Дракон напротив

— Я не сияю. Я довольна. Это разные вещи.

— Расскажете?

— Нет.

— Азалея!

— Мадам Трюффо, ваш круассан стынет.

Мадам Трюффо ушла, ворча что-то о «молодёжи, которая ничего не рассказывает старшим». Азалея проводила её взглядом и снова повернулась к окну. Из «Мортейна» никто не вышел. Никто не прибежал с возмущениями. Никто не швырнул книгу обратно.

Это было… подозрительно.

Весь оставшийся день прошёл в тишине. Орион не появлялся. Даже в окне не мелькал. Лавка его работала — Азалея видела, как заходили и выходили посетители, — но сам хозяин оставался невидимым. Это беспокоило её больше, чем если бы он пришёл скандалить. Тишина со стороны Ориона де Мортейна никогда не была хорошим знаком. Тишина означала, что он готовит ответ.

К вечеру она почти убедила себя, что ответа не будет. Что он признал поражение. Что книга «Укрощение огнедышащих» стала финальным, нокаутирующим ударом в их маленькой войне.

Азалея закрыла лавку в семь. Поднялась наверх. Заварила чай. Села в кресло с томиком Флобера (она всё ещё не продвинулась дальше третьей страницы) и позволила себе расслабиться.

Утро встретило её расплатой.

Она спустилась в лавку ровно в семь сорок пять, готовая к новому дню. Перевернула табличку на «Ouvert». Протёрла стойку. Запустила кофемашину. И только после этого заметила книгу на прилавке.

Она лежала ровно посередине, на салфетке, чтобы не испачкать полированное дерево, — хотя как она могла испачкать, Азалея не понимала, пока не подошла ближе и не увидела обложку.

Та была розовой.

Нет. Не просто розовой. Розовой. Того оттенка, который бывает у сахарной ваты, у пионов, у внутренней стороны раковины, у щёк девицы, впервые услышавшей комплимент. Ядовито-слащавый, карамельный, приторный розовый цвет, который, казалось, сочился сиропом прямо на её строгий дубовый прилавок.

На обложке, золотыми, витиеватыми буквами, было вытеснено:

«Искусство быть приятной: почему старым девам стоит улыбаться»

Практическое руководство по обаянию,

составленное мсье А. Бономом,

профессором галантных наук Парижского университета

Включает главы:

«Утренняя улыбка: начните день правильно»

«Как смеяться над шутками джентльменов (даже если они не смешные)»

«Комплимент в ответ: искусство быть благодарной»

и

«Почему хмурые женщины остаются одинокими: научный подход»

Азалея смотрела на книгу. Книга смотрела на неё. Розовая. Приторная. Изумительно оскорбительная.

Она открыла её. На форзаце, размашистым, небрежным, но при этом до отвращения элегантным почерком, было написано:

«Дорогой соседке.

Ваша книга о драконах — прелестна. Особенно иллюстрации. Тот, где дракончик в наморднике, — буду считать это нашим совместным портретом.

В ответ дарю вам это скромное издание. Закладку вложил на предисловии — оно особенно вдохновляет.

P.S. Обратите внимание на страницу 42. Там про преимущества распущенных волос. Автор полностью с вами согласен.

Ваш (по-прежнему неукрощённый) сосед,

О. де М.»

Азалея открыла предисловие. Закладка — шёлковая, разумеется, цвета фуксии, с крошечным бантиком — лежала на словах:

«…ибо женщина, не знающая радости, подобна саду без цветов. Её удел — одиночество и кошки. Много кошек».

Она перелистнула на страницу 42. Глава называлась «Причёска как инструмент соблазнения». И прямо посередине страницы, жирным шрифтом, было выделено:

«Распущенные волосы — признак доступности. Замужние дамы, запомните: узел на затылке — ваш щит. А девицам на выданье советуем носить локоны свободными. Мужчины, согласно опросам, находят это… волнующим».

Кто-то — Азалея догадывалась, кто именно, — обвёл последнее слово карандашом и поставил на полях восклицательный знак.

Азалея закрыла книгу.

Открыла.

Закрыла снова.

— Люк, — позвала она. Голос прозвучал подозрительно спокойно.

Люк, который только что вошёл через чёрный ход с коробкой свежих круассанов, замер на полпути:

— Да, мадемуазель?

— Ты знаешь, где живёт ближайший букинист, который скупает книги по весу?

— Э-э… на улице Сен-Жак, кажется. А что?

Азалея подняла розовый томик двумя пальцами, словно дохлую мышь.

— Эта книга, — произнесла она, — поедет туда.

— Вы не хотите сначала… прочитать?

— Я прочитала достаточно.

— Но, может быть, там есть полезные…

— Люк. — Азалея посмотрела на него тем взглядом, от которого у стажёров-бариста случались экзистенциальные кризисы. — Ты действительно хочешь закончить это предложение?

Люк не хотел.

Он ретировался за кофемашину, и следующие полчаса из-за неё доносилось только почтительное молчание и шипение пара.

Азалея стояла у прилавка, держа книгу на вытянутой руке, и боролась с собой. Часть её — практичная, разумная, взрослая — говорила: «Выброси. Продай. Сожги». Но другая часть — та самая, которая сохранила все его записки и до сих пор не выбросила банку с драконьим кофе, — шептала: «Оставь. Хотя бы для того, чтобы изучить врага».

Она оставила.

Убрала книгу в ящик прилавка, к запискам и золотой монете. Коллекция росла.

И только потом, заваривая чай для мсье Прюдома, она поймала себя на мысли, что улыбается. Не злорадно. Не торжествующе. А просто — улыбается, потому что он вложил закладку на предисловии, и это было смешно. Потому что он обвёл слово «волнующее» карандашом. Потому что он назвал её «дорогой соседкой» — впервые без иронии, без кавычек, без подтекста.

Или с подтекстом. С ним никогда нельзя было знать наверняка.

Но одно она знала точно: война продолжалась. И следующий ход был за ней.

Глава 7. Битва за тротуар

Ноябрь в Париже — переменчивая дама. Она может укусить промозглым ветром, а может неожиданно расщедриться на день-другой мягкого, почти весеннего тепла, когда солнце пробивается сквозь облака и мостовые высыхают, и парижане, истосковавшиеся по свету, выползают на улицы, как улитки после дождя.

Именно такой день выдался в среду.

Азалея проснулась, отодвинула штору и увидела золото. Солнце заливало Рю-де-Флёр, играло на мокрой после ночного дождя брусчатке, зажигало искры в витражах старой часовни на углу. Воздух был прозрачным и чуть морозным — идеальная погода для того, чтобы пить кофе на улице.

И тут её осенило.

Это был не просто погожий день. Это была возможность. Стратегическая.

Она оделась быстрее обычного, спустилась в лавку и, не дожидаясь Люка, принялась за дело. Из подсобки были извлечены три маленьких круглых столика — кованое железо, мраморные столешницы, — которые она купила два года назад, но использовала редко, только в самые жаркие летние дни. Затем шесть стульев — винтажных, с резными спинками. Затем скатерти — кремовые, в тон вывеске. Затем маленькая табличка на подставке: «Кофе на свежем воздухе. Эспрессо — 50 сантимов. С видом на очарование Монмартра — бесплатно».

Люк, пришедший к восьми, застал её за расстановкой.

— Мадемуазель? — Он оглядел столики, которые уже занимали изрядный кусок тротуара перед «Кофе & Фолиант». — Что происходит?

— Экспансия, — ответила Азалея, поправляя скатерть.

— Что?

— Расширение бизнеса. Диверсификация. Использование благоприятных погодных условий. И, — она бросила быстрый взгляд на дверь «Мортейна», — захват территории.

Люк проследил за её взглядом и всё понял.

— Вы хотите занять тротуар перед его витриной.

— Я хочу занять тротуар, — поправила Азалея. — То, что он окажется прямо перед его витриной, — чистая случайность. Тротуар общий. Перемещаю столики.

— Но вы же знаете, что он…

— Что он — что?

Люк осёкся. Выражение лица хозяйки не располагало к продолжению.

К десяти утра все три столика были расставлены. Два — перед витриной «Кофе & Фолиант», что было вполне законно и ни у кого не вызвало бы вопросов. А вот третий… Третий стоял чуть дальше, выдвинувшись вперёд, как аванпост. Он не перегораживал вход в «Мортейн» — Азалея была достаточно умна, чтобы не нарушать закон, — но занимал почти всё оставшееся пространство перед его витриной. Теперь любой, кто хотел рассмотреть антиквариат Ориона, должен был либо обходить столик, либо любоваться древностями из-за спин кофейных посетителей.

— Прекрасно, — произнесла Азалея, отступая на шаг и любуясь делом своих рук. — Просто прекрасно.

Первые клиенты появились около одиннадцати. Парижане, изголодавшиеся по солнцу, с радостью занимали столики. Мсье Прюдом пил свой обычный эспрессо, читал «Фигаро» и время от времени бросал рассеянные взгляды на витрину «Мортейна», где за стеклом тускло поблёскивали какие-то древние вазы.

— А знаете, мадемуазель, — заметил он, — из этого столика открывается прелюбопытный вид. Вон та амфора — она же этрусская, если не ошибаюсь?

— Возможно, — ответила Азалея, ставя перед ним чашку. — Я не разбираюсь в амфорах.

— А стоило бы. Сосед ваш, похоже, знает толк в древностях.

— Он знает толк в провокациях, — пробормотала Азалея, но мсье Прюдом уже погрузился в газету.

К полудню Рю-де-Флёр гудела. Три столика были заняты — пары, одиночки, две дамы в шляпках, обсуждавшие последний скандал в Опере. Азалея сновала между лавкой и уличными столиками, разнося кофе и круассаны, и чувствовала почти забытое ощущение — торжество.

Она победила. Она заняла позицию. И он ничего не мог с этим поделать.

В час дня дверь «Мортейна» открылась.

Орион вышел на крыльцо в рубашке (расстёгнутой, разумеется), с чашкой чая в руке (чай он, видимо, заваривал у себя) и замер. Его взгляд медленно обвёл столики, посетителей, скатерти, табличку «Кофе на свежем воздухе» и, наконец, остановился на Азалее, которая как раз ставила капучино перед одной из дам в шляпке.

Их глаза встретились.

Азалея улыбнулась. Медленно. С чувством глубочайшего удовлетворения. Так улыбается шахматист, поставивший противнику шах.

Орион не улыбнулся в ответ. Он просто смотрел. Затем поднял чашку в безмолвном тосте, сделал глоток, развернулся и ушёл обратно в лавку.

Дверь закрылась.

Азалея нахмурилась. Это было… слишком легко. Слишком спокойно. Никакой записки. Никакой колкости. Никакого саркастического комментария. Просто — принял. Просто — ушёл.

Что-то было не так.

Ответный удар последовал на следующее утро.

Азалея спустилась в лавку, готовая продолжать экспансию — погода всё ещё благоприятствовала, — но, выглянув в окно, замерла.

Перед дверью «Мортейна» стояла статуя.

Огромная. Трёх футов в высоту, не меньше. Высеченная из тёмно-серого камня, покрытого патиной веков. Она изображала горгулью — ту самую, что сидела раньше в углу его лавки, только теперь она переехала на крыльцо. Скрюченная, когтистая, с перепончатыми крыльями, сложенными за спиной, и мордой, застывшей в выражении глубочайшего отвращения ко всему живому. Её каменные глаза — выпуклые, с вертикальными зрачками — смотрели прямо на столики Азалеи.

Нет. Не на столики. На посетителей.

Горгулья была вырезана с таким мастерством, что казалось: она вот-вот оживёт, спрыгнет с постамента и набросится на первого встречного. Её оскаленная пасть обнажала ряды неровных зубов. Её когти, вцепившиеся в каменный шар под ногами, были длиннее пальцев Азалеи.

Это было чудовищно.

Это было великолепно.

Это было объявление войны.

Азалея вышла на улицу. Подошла ближе. Обошла статую кругом. Горгулья, казалось, провожала её взглядом — хотя каменные глаза не двигались, просто иллюзия, игра света, — и от этого по спине бежали мурашки.

На постаменте была приклеена записка. Разумеется. Узнаваемый небрежный почерк:

«Знакомьтесь: мадемуазель Гризельда. Она будет присматривать за порядком.

P.S. Она не кусается. Насколько мне известно.

О. де М.»

— Мадемуазель Гризельда, — прочитала Азалея вслух. — Он дал имя статуе. Он даёт имена всему.

— Это плохо? — спросил Люк, выглянувший из-за двери.

— Это значит, что он сумасшедший. Я уже говорила.

— Но, может быть, статуя просто… декоративная?

В этот момент горгулья моргнула.

Люк взвизгнул. Азалея отступила на шаг. Статуя снова замерла, но её правый глаз — Азалея готова была поклясться — теперь смотрел чуть иначе. Словно она перевела взгляд с одного посетителя на другого.

— Она живая, — прошептал Люк. — Мадемуазель, она живая.

— Она магическая, — поправила Азалея, стараясь сохранять спокойствие. — Это просто охранный артефакт. Старый. Очень старый. И, вероятно, слегка… нестабильный.

Горгулья снова моргнула. На этот раз оба глаза.

Люк попятился к двери лавки.

— Мадемуазель, я, пожалуй, пойду… протирать столики. Внутри.

— Иди, — согласилась Азалея.

Она осталась на тротуаре один на один с горгульей. Солнце сияло, воздух был прозрачен, но утренние посетители, которых она надеялась привлечь, теперь обходили это место по другой стороне улицы. Мадам Трюффо, вышедшая подмести крыльцо, покосилась на статую и торопливо скрылась в булочной.

Территориальная война, начавшаяся так удачно, получила неожиданный поворот.

К полудню ситуация стала критической.

Мсье Прюдом, храбрый отставной профессор, попытался сесть за свой обычный столик — тот, что был ближе всех к «Мортейну». Он даже развернул газету. Но через пять минут поднялся, бледный, и пересел внутрь.

— Она смотрит, — сказал он шёпотом. — Она смотрит в душу.

— Она каменная, — возразила Азалея, хотя сама уже не была в этом уверена.

— Она дышит, мадемуазель. Я слышал.

Горгулья, разумеется, не дышала. Но иллюзия была настолько сильной, что даже Азалея, проходя мимо, ускоряла шаг. А дамы в шляпках, пришедшие на кофе, и вовсе отказались садиться снаружи.

— Это чудовище! — воскликнула одна из них, прижимая сумочку к груди. — Оно смотрит на меня так, будто я — закуска!

— Это просто статуя, мадам.

— Статуи не облизываются!

Азалея резко обернулась. Горгулья сидела неподвижно, её каменная пасть была закрыта, язык — если он там вообще был — спрятан.

— Мадам, статуи не могут облизываться.

— Эта может! — Дама схватила подругу под руку. — Мы уходим. И больше никогда не вернёмся. Никогда!

Они ушли. Азалея осталась на тротуаре, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь ярости и — она ненавидела это признавать — невольного восхищения. Он сделал это снова. Он повернул её же оружие против неё. Она заняла его витрину — он выставил стража, который отпугивал её клиентов.

— Люк! — крикнула она, возвращаясь в лавку. — У нас есть книга по охранным артефактам?

— В разделе «Прикладная магия», кажется. А что?

— Мне нужно узнать, как отключают горгулий.

— Вы хотите… отключить её?

— Я хочу понять, как далеко он зашёл, — ответила Азалея, уже роясь на полке. — И как далеко могу зайти я.

Она нашла книгу — «Охранные артефакты: от каменных стражей до зеркальных ловушек» — и погрузилась в чтение. Ответ нашёлся на странице 134: «Горгульи-стражи активируются голосовой командой хозяина и реагируют на угрозы, реальные или мнимые. Отключение возможно только через прямое прикосновение хозяина или через контрзаклинание четвёртого уровня, которое у неподготовленного мага может вызвать… неприятные последствия».