Пепел и золото. Истоки

– Хороший, — выдохнула я в кружку, облизывая пенные усы.

– Ещё бы, — хмыкнула женщина. — Меня, кстати, Мавра зовут. Хозяйка этого гадюшника.

Хозяйкой гадюшника оказалась крепкая высокая женщина со шрамом у правой брови, возможно, оставленным ей одним из пьяных посетителей. Её передник оставлял желать лучшего: грязный и засаленный, об который она с частой периодичностью вытирала руки после того, как нальёт кружку эля или вынесет на стол большой жирный кусок запечённой свиньи. Таверна не отличалась чистотой и лоском. Там останавливались усталые от

долгой дороги путники, преступники, скрывающиеся на ночлежку, и просто местная бравада, приходящая за сплетнями и мордобоем. Короткие тёмные волосы Мавры были скрыты под туго завязанным платком, на юбке сбоку висели ключи, как у стражников в местных тюрьмах, ну такие, на больших кольцах. И кажется, у неё не было одного из зубов.

Я протянула руку в ответ на её гостеприимство.

– Арианна.

Мавра налила себе, чокнулась со мной и кивнула в сторону зала:

– У нас сегодня вечером байки будут. Задержишься?

– Посмотрю, — сказала я. – Если лошадь отдохнёт.

К вечеру зал наполнился.

Мавра носилась между столами, разливая выпивку. Возле камина собралась компания: три молчаливых мужика в углу, два извозчика и парень с гуслями.

Я сидела у стойки, откинувшись на лавку, положив ногу на ногу, и допивала третий эль.

– Рассказывай, Гриня! — крикнул кто-то.

Мужик с красной рожей и бородой, в которой запутались крошки, отставил кружку, вытер усы и облокотился о каминную полку.

– Лес нынче неспокойный, — начал он, понижая голос. – Третью ночь там огни синие горят. Кто их видел, тот становится сам не свой, будто заворожённый.

– Да врут всё! — махнул рукой возчик.

– А ты ночью в лес сунься, — возразил Гриня. – Мой кум третьего дня чуть не заблудился. Корни на дорогу лезли, не пропускали. Толстенные, как змеи, шипят. Пока он монетку не бросил — не отступили.

– Корням — монетку? — удивился кто-то.

– Ага. Дурь, конечно. Но подействовало. Только вот кум мой после этого сам не свой. Во сне всё лес видит. И корни к нему тянутся.

Я усмехнулась в кружку, вспоминая, что речь шла о Мхитах.

– А я слышал другое, — подал голос парень с гуслями. – Мой дядя живёт в горах. Говорит, что камни проснулись. По ночам гудят, как ульи. Старики говорят — это к возвращению магии.

– Магия ушла, когда Совет уснул, — фыркнул Гриня.

– А может, возвращается, — возразил парень. – Праздник Первого Цветка не просто так.

– О, Праздник! — оживился извозчик. – Правда, что цветок из Забытых Берегов принесут?

– Правда, — сказал молчаливый мужик, сидевший в углу.

Все повернулись к нему. Лицо изрезано шрамами, глаза были бледными, как у Лорен. Он сидел у дальней стены, в кружке была тёмная, почти чёрная жидкость.

– Молчальники ушли туда три дня назад, — сказал он скрипучим голосом. – Их было трое. В чёрном, а лица скрыты. На рассвете нашли их следы — босые ноги на мёрзлой земле, уходили прямо в лес, к болотам. А на болотах вода красная стала.

— Красная? — переспросил кто-то шёпотом.

– Красная, как кровь. Рыба дохлая плавает, глаза выедены. А по ночам над болотом стоят огни.

– А что там, в Забытых Берегах? — спросила я.

Мужик посмотрел на меня.

– Там всё, что мы потеряли. И всё, чего боимся. Там магия не спит — она бредит. Если молчальники принесут цветок — мир изменится. А если не принесут...

– Если не принесут? — подал голос извозчик.

– Значит, Забытые Берега никого не выпускают. И тогда нам останется только ждать. Пока то, что там живёт, само не выйдет.

– Терра милосердная, — прошептал кто-то.

– Не Терру зови, — сказал мужик. – Терра спит. Как и Совет. Мы сами по себе.

Я допила эль и поставила кружку. Пора проверять Беллу.

Я встала, поправила кинжал на поясе, и тут рядом плюхнулась тяжёлая туша. Кружка подпрыгнула и звякнула.

– Одна скучаешь, красавица?

Я повернула голову. Мужик — не из компании Грини. Поменьше ростом, но плотный, рожа красная, нос картошкой, усы облизывает. От него разило элем. Рубаха расстёгнута, пальцы унизаны дешёвыми кольцами.

– Не скучаю, — сказала я. – Отдыхаю.

– А может, составишь компанию? — Он подвинулся. Рука легла на стол рядом с моей. – Я тут один, и ты одна...

– Покоя, — ответила я.

Мужик хохотнул.

– А ты с характером! Люблю таких. В штанах, с характером... такие в постели огонь.

Он окинул меня взглядом — медленным, масляным, от которого кожа покрылась мурашками.

– И кинжальчик у тебя, — протянул он. – Опасная. Люблю опасных.

– Не лезь, — сказала я тихо.

– Да ладно тебе, — он положил ладонь на мою. Жирную, горячую, липкую. – Дай хоть опробую, раз такая ладная.

Я посмотрела на его руку. Потом на кружку. Пустую и увесистую.

– Терра, дай сил, — прошептала я.

И размахнулась.

Кружка встретилась с его головой с отличным звоном. Он охнул, зажмурился. Я схватила его за волосы и рванула вниз, опрокидывая лицом на стойку. Нос хрустнул, из ноздрей хлынула кровь.

– Ты! Сука! — заорал он.

Я прижала его лицо к дереву, наклонилась к уху:

– Я сказала — не лезь. Ты не послушал.

В зале стало тихо. Я достала кинжал. Он блеснул в свете камина. Я перехватила его поудобнее и приставила остриё туда, где у мужика висели его мужские причиндалы.

Сурик — кажется, так его назвал Гриня — замер. Перестал дышать и дёргаться.

– Ты... ты чё...

– Тихо, — сказала я. Кинжал чуть дрогнул, лезвие коснулось ткани. – Сейчас я тебе объясню, как устроен мир.

Я говорила тихо, спокойно, почти ласково. Так бабушка разговаривала с норовистыми лошадьми.

– Видишь эту штуку? — указывая на кинжал. — Хороший, острый. Бабушка подарила. Сказала: «Арианна, в жизни всякое бывает. Иногда нужно уметь объяснить человеку, что он не прав. Словами. А если слова не помогают — вот этим».

Я чуть отодвинула лезвие, провела по внутренней стороне его бедра. Сурик вздрогнул.

– Так вот, Сурик. Когда девушка говорит «не лезь» — это значит «не лезь». Когда она говорит «убери руку» — это значит «убери руку». Это слова, которые значат ровно то, что значат.

– Я понял, — прохрипел он. – Я всё понял.

– Что ты понял?

– Не лезть и убрать руки.

– Молодец. А ещё?

– А ещё?

– А ещё ты сейчас встанешь, заплатишь Мавре за кружку и уйдёшь в свою комнату. А утром уедешь. В другую сторону. Не в Торнвуд. Понял?

– Понял.

– Повтори.

– Встану. Заплачу. Уйду и уеду. В другую сторону.

– Вот теперь молодец.

Я убрала кинжал, отпустила волосы и отступила.

Сурик выпрямился, шатаясь, бросил на стойку горсть монет и побрёл к лестнице, косясь в сторону наблюдавших за ним зевак.

Тишина держалась несколько секунд.

Потом Гриня разлился заливистым хохотом, и остальные его поддержали.

– Вот это я понимаю! Терра её носила, Вода растила, а Огонь в кузне ковал! Сурик теперь до конца дней будет заикаться, когда девок увидит! Молодец! Как тебя?

– Арианна.

– За Арианну! Которая знает, куда кинжал приставить!

– За Арианну! — грянул зал.

Мне налили новый эль. Гриня хлопал по плечу, гусляр заиграл весёлое.

Мавра наклонилась к моему уху:

– Могу я тебя попросить об услуге? Нужно кое-что передать в Торнвуд. Если тебя не затруднит.

– Конечно, — легко ответила я. Эль делал своё дело.

– Спасибо! Я отдам свёрток завтра. Всё за счёт заведения.

– Угу, завтра так завтра.

– Ну, тогда... — Мавра подняла кружку. – Терра тебе в помощь, Вода — сил, Огонь — тепла, а Ветры — дороги ровной.

Я выпила последнюю кружку и отправилась спать.

Проснувшись на сеновале, я искала глазами свою лошадь.

Белла стояла в стойле, смотрела на меня чёрным глазом. В её взгляде читалось: «Ну и дура же ты, хозяйка».

– Не дура, — сказала я, садясь. – Героиня.

Она фыркнула.

Я спустилась во двор, умылась ледяной водой из ведра. В кармане нашла три монеты и записку: «За кружку. И за Сурика. Приезжай ещё. Мавра». Свёрток с посылкой и адресом: Торнвуд, переулок Чистых Теней, храм Игниса.

Я сунула всё в навесной мешок у седла.

Когда я вывела Беллу, Гриня сидел на крыльце.

– А, героиня! — Он поднялся. – Гриня я. Вчера не познакомились.

– Арианна.

– Ты в Торнвуд?

– Именно туда.

Он оглянулся, понизил голос:

– Я видел тех молчальников, когда они в лес уходили. Старые, страшные, в чёрном. А один... с лицом. У остальных — пустота, а у этого было лицо. И глаза пустые. Он смотрел на меня, и мне показалось, он меня запомнил.

— Ты уверен?

– Видел. Я у жрецов спрашивал. А они говорят: молчальники все безликие. Таков обет, а если у молчальника есть лицо... значит, это уже не молчальник.

– А кто?

Гриня пожал плечами.

– Кто его знает. Ты в лесу будь осторожна. И на празднике тоже. Говорят, если цветок не распустится — быть беде. А если распустится...

– А если распустится?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела страх.

– Значит, всё только начинается.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл.

Белла ткнулась мордой в плечо.

– Идём, — сказала я, забираясь в седло.

Мы выехали со двора. Мавра стояла на крыльце, улыбалась, махала рукой.

– Возвращайся! В следующий раз научу, как кружкой бить, чтобы сразу наповал!

Я рассмеялась и пришпорила Беллу.

Мы вышли из чащи, когда солнце стояло высоко.

Лес расступился неожиданно — будто выдохнул, выпуская нас. Тропа расширилась, превращаясь в старую дорогу, обсаженную деревьями.

Я вздохнула полной грудью. Воздух здесь был другим — лёгким, прозрачным, пахло талой водой.

Белла шла бодрее, встряхивала головой, белая грива развевалась на ветру.

Впереди, на холме, показались домики, знакомые моему сердцу.

Торнвуд.

Старые каменные стены, высокие окна, сад, спускающийся к реке. Дом, где я выросла.

Сейчас я смотрела на эти стены и чувствовала, как что-то оттаивает в груди.

Бабушка вышла на крыльцо, когда мы въехали во двор.

Она не изменилась. Всё такая же высокая, прямая, с седыми волосами, собранными в тугой узел. Тёмное платье, тяжёлые кольца на пальцах и глаза, которые видят больше, чем говорят.

– Арианна, — сказала она.

Я сползла с седла. Ноги подкашивались. Бабушка не обняла меня — она никогда не была щедра на объятия, — но взяла за руку своими сухими и тёплыми пальцами.

– Ты видела, — сказала она.

– Странницу, — кивнула я. – И Мхиты двигались.

Бабушка промолчала. Посмотрела на лес.

– Идём в дом. Нам есть о чём поговорить.

Глава 3

Торнвуд. Ночь.

Мы сидели у камина. Бабушка молчала так долго, что я успела выпить весь отвар, который она поставила передо мной. Горький. С медовым привкусом. Я ненавидела этот вкус в детстве. Сейчас он казался единственным, что ещё осталось от дома.

– Бабушка, люди говорят, магия возвращается. Мхиты проснулись. В лесу огни. Камни в горах гудят. Я сама это видела. Но ты говорила, что магия заточена в Забытых Берегах. Как это может быть одновременно?

Она усмехнулась. Эту усмешку я знала с детства. Она означала: «Сейчас я объясню тебе что-то очень простое, а ты будешь чувствовать себя дурой, потому что не догадалась сама».

– Представь реку, Арианна. Широкую, полноводную. Она течёт по равнине и питает поля. Это наша магия. А теперь представь, что реку перегородили плотиной. Не полностью. Вода продолжает течь, но слабее. Поля чувствуют, что воды стало меньше, поэтому и урожай становится беднее.

– А Совет Голосов? — спросила я.

Она не ответила. Только покачала головой. Я поняла: она не знает или не хочет говорить. С ней это всегда так: ты никогда не понимаешь, что именно она утаивает.

Она наклонилась вперёд, и огонь камина высветил глубокие тени на её лице.

– Забытые Берега — это не просто болота, Арианна. Это место, куда магия стекалась тысячи лет. Каждое проклятие, которое не сработало. Каждый ритуал, который не завершили. Всё это уходило туда. Копилось и ждало.

– Но сейчас плотина трещит. Магия возвращается. Не потому, что кто-то открыл шлюзы. А потому, что давление стало слишком сильным. Она просачивается сквозь трещины. Мхиты чувствуют это. Камни гудят — это больная магия просыпается от вибрации. Огни в лесу — не сама магия, её отблески. Тени того, что копится там.

– Праздник Первого Цветка? — спросила я.

– Праздник — это отдушина. Каждый год молчальники приносили из Заповедной Рощи Лунный Кристалл. Если он распускался, магия возвращалась в мир постепенно. Это позволяло сбрасывать давление, не разрушая плотину.

– Если они вернутся с живым цветком, они принесут часть той силы. Мир изменится. Если не вернутся...

– Если не вернутся, — закончила я, — давление будет расти. И в какой-то момент плотина прорвётся.

– И тогда всё, что существовало в Забытых Берегах, выйдет наружу. Все проклятия. Всё, что мы потеряли, и то, что не получилось.

Она замолчала. Я смотрела на неё. На её седые волосы, на её руки, сложенные на коленях. И вдруг поняла. Поняла то, что должна была понять ещё час назад.

– Ты не просто так заговорила о Забытых Берегах, — сказала я. – Я знаю тебя, бабушка. Ты никогда не говоришь что-то просто так.

Она перевела взгляд на меня. В её глазах мелькнуло что-то. Боль? Я не смогла разобрать. Но мне стало страшно.

– Твои родители, Арианна, ушли туда.

Мир качнулся, и я замерла. Внутри что-то оборвалось.

– Что значит — ушли? — спросила я. – Ты говорила, они ушли в святой город, в Диавель. А это совсем в другой стороне. Ты говорила, они вернутся.

– Я знаю, что я говорила. Я говорила то, что ты могла услышать. Ты была девочкой. Ты только что пережила... этого. Я не хочу называть его никаким словом. Ты была сломлена из-за этого чудовища. Как я могла сказать тебе, что твои родители ушли в место, откуда не возвращаются?

Я смотрела на неё. Она говорила, а я не слышала. Я слышала только одно: «откуда не возвращаются».

Они не вернутся. Они никогда не вернутся.

– Они живы? — спросила я. Это был не вопрос, а молитва. Я не молилась никогда в жизни. Даже когда мне было больно. Даже когда он... неважно. Но сейчас я молилась. Терре. Ветрам. Даже Трём Молчаливым. Только бы она сказала «да».

Бабушка молчала. Слишком долго.

– Я не знаю, — сказала она наконец. – Я знаю, что они дошли. Что нашли то, что искали. А дальше — лишь одно письмо.

Она поднялась. Я смотрела, как она идёт к шкафу, открывает ключом, который всегда висит у неё на шее. Как достаёт шкатулку из тёмного дерева, инкрустированного серебром. Я знала эту шкатулку. Она стояла в её комнате всегда, сколько я себя помню. Я думала, там лежат старые украшения.

Она поставила шкатулку на стол передо мной.

– Открой.

Я подняла крышку. Внутри лежало письмо. Бумага жёлтая, с обгоревшими краями. Будто его тащили через огонь. Почерк я узнала сразу. Мамин. Она писала с причудливыми завитками. Она всегда говорила, что это делает её письма красивыми. Я тогда смеялась и отвечала, что никто не разбирает её каракули.

Теперь я разбирала каждую букву. Каждую чёрточку и завиток.

«Мама,

Мы нашли его. Место, где магия лечит. Я чувствую, как нить крепнет с каждым днём. Симптомы пропадают. Дыхание ровное. Дориан говорит, что я словно пою впервые за много лет.

Но мы не можем вернуться. Эта земля держит нас. Если мы уйдём, нить оборвётся.

Не ищи нас. Не пытайся помочь. Когда придёт время — нить сама приведёт нас домой. Или оборвётся.

Твоя Элиана».

Я перечитала письмо трижды. Четырежды. Пять раз. Слова не менялись. Смысл не становился яснее.

Бабушка села напротив. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Как будто она уже пережила эту боль и теперь просто вспоминала.

– Ты знаешь, что твоя мать всегда была слабой. Не телом — даром. Её магическая нить была тонкой, хрупкой. Как паутина. И однажды она начала истончаться.

Она замолчала. Я ждала. У меня внутри всё кричало, но я молчала.

Бабушка не любила говорить о даре матери. Такой могущественный род не мог иметь такого слабого члена семьи. Она была счастлива, когда мама вышла замуж и взяла фамилию отца. Когда сплавила её на поруки ему. Помимо мамы у неё было ещё две дочери. Одна очень плодовитая, вторая чрезмерно глупая. Хотя они обе не отличались умом, зато магия из них лилась рекой. Поэтому они и ходили в любимчиках. А мать выдалась умом, но не выдалась даром. Поэтому и заболела.

– Я помню, — сказала я. – Я помню, как она мучилась. Как вы запирали дверь.

– Это была болезнь самого дара. Мы перепробовали всё. А потом до них дошёл слух о замке Диавель, где магия лечит. Где можно восстановить даже самую хрупкую нить. Они ушли туда. Сказали, вернутся, как только Элиан окрепнет. А потом пришло это письмо.

Я провела пальцами по краю бумаги. Она была шершавой. Мама держала её в руках и писала эти слова. И думала, что делает правильно.

– Они не могут вернуться, — сказала я. – Потому что магия тех мест держит их. Та самая магия, которая сейчас пытается вырваться оттуда.

– Да. Пока давление было слабым, они могли оставаться там. Но теперь, когда магия возвращается, их нити начинают тянуться обратно. И если они порвутся...

– Если порвутся, они умрут, — закончила я.

Бабушка молчала.

Я смотрела на неё. На её лицо, которое ничего не выражало. И я вдруг поняла, что она боится. Так же, как я. Может быть, даже сильнее. Но она не показывает. Она никогда не показывает.

– Ты поэтому не хотела, чтобы я ехала на праздник, — сказала я. – Ты знала, что я узнаю. Что я захочу пойти. И ты надеялась, что я останусь.

– Да, — сказала бабушка. – Надеялась. Как дура.

– А теперь? — я резко встала, и кресло отлетело назад. – Теперь ты решила, что я готова? Что я созрела? Что я достаточно страдала, чтобы идти в эти твои болота?

– Я не решаю за тебя.

– Не решаешь?! — Я засмеялась. Горько. Почти истерично. Я слышала свой смех и не узнавала его. – Ты спрятала письмо. Ты молчала всё это время. Ты смотрела, как я гнию на этой фазенде. Как не ем, не сплю, не хочу жить. И ты молчала! А теперь — «я не решаю»!

– Я ждала. — Бабушка поднялась. Медленно. Тяжело. Она устала. Устала так, что это видно было в каждой её косточке. – Я ждала, когда ты сама захочешь жить. Когда перестанешь просто существовать. Когда вспомнишь, кто ты.

– А если бы я не вспомнила? — крикнула я. – Если бы я так и осталась на этой фазенде, перебирала землю и смотрела в одну точку? Что тогда?

– Ты бы не осталась, — сказала бабушка. – Ты приехала. Ты здесь. Ты всё узнала. Ты сама.

– Не надо! — Я ударила кулаком по стене. Боль пронзила руку. Хорошая такая боль. Настоящая. – Не надо говорить, что я сама. Ты привела меня к этому разговору. Ты открыла шкатулку. Ты дала мне письмо. Ты манипулировала мной! Как он!

Бабушка побледнела. Я видела, как кровь отлила от её лица. Но она не отступила. Она даже не пошевелилась.

– Не смей сравнивать меня с ним, — сказала она тихо. – Я никогда не заставляла тебя делать то, чего ты не хочешь. Я только открывала двери, и ты сама в них входила.

– Потому что ты знала, что я войду! — закричала я. – Ты знала, что я не смогу сидеть сложа руки. Что я брошусь их спасать. И ты просто стояла в стороне и смотрела!

– Да, — сказала бабушка. – Смотрела. И молилась. Каждую ночь. Чтобы ты не пошла. Чтобы ты выбрала себя. Чтобы ты осталась.

– А если я не хочу идти? — Я смотрела на неё в упор. Внутри всё кипело. Злость. Боль. Страх. – Если я скажу: нет, пусть гниют в своих болотах? Что тогда?

– Тогда я закрою шкатулку, — сказала бабушка. – Спрячу её обратно. И мы никогда больше не будем об этом говорить.

– Ты врёшь.

– Не вру.

– Ты не сможешь. Ты будешь смотреть на меня и знать, что они там. Живы. Что я могла пойти, но не пошла. Ты будешь ненавидеть меня.

– Я никогда не смогу тебя ненавидеть, — сказала бабушка. – Ты моя внучка.

– А они — твоя дочь и зять!

– Да. — Голос бабушки дрогнул. Впервые за весь разговор. – И я уже похоронила их однажды. Когда они ушли. Я могу похоронить их во второй раз. Но я не хочу хоронить тебя.

Я замерла.

– Ты думаешь, я хочу, чтобы ты шла? — Бабушка шагнула ко мне. Её глаза блестели. Но она не плакала. Она никогда не плакала. – Ты думаешь, я сплю спокойно? Я каждую ночь молюсь, чтобы ты проснулась и передумала. Чтобы ты сказала: «Нет, бабушка, я останусь». Чтобы ты выбрала жизнь.

– Но ты не скажешь, — продолжала она. – Потому что ты — моя внучка. Потому что ты упрямая, как я, потому что ты не умеешь сидеть сложа руки, когда кто-то, кого ты любишь, в беде. Даже если эти «кто-то» оставили тебя. Даже если они выбрали не тебя.

– Они не бросали меня, — прошептала я. Я знала, что вру. Но я не могла признаться. Не сейчас. Не ей.

– Бросили, — жёстко сказала бабушка. – Они выбрали свою смерть. Они выбрали свой риск. Они оставили тебя мне. И я сделала всё, чтобы ты выросла. И я не позволю тебе умереть за тех, кто тебя не выбрал.

– Но я выберу их, — сказала я тихо. И это было правдой. Я не знала, когда решила, — как будто это решение всегда было одним, бескомпромиссным.

– Знаю, — бабушка вздохнула. – Поэтому я не хотела, чтобы ты ехала на праздник. Поэтому я хотела, чтобы ты осталась на фазенде. Не потому, что я хотела тебя спрятать. А потому, что я надеялась, что ты выберешь себя.

– Если молчальники вернутся с живым цветком, — сказала я тихо, — значит, туда можно войти и вернуться. Значит, есть способ распутать их нити.

– Я пойду.

– Я знаю.

– Ты не пойдёшь со мной.

– Я старая, — усмехнулась бабушка. – Я буду ждать. Здесь. И помогать тебе всем, чем смогу. Мы, Торнвуды, — сильный народ...

Хотя она знала, что её дочь была слабой. Она давно это приняла. Но она любила её. И я — всё, что у неё осталось от своей слабой, немощной дочери.

– А если я не вернусь?

– Вернёшься. Ты слишком упрямая, чтобы умирать.

Бабушка подошла ко мне. Взяла мои руки в свои.

– Я сама пойду в эти болота, — сказала она. – Вытащу тебя. Приведу домой. И запру в подвале, чтобы больше никуда не лезла.

Я не знала, смеяться или плакать. В итоге сделала и то, и другое.

Бабушка обняла меня. Впервые за много лет. Крепко. По-настоящему. Я чувствовала запах её трав. Её старых платьев. Её дома. Я вдруг поняла, как сильно я скучала по этому дому. Как сильно я скучала по ней.

– Иди, — сказала она мне в макушку. – Ложись спать, завтра сложный день.

Я вышла в коридор. Луна светила в высокое окно, отбрасывая на пол серебряные прямоугольники. А далеко-далеко, над верхушками леса, мерцал слабый синий свет.

Я сжала шкатулку крепче.

Я найду вас. Распутаю эту нить. Или сплету новую. Я обещаю.

Глава 4

Бабушка отправила Беллу в конюшню ещё вечером, сказав: «Сегодня лошадям там лучше, чем на площади. Народу будет – не протолкнуться». Белла заслужила отдых после дороги.

Торнвуд просыпался. Не тот Торнвуд, который я помнила из детства, с его тихими улочками и сонными ставнями. Сегодня город дышал иначе. Воздух был наполнен запахами, которых я не чувствовала много лет: свежей выпечки, хвои, мёда и ещё чем-то неуловимым – тем самым, чем пахнет праздник, когда всё вокруг обещает чудо.

Мы вышли за ворота, и я вдохнула полной грудью. До площади было двадцать минут ходьбы, но я знала эту дорогу с детства: вниз по холму, мимо старой рощи, потом через мост над ручьём, который к весне разливался так, что вода доходила до перил.

– Не торопись, – сказала бабушка, поправляя шаль на плечах. – Успеем.

Я сбавила шаг, хотя ноги сами несли вперёд.

Роща встретила нас первыми птицами. Они ещё не пели вовсю – только пробовали голоса, перекликались, спорили о чём-то. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, и свет падал на тропу полосами, мягкими, почти осязаемыми.

– Раньше мы здесь бегали, – сказала я, показывая на тропинку, уходящую вглубь. – Помнишь?

– Помню, – голос бабушки был спокойным. – Ты вечно возвращалась с подолами, полными шишек, и утверждала, что это сокровища.

– Это были сокровища, – улыбнулась я.

Под мостом ручей бурлил так же, как в детстве. Я остановилась на минуту, глядя, как вода кружится в водоворотах, унося прошлогодние листья. Бабушка встала рядом, и мы молча смотрели на воду.

– Ты скучала? – спросила я.

– По чему?

– По городу. По праздникам. По всему этому.

Бабушка помолчала. Потом сказала:

– Я скучала по тебе. Остальное – не важно.

Мы вышли к площади, когда солнце уже поднялось над крышами.