Дракон напротив

— Не будем притворяться, что тот кофе был хорошим. Вы нарочно испортили его.

Азалея открыла рот — и закрыла. Отрицать было бессмысленно.

— Я не обязана подавать вам кофе, — сказала она.

— Обязаны. — Он улыбнулся. — Вы же не хотите, чтобы по Парижу пошли слухи, что хозяйка «Кофе & Фолиант» отказала клиенту? Из личной неприязни? Мадам Трюффо обожает такие истории. К вечеру будет знать весь квартал. К утру — весь Монмартр.

Мадам Трюффо действительно обожала такие истории. И действительно разнесла бы их с быстротой лесного пожара.

Азалея посмотрела на него. Он смотрел на неё. Искры в его глазах плясали медленный, ленивый танец.

— Хорошо, — произнесла она ледяным тоном. — Один эспрессо.

Она повернулась к кофемашине. Руки двигались автоматически — намолоть, утрамбовать, вставить рожок, дождаться, пока «Фаэтон-2» прошипит и выплюнет струю тёмной жидкости. Но мысли её двигались не автоматически. Мысли её двигались быстро. Очень быстро.

Он сидел в её лавке. На её табурете. В её пространстве. И выглядел так, будто всегда здесь сидел. Будто имел право. Будто лавка была продолжением его гостиной, а она — ну, не прислугой, но кем-то, кого он пришёл оценивать.

Она бросила взгляд через плечо. Он рассматривал книжную полку за её спиной. Уголки губ всё ещё подрагивали в намёке на улыбку.

Азалея приняла решение.

Она взяла не ту чашку. Не из тех, что стояли на подогреве — тёплые, готовые принять эспрессо, чтобы он не остыл слишком быстро. Нет. Она достала чашку с дальней полки. Холодную. Такую холодную, что пальцы обожгло керамикой.

Затем она налила кофе — но не тот сорт, что обычно. Она взяла банку с экспериментальным зерном, которое ей прислали из Марселя месяц назад и которое она забраковала. Слишком горькое. Слишком резкое. Слишком… злое.

Кофе потёк в чашку — чёрный, маслянистый, с запахом, который даже ей показался агрессивным. Холодная чашка мгновенно остудила его до едва тёплого состояния.

Азалея поставила эспрессо на блюдце, блюдце — на стойку, и пододвинула к Ориону.

— Ваш эспрессо.

Она не улыбалась. Она смотрела ему прямо в глаза.

Орион опустил взгляд на чашку. На тёмную жидкость, на которой не было ни капли пенки — крема, как называли её кофейные эксперты, — потому что холодная чашка убила её мгновенно. Поднёс к лицу. Вдохнул.

Бровь его дрогнула.

Он понял. По запаху. По температуре. По отсутствию пенки.

Он всё понял.

Азалея ждала. Ждала, что он возмутится. Вернёт чашку. Потребует переделать. Или просто уйдёт, хлопнув дверью, — что тоже было бы победой.

Но Орион де Мортейн сделал другое.

Он поднял чашку, поднёс к губам и сделал глоток.

Один. Второй. Третий.

Допил до дна.

Медленно опустил чашку на блюдце. Звякнула керамика.

Поднял глаза на Азалею.

Она стояла, замерев, как кролик перед удавом. Что-то в его лице изменилось. Улыбка исчезла, но это не было злостью. Это было… восхищение? Нет. Что-то сложнее.

— Мадемуазель ля Роз, — произнёс он, и голос его прозвучал ниже обычного. Глубже. С хрипотцой, будто кофе обжёг горло. — Я пил лаву. Настоящую. В кратере Эребус, в 1847 году. Знаете, зачем?

Азалея молчала.

— Это был спор. Мой кузен сказал, что дракон может выпить всё что угодно, но даже дракон не выпьет лаву. А я сказал — выпью. И выпил. — Он помолчал. — И даже лава была вкуснее, чем этот кофе.

Он встал. Медленно. Выпрямился во весь свой рост — а он был высок, она забыла, насколько высок, потому что обычно расстояние между ними было больше. Сейчас стойка разделяла их, но это было смехотворное препятствие. Полметра полированного дуба.

— Вы нарочно испортили его, — сказал он тихо. — Во второй раз.

— Вы сами напросились.

— Напросился. — Он кивнул, будто признавая поражение. — Но знаете что?

— Что?

— Я выпил. До дна. — Он наклонился над стойкой. Теперь их лица разделяло расстояние, которое можно было измерить не в дюймах, а в ударах сердца. — Вы думали, я откажусь. Думали, я поставлю чашку и уйду. Но я выпил ваш отраву, мадемуазель ля Роз, и даже не поморщился. Так кто из нас победил?

Азалея не отступила. Хотя всё внутри кричало: отступи. Он был слишком близко. Его запах — дым, сандал, что-то ещё, что-то древнее, как камни и пепел, — окутывал её, лишая способности мыслить ясно.

— Вы не заплатили, — сказала она.

Орион моргнул. Затем улыбнулся — на этот раз широко, обнажая зубы.

— Вы правы. Не заплатил. — Он сунул руку в карман сюртука, извлёк золотую монету и положил на стойку. Монета была старинная, с профилем какого-то давно почившего короля. — Этого хватит?

— Это слишком много.

— Считайте компенсацией. За лаву.

Он развернулся и пошёл к выходу. Полы сюртука качнулись. У двери он остановился, не оборачиваясь.

— В следующий раз, когда захотите меня отравить, — произнёс он через плечо, — добавьте хотя бы сахар. Смерть должна быть сладкой.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Азалея осталась одна у стойки, глядя на пустую чашку и золотую монету с мёртвым королём. В лавке пахло сандалом. И дымом. И поражением.

Из подсобки высунулся Люк. Судя по его лицу, он слышал каждое слово.

— Мадемуазель… — начал он.

— Ни слова, — отрезала Азалея.

— Я только хотел спросить: он правда пил лаву?

— Люк, ради всего святого, иди протирать столики.

Люк исчез.

Азалея взяла пустую чашку. Повертела в пальцах. На ободке, там, где его губы касались керамики, остался едва заметный след — и она запретила себе об этом думать.

Затем она взяла золотую монету. Взвесила на ладони. Тяжёлая. Очень тяжёлая. И горячая — будто её только что вынули из огня.

И вдруг поняла: он оставил её не в качестве платы. Он оставил её как трофей. Знак того, что он был здесь. Что он вошёл, выпил отраву, улыбнулся и ушёл.

И она не знала, чего ей хочется больше: запустить этой монетой в окно его лавки или положить её в карман и сохранить.

Она убрала монету в ящик прилавка. К остальным его запискам.

Потом повернулась к кофемашине и приготовила себе эспрессо. Правильный. В тёплой чашке. С хорошей пенкой.

Но, сделав глоток, поняла, что кофе сегодня горчит.

И это была не вина зёрен.

Глава 5. Шумовая атака

К вечеру пятого дня Азалея готова была признать: она недооценила противника.

Война витрин была детской забавой. Инцидент с экипажем — мелкой пакостью. Даже отравленный эспрессо, который она скормила ему три дня назад, казался теперь безобидным розыгрышем. Потому что то, что началось в четверг вечером, не поддавалось никакой классификации.

Это была пытка.

Всё началось, когда Азалея, закончив дневные дела, поднялась в свою квартиру над лавкой, надела любимый халат — тёмно-синий, с вышитыми серебром незабудками, — распустила волосы и устроилась в кресле с томиком Флобера. За окном сгущались ноябрьские сумерки. В камине потрескивал огонь — она всегда держала его маленьким, ровно настолько, чтобы не замёрзнуть, но и не напоминать себе о том, чего она боялась. В комнате пахло воском, старыми страницами и сушёной лавандой, которую она развешивала по углам.

Тишина была идеальной.

А потом тишина умерла.

Сначала Азалея даже не поняла, что слышит. Звук был низким, глубинным — он не столько доносился до ушей, сколько проникал сквозь стены, сквозь пол, сквозь кости. Вибрация шла откуда-то извне, но при этом казалось, что она рождается прямо в груди.

Азалея опустила книгу.

Звук нарастал. Он походил на григорианский хорал — монотонное, тягучее пение, исполняемое не человеческими голосами, а чем-то иным. Чем-то, что никогда не было живым. К хоралу примешивался второй слой — вой. Не волчий, не ветряной, а пещерный. Так воет воздух, проходя через древние каменные коридоры, в которые никогда не заглядывало солнце. И поверх всего этого — ритм. Глухой, размеренный, как удары огромного сердца где-то под землёй.

Бум. Бум. Бум.

Задрожал стакан на столике.

Бум. Бум. Бум.

Задребезжала люстра — хрустальные подвески зазвенели, вторя невидимому ритму.

Бум. Бум. Бум.

Со страницы книги, которую она держала в руках, слетела закладка.

Азалея поднялась с кресла. Подошла к окну. Отдёрнула штору.

«Мортейн. Реликвии и Древности» сиял всеми своими окнами. Не обычным светом — магическим, пульсирующим, переливающимся оттенками от янтарного до багрового. Казалось, внутри здания бьётся огненное сердце. И музыка — музыка шла оттуда. Она вытекала из щелей, сочилась сквозь стены, поднималась к небу и обрушивалась на Рю-де-Флёр водопадом древнего, нечеловеческого звука.

Азалея стояла у окна минуту. Может быть, две. Она давала себе время успокоиться. Она говорила себе: это провокация. Очевидная провокация. Он ждёт, что она придёт. Если она не придёт — он проиграет.

Музыка стала громче.

С книжной полки упала маленькая фарфоровая кошка — подарок мадам Трюффо на прошлое Рождество. Разбилась.

Азалея вышла из комнаты.

Она спускалась по лестнице босиком — туфли остались наверху, искать их было некогда. Халат развевался за спиной. Волосы, которые она так и не заплела на ночь, падали на плечи и спину каштановой волной. Она прошла через тёмную лавку — ряды книг безмолвствовали, кофемашина тускло блестела в лунном свете, ворон в витрине, казалось, злорадствовал, — и распахнула входную дверь.

Ноябрьский воздух ударил в лицо. Холодный, влажный, пахнущий прелой листвой и речным туманом. Брусчатка леденила босые ступни. Азалея не заметила. Она пересекла улицу за семь шагов — она считала, — взбежала на крыльцо «Мортейна» и заколотила в дверь обоими кулаками.

Грохот её ударов слился с ритмом музыки. Бум-бум-бум — она стучала. Бум-бум-бум — отвечало древнее пение.

Дверь распахнулась.

Музыка ударила в лицо — теперь она была не вибрацией, а стеной. Плотной, почти осязаемой. От неожиданности Азалея отступила на шаг.

На пороге стоял Орион.

На нём были только брюки. Ни рубашки, ни сюртука, ни даже шейного платка. Брюки — тёмные, свободного кроя, низко сидящие на бёдрах. Босые ступни. Обнажённый торс.

Азалея смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Не потому что хотела. Потому что не ожидала. Потому что татуировка на его левом предплечье, которую она видела раньше лишь краем, теперь открылась полностью: она поднималась выше локтя, переплетаясь в сложный узор из чешуек и языков пламени, уходила на плечо, на грудь — драконья чешуя, вытатуированная прямо на коже, переливалась в свете дверного проёма тусклым золотом. Мышцы живота напряглись, когда он опёрся рукой о косяк. В ложбинке между ключицами блестела капелька пота.

Он был… Азалея запретила себе заканчивать эту мысль.

Орион оглядел её. Медленно. С ног до головы. Босые ступни на холодной брусчатке. Синий халат с серебряными незабудками, распахнутый у горла ровно настолько, чтобы видеть ключицы. Распущенные волосы, которые она никогда не показывала никому, кроме зеркала, — каштановые, с рыжиной, переливающейся в свете его магических окон. Глаза, горящие яростью. Щёки, раскрасневшиеся от холода и гнева.

Он улыбнулся.

Не ухмыльнулся. Не усмехнулся. Улыбнулся — медленно, как будто пробовал улыбку на вкус, и она ему нравилась.

— Вам идёт, — произнёс он, и голос его, низкий и хрипловатый, легко перекрыл шум музыки.

— Что? — Азалея не была уверена, что расслышала.

— Быть растрёпанной. — Он облокотился о косяк, явно наслаждаясь моментом. — Вам идёт.

Она почувствовала, как кровь приливает к щекам — не от холода, от бешенства.

— А вам идёт молчать, — отрезала она, — но вы, кажется, не способны.

— Способен. Просто не хочу.

— Выключите это. Немедленно.

— Что — «это»? — Он притворился, что не понимает. — А, музыка. Вам не нравится?

— Это не музыка! — Азалея почти кричала, пытаясь перекрыть гул. — Это… это пытка! Это звук конца света! Это то, что играют в аду, пока грешники ждут своей очереди!

— Любопытное описание. — Орион склонил голову набок. — Это «Плач Древних» — ритуальный хорал драконьих кланов. Исполняется раз в столетие во время лунного затмения. Очень редкая запись. Мне её доставили сегодня утром.

— Запись? — Азалея неверяще уставилась на него. — Вы хотите сказать, что это граммофон?

— Магический граммофон. Усиленный парой артефактов. Хотите посмотреть?

— Я хочу, чтобы вы это выключили! Стекла дрожат! Моя фарфоровая кошка разбилась!

— Сочувствую вашей кошке. — Он не выглядел сочувствующим. — Но я только начал слушать. Третий акт — самый сильный. Там вступают барабаны из костей мамонтов.

— Мне всё равно, из чего там барабаны! На улице ночь! Люди спят!

— Мадам Трюффо не спит, — заметил Орион. — Она стоит у окна с бокалом вина. Кажется, ей нравится.

Азалея бросила взгляд через плечо. В окне булочной, на втором этаже, действительно горел свет, и в нём угадывался силуэт мадам Трюффо, которая, судя по позе, наслаждалась спектаклем.

Азалея повернулась обратно.

— Вы невыносимы, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Вы эгоистичны. Вы самовлюблённы. Вы…

— Продолжайте, — подбодрил он. — У вас хорошо получается.

— Вы ведёте себя так, будто весь мир существует для вашего удобства!

— А разве нет?

Азалея захлебнулась воздухом.

— Выключите. Музыку. Сейчас.

— А если не выключу?

Она сделала шаг вперёд. Теперь она стояла на его крыльце, в дверном проёме, так близко, что чувствовала жар, исходящий от его обнажённой груди. Драконы, как известно, горячее людей. Теперь она знала это наверняка.

— Тогда, — сказала она тихо, — я вызову магический патруль. И пусть они объяснят вам, что такое «нарушение общественного порядка после десяти вечера».

Орион приподнял бровь.

— Вы знаете статьи магического кодекса?

— Я знаю многое, что вас удивит.

— Не сомневаюсь. — Он помолчал, разглядывая её лицо. — Хорошо. Я выключу музыку.

Азалея моргнула. Она не ожидала, что он согласится так быстро.

— Правда?

— Правда. — Он отступил внутрь, но не закрыл дверь. — При одном условии.

— Каком?

— Вы скажете мне, почему боитесь огня.

Мир замер.

Музыка всё ещё гремела — бум, бум, бум — но теперь она доносилась откуда-то издалека, словно Азалея нырнула под воду и все звуки сделались глухими, неясными. Она смотрела на Ориона — на его лицо, которое вдруг стало серьёзным, на его глаза, в которых больше не плясали насмешливые искры, — и не могла вымолвить ни слова.

— Откуда вы… — начала она.

— Я вижу это, — сказал он тихо. — В первый же день заметил. Вы держите камин маленьким. У вас ни одной свечи в лавке — только магические люмосферы. Когда мой клиент прикуривал трубку, вы отошли на другой конец стойки. И когда я сказал, что я дракон, вы не удивились. Вы испугались. Не меня — огня.

Азалея стояла, вцепившись пальцами в ворот халата. Холод ноябрьской ночи наконец добрался до неё — или это был не холод. Это была дрожь, которая шла изнутри, из того места, куда она никого не пускала.

— Это не ваше дело, — сказала она.

— Возможно. — Он не отводил взгляда. — Но вы хотите, чтобы я выключил музыку. А я хочу знать.

— Вы торгуетесь?

— Я коллекционер. Я всегда получаю то, что хочу. Рано или поздно.

Они смотрели друг на друга. Напряжение между ними было почти осязаемым — натянутая струна, готовая лопнуть.

И тогда Азалея сделала то, чего не делала никогда в жизни.

Она отступила.

— Делайте что хотите, — сказала она, спускаясь с крыльца. — Я вызову патруль.

Она развернулась и пошла через улицу — босая, с гордо поднятой головой, чувствуя, как его взгляд прожигает спину.

— Азалея, — окликнул он.

Она не обернулась.

— Азалея, — повторил он. В его голосе не было насмешки. Только странная, неуместная мягкость.

Она остановилась на середине мостовой. Не обернулась. Но остановилась.

— Я выключу музыку, — сказал он с порога. — Без условий.

И через мгновение — тишина. Глубокая, оглушительная, как падение в пустоту. Музыка оборвалась на полуслове, будто кто-то перерезал горло певцу. Дрожь в стёклах утихла. Сердцебиение под землёй остановилось. Рю-де-Флёр погрузилась в ночной покой — только ветер шуршал опавшими листьями да где-то вдалеке цокали копыта запоздалого экипажа.

Азалея стояла на мостовой. Холод брусчатки поднимался через ступни, растекался по телу, но она не двигалась.

— Спокойной ночи, цветок, — донеслось сзади.

Дверь «Мортейна» закрылась с мягким стуком.

Азалея пересекла оставшиеся шаги до своей лавки. Вошла. Закрыла дверь. Прислонилась к косяку — второй раз за эту неделю, — и обнаружила, что дрожит.

От холода. Определённо от холода.

Она поднялась наверх, в свою квартиру. Подобрала осколки фарфоровой кошки. Поставила томик Флобера на полку — она так и не прочитала ни страницы. Подошла к окну, чтобы задёрнуть шторы, и замерла.

В окне «Мортейна» горел свет. И в этом свете стоял он — уже в рубашке, но по-прежнему босиком. Он смотрел на неё.

Их глаза встретились через улицу. Десять метров. Всего десять метров брусчатки.

Она задёрнула шторы.

Но прежде чем ткань сомкнулась, она успела заметить, как он поднял руку — медленно, задумчиво — и прижал ладонь к стеклу.

Она не ответила. Легла в постель. Закрыла глаза.

И ещё долго лежала без сна, вспоминая золотую татуировку на его груди и то, как он произнёс её имя. Просто имя. Без титулов, без «мадемуазель». Просто — «Азалея».

Она запретила себе думать об этом.

Но мысли не слушались.

Глава 6. Книга «Укрощение огнедышащих»

Утро после шумовой атаки выдалось серым и промозглым. Небо над Парижем набрякло тучами, готовыми пролиться дождём в любую минуту. Рю-де-Флёр куталась в туман, как старуха в шаль, и даже обычно жизнерадостная вывеска булочной мадам Трюффо выглядела понурой.

Азалея, против обыкновения, проспала.

Не намного — на какие-то жалкие семнадцать минут, — но этого хватило, чтобы весь её утренний ритуал пошёл наперекосяк. Чайник закипел позже. Тосты подгорели. Узел на затылке пришлось перевязывать трижды — волосы, казалось, взбунтовались и отказывались лежать ровно. А когда она спустилась в лавку, то обнаружила, что забыла с вечера закрыть крышку кофемашины и теперь «Фаэтон-2» смотрел на неё с немым укором.

Всему виной был он.

Она не выспалась из-за него. Из-за его проклятой музыки. Из-за его обнажённого торса. Из-за того, как он прижал ладонь к стеклу, глядя на неё через улицу.

Нет. Не из-за этого. Из-за музыки. Только из-за музыки.

Азалея тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и принялась за работу. Она открыла лавку ровно в восемь ноль две — на семнадцать минут позже обычного, — и это было хуже всего. Опоздание означало, что он победил. Что его ночная выходка достигла цели. Что она, Азалея ля Роз, женщина-часы, позволила кому-то сбить её расписание.

Непростительно.

К десяти утра она приняла решение. Очередное. На этой неделе она принимала решения с частотой, которая пугала её саму.

— Люк, — позвала она.

Люк, протиравший столики (теперь он делал это без напоминаний, наученный горьким опытом), вытянулся по стойке смирно:

— Да, мадемуазель?

— Где у нас книга, которую принёс мсье Готье в прошлом месяце? Та, что он просил продать по случаю?

Люк задумался. Мсье Готье был старым профессором зоомагии, который, выйдя на пенсию, распродавал библиотеку частями.

— Которая? Про драконов?

— Про драконов, — подтвердила Азалея. — Достань.

Через несколько минут книга лежала на прилавке. Увесистый том в ярко-алой обложке, на которой был изображён мультяшный дракончик, сидящий на задних лапах, как комнатная собачка. Надпись гласила: «Укрощение огнедышащих: пособие для чайников. Проверенные методы воспитания, кормления и контроля над магическими рептилиями. С иллюстрациями».

Азалея открыла книгу. Содержание было именно таким, как она надеялась. Глава 1: «Ваш дракон и вы: основы взаимопонимания». Глава 2: «Почему он рычит? Азбука драконьего языка». Глава 3: «Как отучить поджигать мебель». И, наконец, жемчужина коллекции — Глава 4: «Как приручить свой характер: советы для вспыльчивых ящеров и их хозяев».

Именно на этой главе Азалея аккуратно вложила шёлковую закладку — бордовую, с золотой кисточкой.

Затем она взяла перо и на форзаце, своим лучшим каллиграфическим почерком, вывела:

«Дорогому соседу. В надежде, что это поможет. Первые три главы можете пропустить — характер, судя по всему, ваш главный вызов.

С наилучшими пожеланиями,

А. ля Р.»

Она перечитала. Улыбнулась — впервые за утро.

— Люк, присмотри за лавкой. Я на пять минут.

Она накинула пальто, пересекла улицу и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, подложила книгу под дверь «Мортейна» — так, чтобы, открыв дверь, он непременно на неё наступил.

Вернулась в лавку. Приготовила себе эспрессо. Правильный, в тёплой чашке, с хорошей пенкой. И принялась ждать.

Орион обнаружил книгу около полудня.

Азалея знала это, потому что ровно в двенадцать ноль четыре из «Мортейна» донёсся взрыв хохота. Не смешок, не усмешка — а полновесный, грудной хохот, от которого задребезжали стёкла не хуже, чем от «Плача Древних». Мадам Трюффо, зашедшая за круассанами, подняла голову:

— Это что, гром?

— Это дракон, — ответила Азалея, не скрывая удовлетворённой улыбки. — Кажется, я попала в цель.

— Вы? В цель? — Мадам Трюффо перевела взгляд с неё на окно и обратно. — Дорогая, вы сияете, как кошка, объевшаяся канарейкой.