Пепел и золото. Истоки

Я обходила цветы, проверяла, кому нужно солнце, а кому — тень. И вдруг остановилась.

Одно из растений — небольшой куст с серебристыми листьями, который бабушка посадила прошлой весной, — увядало. Я помнила его цветущим: нежные белые колокольчики, которые распускались на рассвете и закрывались к полудню. Теперь листья его поникли, края пожелтели, а стебель стал тонким, будто внутри не осталось соков.

Я опустилась на колени. Земля вокруг была сухой, потрескавшейся. Кто-то забыл его полить. Я провела пальцами по опавшим листьям, собираясь оторвать засохшие, чтобы они не тянули силу из живых.

И тогда это случилось.

Кончики пальцев закололо. Не больно — скорее, как лёгкий разряд, как статическое электричество, которое пробегает по коже перед грозой. Я замерла. По руке, от пальцев к запястью, поднялось тепло. Оно не было чужим. Оно было моим. Словно что-то, что спало глубоко внутри, наконец пошевелилось, потянулось и открыло глаза.

Я отдернула руку и повернулась к бабушке. Она стояла в дверях дома с кружкой в руке и смотрела на меня, улыбаясь. Не своей обычной сухой, сдержанной улыбкой, а широко, открыто, будто увидела то, чего ждала много лет.

Я не поняла. Я повернулась обратно к цветку. Он стоял как новенький.

Листья, которые только что висели мокрыми тряпками, поднялись и расправились. Жёлтые края снова стали зелёными. Стебель налился силой, выпрямился, и на самой верхушке, там, где ещё утром ничего не было, раскрылся бутон. Белый колокольчик распустился прямо на моих глазах, и воздух вокруг наполнился сладким, чуть терпким ароматом.

Я заморгала. Сердце колотилось где-то в районе левой пятки. Я дотронулась до листа — он был прохладным, упругим, живым. Совсем не таким, как несколько секунд назад.

— Ну наконец-то, — сказала бабушка.

Голос у неё был спокойный, но я слышала в нём то, что она не говорила вслух. Облегчение. Гордость. Она ждала этого момента долго и наконец дождалась.

Я подняла на неё глаза.

— Это я сделала?

— Ты помогла ему вспомнить, как быть живым, — ответила она. — Это одно и то же.

Я смотрела на свои руки. Обычные руки, в земле под ногтями, с царапиной на запястье. Ничего особенного.

Но внутри, там, где только что было тепло, теперь разливался свет. Я всё это время носила в себе зажжённую свечу и только сейчас заметила её пламя.

Бабушка подошла, протянула мне кружку.

— Пей, — сказала она. — Завтра начинаем готовиться к Академии.

— К Академии?

— Ты думала, я всю жизнь буду держать тебя в этом саду? — она усмехнулась. — Твой дар проснулся, Арианна. Теперь он будет расти. И тебе понадобятся те, кто научит тебя им управлять.

Вода была холодной, почти ледяной. Я сделала глоток и посмотрела на цветок.

Он качался на ветру, белый колокольчик звенел на тонком стебле, и мне показалось, что он улыбается.

Академия представляла собой высокое белоснежное куполообразное здание с множеством переплетений из небольших крытых коридорчиков с аркообразными окнами. Главное здание стояло посередине, и к нему, будто нити паутины, тянулись переходы — от менее внушительных по размерам зданий, разбросанных по огромному парку.

С высоты птичьего полёта Академия напоминала цветок: главный купол — сердцевина, а корпуса факультетов — лепестки, соединённые с центром тонкими стеблями-коридорами. В ясные дни белый камень стен сверкал так, что глазам было больно. В дождливые — Академия становилась серой, задумчивой, почти мрачной, и тогда казалось, что она прячется от мира, уходит в себя.

В центре главного купола находилась Библиотека Древних Свитков — круглый зал с витражным потолком, куда днём лился золотой свет, а ночью были видны звёзды. Говорили, что под куполом зашифрована карта всех магических потоков мира, и тот, кто сможет её прочитать, получит доступ к первозданной магии.

Академия делилась на пять основных направлений. Каждый факультет располагался в отдельном корпусе, соединённом с главным зданием переходом. У каждого факультета был свой цвет, свой декан, свои традиции.

Я училась на факультете Сил природы. Мы располагались в самом старом корпусе, увитом плющом так, что стен почти не было видно. Внутри — оранжереи, зимние сады, гербарии и комнаты с землёй, привезённой из разных уголков мира.

Наш декан, Магистра Флора Вёрде, была старой женщиной с руками, похожими на корни, и глазами цвета молодой листвы. Она никогда не повышала голоса. Она просто смотрела. И этого было достаточно.

— Природа не терпит суеты, — говорила она. — Природа терпит только тех, кто умеет ждать.

Я училась ждать. Училась слушать и слышать.

Мои способности раскрывались постепенно. Я могла чувствовать, что нужно дереву, чего хочет цветок, почему трава в этом месте растёт хуже, чем в соседнем. Я могла вырастить растение за несколько минут вместо нескольких недель — не заставляя, а помогая. Я могла восстановить плодородие земли, очистить отравленную почву, нейтрализовать проклятия.

Но главным был обмен силой — я могла брать силу из земли и растений, не уничтожая их, а потом возвращать с приумножением. Это был мой главный дар. И моё главное проклятие.

Мои волосы тогда были длинными. До пояса. Они меняли цвет в зависимости от настроения, и бабушка говорила, что это позор для дома Ортаннов — ходить с головой, которая светится, как праздничный фонарь. Когда я злилась, волосы становились медными, с рыжими искрами. Когда грустила — темнели до пепельного. Когда была спокойна — отливали золотом. А когда была счастлива... впрочем, тогда я была счастлива редко.

Ирна училась на факультете Управления стихиями, в Доме Ветра. Она была выдающейся студенткой, старостой группы. Строгой, безукоризненной, сильной. Когда она защищала свои проекты, можно было смело представить, что она на поле боя, и уйдёт она оттуда с победой. Её дар — эмпатия ветра — позволял ей не просто управлять потоками, а чувствовать настроение воздуха, передавать сообщения на огромные расстояния, даже слышать отголоски разговоров, которые ветер приносил из других земель. Преподаватели говорили, что она могла бы стать Хранительницей Ветров, если бы не её любовь к сплетням и дурацким шуткам.

Их декан, Магистр Игнис Фламма, был причудливым стариканом. Его белая борода спускалась далеко ниже предполагаемой талии, а посох напоминал закрученную между собой косу из четырёх прядей разного цвета: синей, красной, серебряной и коричневой. На кончике его посоха мерно покачивалась та или иная стихия.

Когда занятия проходили в Доме Ветра, на кончике посоха виднелось небольшое торнадо, кружащее и издающее небольшой свист. От этого свиста его седая борода поднималась и опускалась в такт монологам, будто дышала вместе с ним. Студенты любили его лекции — не потому, что они были лёгкими, а потому, что Магистр Игнис умел говорить с ветром на равных. Он не приказывал стихии, он договаривался с ней.

— Ветер не терпит приказов, — говорил он, поглаживая бороду, которая колыхалась от его же торнадо. — Ветер терпит только тех, кто его понимает. А понимать его может только тот, кто сам умеет быть гибким.

Элис училась на факультете Магии памяти и времени. Это было самое маленькое и самое загадочное здание Академии. Вход только по специальному разрешению декана. Говорили, что внутри нет окон, только бесконечные коридоры с дверями, которые ведут в разные времена.

Элис была тактильной, жизнерадостной, нежной. Она любила кристаллы — они светились в её руках, пели, переливались. Её способность видеть структуру вещей позволяла ей находить ошибки в древних заклинаниях, восстанавливать утраченные фрагменты. Она обожала всех — обнимала, целовала в щёку, держала за руку. И все ей позволяли. С Элис было легко.

Аннет училась на факультете Иллюзий и притяжения. Её здание постоянно меняло облик. Сегодня оно могло быть готическим замком, завтра — лёгкой беседкой, послезавтра — вообще исчезнуть. Студенты других факультетов часто терялись по пути к нему.

Аннет была подругой детства. Мы знали друг друга с пелёнок, росли вместе, делились секретами. Она была тихой, застенчивой, и я думала, что мы понимаем друг друга без слов. Её дар — иллюзии и маскировка — позволял ей создавать красивые, но пустые образы. Она умела выглядеть идеально, но не умела быть собой.

Потом появился он. И всё сломалось. Но об этом позже.

Марк учился на факультете Внушения. Его корпус был подземным. Вход — через неприметную дверь в подвале главного здания. Никто не знал, как он выглядит изнутри, потому что студентов туда пускали только по специальному допуску.