – Она говорила, что приходила к твоей фазенде. Два раза. Стояла у ворот, не могла войти.

– Ты мне уже говорила, – сказала Ирна.

– Не тебе, – Элис посмотрела на меня. – Ей.

Я подняла голову.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что она идёт, – сказала Элис, глядя мне за спину. – И потому что ты должна знать: она мучилась. Не меньше, чем ты.

И потому что... – она запнулась, потом выпалила: – И потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. А чтобы быть счастливой, надо иногда прощать.

Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня с такой серьёзностью, что я невольно улыбнулась.

– Ты невыносима, – сказала я.

– Знаю, – она просияла. – Но ты меня всё равно любишь.

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Я просто знаю.

Она чмокнула меня в щёку и, довольная, откинулась на спинку скамьи. Я, конечно, никогда её не поощряла за чрезмерную тактильность, но и препятствовать этому не могла, зная, что только ко мне она испытывала такие чувства. Противоположности притягиваются. Она рассмеялась, когда цвет моих волос изменился на светло-сиреневый – цвет раздражения. Такой особенностью меня одарила Терра, ну и моя мама, когда во время беременности выпила тот самый разноцветный ветер, который продавался на городской площади в стеклянных бутылках. Её не предупредили о побочных эффектах, и это было крайне неудобно в некоторых случаях, потому что все сразу знали, какое у меня настроение.

Я старалась контролировать этот процесс, когда моя магия была ещё сильна и не давала сбоев перед тем, как всё случилось…

Сейчас я могла похвастаться своими силами, встав рядом с фокусником, и ничего больше. Это удручало. Целый год я пыталась собраться, успокоиться и настроиться, но то, что произошло, то произошло. И сейчас нам предстоял этот странный диалог, пронесённый через год моего аскетизма. Вдали от родных и подруг.

Я обернулась.

Аннет шла через площадь.

Я узнала её сразу, хотя она изменилась. Раньше Аннет была яркой – ярче всех нас. Она носила цветные платья, смеялась громко, привлекала внимание, даже когда не хотела. Сейчас на ней было тёмное, простое платье, волосы не уложены, лицо бледное, под глазами круги. Длинные, нереально прямые, стеклянные, тёмные волосы распущенно лежали вокруг её головы и тела. Чёрт, я обожала её волосы, всегда ими восхищалась, чего не скажешь о моих, когда каждый конфуз отражался соответствующим цветом на них. Ещё они не росли. Рост остановился на отметке выше плеча.

Она шла медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом.

Ирна поднялась, шагнула к ней, взяла за руку. Что-то шепнула. Аннет кивнула, не поднимая глаз. Ирна была к ней ближе всех. И переживала за неё так же, как и за меня. Она находилась между двух огней и предпочла занять нейтральную сторону и сдерживать его настолько, насколько могла.

Элис вскочила со скамьи, подбежала к Аннет и обняла её. Крепко, по-своему – со всей своей нерастраченной нежностью.

– Иди уже, – сказала она, подталкивая Аннет в мою сторону. – Иди.

Сама она отошла к Ирне, взяла её под руку и увлекла в сторону, оставляя нас наедине.

Я осталась сидеть на скамье.

Аннет подошла, остановилась. Смотрела в землю.

– Привет, – сказала она.

– Привет.

– Ты... ты хорошо выглядишь.

– А ты нет.

Она усмехнулась – горько, безрадостно.

– Я знала, что ты это скажешь. Ты всегда говорила правду.

– А ты всегда молчала.

Аннет подняла голову. Глаза у неё были красные, но сухие.

Она начала сразу прямо, без лишних прелюдий.

– Я знала про него, – сказала она. – Знала, что он делает. Что он с тобой делает. Я знала это ещё до того, как вы начали встречаться. Я.. – она запнулась, – я была влюблена в него. Долго. Потом вы

стали встречаться, и я завидовала. А потом я узнала, что он... что он делает. И я не могла сказать. Потому что, если бы я сказала, мне пришлось бы признать, что я любила чудовище. И что я завидовала тебе. И что я...

– Что ты была дрянью, – закончила я.

– Да, – выдохнула Аннет. – Я была дрянью.

Тишина повисла между нами.

– Я ненавидела тебя, – сказала я. – Долго. Думала о тебе и чувствовала, как всё внутри переворачивается.

– Я знаю.

– Я хотела, чтобы ты пришла. Чтобы ты объяснила. Чтобы ты... – я замолчала, подбирая слова. – Чтобы ты сказала, что это неправда. Что ты не знала. Что ты не могла знать.