Дракон напротив

Шёпот.

Тихий, едва различимый, доносящийся словно из ниоткуда. Он звучал прямо в ушах, но источника не было.

«…ибо грядёт беда…» — шелестел голос. «…тьма опустится… крылья закроют солнце… тот, кто носит огонь, принесёт пепел…»

Мадам Трюффо, зашедшая за вечерним круассаном, выронила пакет.

— Святая Женевьева! — воскликнула она, хватаясь за грудь. — Что это?!

— Ничего, — процедила Азалея, глядя в окно. — Просто соседский жест.

Она вылетела на улицу и забарабанила в дверь «Мортейна». Дверь открылась практически мгновенно — словно он ждал.

Орион стоял в проёме с бокалом красного вина и самой невинной улыбкой, какую Азалее доводилось видеть.

— Что-то не так, цветок?

— Ваше зеркало. Оно… говорит.

— Ах, это. — Он сделал глоток вина. — Старинная вещь. Зеркало Кассандры. Отражает не облик, а… суть. И иногда нашёптывает пророчества. Безобидная безделушка.

— Оно пугает моих клиентов!

— Ваш ворон пугал моих, — парировал он. — Один посетитель решил, что это знак скорой смерти, и ушёл, не купив амулет.

— Так вы… вы… это месть?!

— Месть? — Орион прижал свободную руку к груди в притворном изумлении. — Помилуйте. Я всего лишь ответил тем же. Вы выставили ворона — я поставил зеркало. Искусство против искусства. Остроумие против остроумия.

— Это не остроумие! Это… это…

Она не нашла слов. Во второй раз за два дня.

Орион подождал, наслаждаясь её бессилием, затем примирительно поднял бокал:

— Давайте заключим сделку. Вы убираете ворона. Я меняю угол зеркала.

Азалея смотрела на него, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Он предлагал перемирие на своих условиях. Он давал ей выход, но с позиции силы.

И она согласилась бы — если бы не одно обстоятельство.

В его глазах плясал вызов. Он ждал, что она сдастся.

Азалея ля Роз не сдавалась.

— Оставьте зеркало, — сказала она, — и оставьте себе вашу сделку.

Орион приподнял бровь.

— Вы уверены?

— Вполне.

Она развернулась и пошла к своей лавке. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Ворон останется. Зеркало останется. И будь что будет.

За её спиной раздался низкий, тёплый смех.

— Спокойной ночи, цветок, — донёсся его голос, пропитанный удовольствием. — Сладких снов.

Она не ответила. Захлопнула дверь.

Прислонилась к косяку.

Вдох. Выдох.

— Люк, — произнесла она в пустоту лавки, — завтра мы идём в архив. Я хочу знать, какие ещё есть законы о магических артефактах в общественных местах.

Люк, убиравший столики, замер:

— Мадемуазель, вы собираетесь судиться с соседом?

— Я собираюсь победить.

Но когда она поднималась по лестнице в свою квартиру, её преследовало воспоминание о том, как он произнёс «спокойной ночи». Голос был низким, обволакивающим. Как дым. Как огонь.

И, ложась спать, она впервые за долгое время не знала, что принесёт завтрашний день.

Но где-то глубоко внутри — там, где жили чувства, которые она отказывалась признавать, — ей было интересно.

Глава 3. Инцидент с экипажем

На третий день войны Азалея поняла, что проигрывает по всем фронтам.

Зеркало Кассандры продолжало нашёптывать пророчества. За прошедшие сутки оно предсказало: падение династии (чью именно — не уточнило), нашествие саранчи (в Париже? в ноябре?) и «великую любовь, что обернётся великим пеплом». Последнее пророчество особенно не понравилось мадам Трюффо, которая как раз присматривала четвёртого мужа.

— Мне кажется, — сказала она, косясь на окно, — это зеркало говорит обо мне.

— Оно говорит о всех и ни о ком, — отрезала Азалея. — В этом суть пророчеств.

— Суть в том, что ваш сосед — колдун. Симпатичный, но колдун.

Азалея предпочла не комментировать слово «симпатичный».

Ворон в витрине держал оборону. За ночь его стеклянные глаза, казалось, налились ещё большей мрачностью. Один из постоянных клиентов, мсье Прюдом, заметил, что птица «смотрит в душу», и пересел за дальний столик. Азалея посчитала это маленькой победой — по крайней мере, ворон работал.

Но к десяти утра вторника она осознала, что все эти витринные баталии были лишь прелюдией.

Потому что у дверей её лавки стоял экипаж.

Не просто экипаж. Экипажище. Громоздкая, покрытая чёрным лаком конструкция на четырёх колёсах, каждое размером с обеденный стол. На дверцах красовался герб — незнакомый, с переплетением змей и языками пламени. Из-под днища свисали магические амортизаторы, пульсирующие тусклым багровым светом. От упряжи пахло серой и мускусом.

Но хуже всего было то, кто стоял в упряжи.

Василиск.

Настоящий, живой василиск. Размером с крупного быка, с чешуёй цвета ржавчины, переливающейся в утреннем свете. Гребень на голове — костяной, зазубренный, как корона какого-то древнего ящера-короля. Глаза — закрыты, и на том спасибо: василиски, как известно, убивают взглядом, и то, что этот был обучен держать веки сомкнутыми, говорило о серьёзном уровне дрессировки. Или о серьёзном уровне безрассудства владельца.

Экипаж стоял ровно перед дверью «Кофе & Фолиант». Не перед своей лавкой. Не у обочины. А в точности перед входом Азалеи, перекрывая и дверь, и крыльцо, и часть витрины. Чтобы войти в собственную лавку, нужно было либо перелезть через дышло, либо проползти под брюхом василиска.

Азалея стояла на мостовой с пакетом свежих круассанов от мадам Трюффо и молча смотрела на это безобразие.

Василиск, почувствовав её присутствие, повёл мордой. Из ноздрей вырвались две струйки пара.

— Доброе утро, — произнесла Азалея таким тоном, каким обычно говорят «готовьте завещание».

Василиск не ответил. Но хвост его дёрнулся, сбив с тротуара горшок с геранью, который Азалея заботливо поливала последние три года.

Герань разбилась.

Это была очень хорошая герань.

Азалея закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Открыла.

Экипаж никуда не делся.

Тогда она сделала то, чего не делала никогда: она вошла в «Кофе & Фолиант» через чёрный ход. Через собственный чёрный ход. Как воровка. Как человек, которому стыдно показаться на глаза собственной лавке.

Люк, колдовавший над кофемашиной, поднял голову и осёкся, увидев её лицо.

— Мадемуазель? На вас лица нет.

— Лицо есть, Люк. На нём — выражение крайней степени возмущения. Это разные вещи.

Она прошла к прилавку и достала из ящика лист бумаги. Той самой бумаги, которую заказывала для особых случаев — кремовой, с водяными знаками в виде дубовых листьев. Перо. Чернила.

Люк заглянул через плечо:

— Что вы пишете?

— Объявление войны.

На листе, аккуратным каллиграфическим почерком, которым Азалея когда-то переписывала стихи для матери, легли следующие слова:

«Уберите ящерицу, пока я не превратила её в ремень.

С уважением,

Азалея ля Роз

«Кофе & Фолиант»»

Она перечитала. Подумала. Зачеркнула «С уважением» и написала «Без такового». Подумала ещё. Вернула «С уважением» — вежливость была её оружием, и она не собиралась разбрасываться боеприпасами.

Затем она вышла через парадную дверь (точнее, протиснулась между стеной и экипажем, едва не порвав рукав), пересекла улицу и демонстративно приклеила записку на дверь «Мортейна». Сверху — сургучная печать. Для солидности.

Вернулась. Села за прилавок. Приготовилась ждать.

— Мадемуазель, — подал голос Люк, — а почему вы просто не попросите его убрать экипаж? Словами?

— Потому что, Люк, слова — это для цивилизованных людей. А он — провокатор. Провокаторы понимают только язык последствий.

— И записка — это последствия?

— Это предупреждение о последствиях. Учись различать.

Люк хотел что-то возразить, но осёкся, глядя в окно. Из «Мортейна» вышел Орион. В одной рубашке, несмотря на ноябрьский холод. Подошёл к двери. Снял записку. Прочитал.

Азалея видела, как его губы начали растягиваться в улыбке. Медленно. Как рассвет.

Он скрылся в лавке и через минуту вышел снова — с собственной запиской, которую приклеил уже на дверь «Кофе & Фолиант», поверх сургучной печати Азалеи. Затем помахал ей через стекло и вернулся к себе.

Азалея выждала ровно тридцать секунд (она не хотела, чтобы он думал, что она ждала) и вышла за запиской.

Почерк у него был размашистый, небрежный, но при этом — она не могла не отметить — красивый. Буквы плясали, цепляясь друг за друга.

«Она стеснительная. Не смотрите ей в глаза.

P.S. Её зовут Жизель.

P.P.S. Она предпочитает, чтобы её называли «мадам Жизель». Она старой закалки.

Ваш покорный сосед,

О. де М.»

Азалея смяла записку. Разгладила обратно. Перечитала.

— У ящерицы есть имя, — произнесла она вслух. — Он дал имя ящерице.

Люк, выглянувший из-за кофемашины, рискнул предположить:

— Может, это хороший знак? Значит, он… заботливый?

— Это значит, что он сумасшедший, — отрезала Азалея. — Сумасшедший, который держит смертоносную рептилию у моего порога и даёт ей имена.

Она взяла новый лист бумаги.

«Меня не интересует ни её имя, ни её закалка, ни её предпочтения. Меня интересует, когда её здесь НЕ будет.

Без уважения (теперь уже точно),

А. ля Р.»

На этот раз ответ пришёл быстрее. Видимо, Орион ждал.

«Мадам Жизель будет здесь ровно столько, сколько потребуется её хозяину для осмотра моей коллекции. Он очень важный клиент. Коллекционер. Знаток. Человек с безупречным вкусом.

В отличие от некоторых, он оценил мою вывеску.

Ваш (нравится вам это или нет) сосед,

О. де М.

P.S. Кстати, ремни из василиска — ужасный тон. Слишком чешуйчатые.»

Азалея скрипнула зубами.

Новый лист:

«Мне всё равно, что ценит ваш клиент. Мои клиенты не могут войти в лавку. Мсье Прюдом попытался перелезть через дышло и порвал брюки. Вы выставите мне счёт за портного?

А. ля Р.» Ответ:

«Мсье Прюдом — тот пожилой господин с тростью? Я видел его манёвр. Честно говоря, для человека его возраста он проявил недюжинную гибкость. Передайте ему моё восхищение. И счёт за портного — разумеется. Но только если он согласится зайти ко мне и выбрать амулет для храбрости. Скидка 10%.

О. де М.

P.P.S. Мадам Жизель передаёт вам привет. Она говорит, вы очень милая, когда не кричите.»

Азалея уставилась на последнюю строчку.

— Василиски не разговаривают, — прошептала она.

Люк, который к этому моменту уже бросил все попытки работать и следил за перепиской, как за театральной постановкой, заметил:

— Магические — разговаривают. Ну, не вслух. Телепатически. Мне на зоомагии рассказывали.

— На чём рассказывали?

— На зоомагии. Элективный курс. Я думал, будет легко.

Азалея потерла переносицу. Головная боль, зародившаяся где-то в районе затылка, расползалась к вискам.

Новый лист:

«Передайте мадам Жизель, что если она не уберётся с моего порога через двадцать минут, я начну читать ей французское гражданское право. Вслух. Все двенадцать томов.»

Ответ пришёл незамедлительно. Но на этот раз это была не записка.

Дверь «Мортейна» распахнулась, и на пороге появился Орион собственной персоной. За его спиной маячила фигура — видимо, тот самый «важный клиент», низенький, круглый, в бархатном сюртуке, с моноклем и таким выражением лица, будто всё вокруг принадлежало ему по праву рождения.

— Двенадцать томов? — повторил Орион, пересекая улицу. Он не шёл — он шествовал, засунув руки в карманы брюк и улыбаясь своей невыносимой улыбкой. — Это жестоко даже для вас, цветок.

— Я отчаялась, — холодно ответила Азалея, стоя на крыльце со скрещёнными руками. — Отчаяние толкает на крайние меры.

— Зачем же тома, когда можно просто попросить?

— Я просила. Восемью записками.

— Записки — это не просьбы. Записки — это маленькие бумажные снаряды. — Он остановился в шаге от неё. Ближе, чем следовало. — А просьба — это когда вы смотрите на меня, хлопаете ресницами и говорите: «Орион, будьте так добры…»

— Я скорее съем подошву своего ботинка.

— Кожаная? Рекомендую с солью.

Они смотрели друг на друга. Воздух между ними, казалось, потрескивал — и это не было метафорой. Магический фон на Рю-де-Флёр в последние дни был повышенный.

Круглый клиент в монокле просеменил мимо них к своему экипажу, что-то бормоча о «странном квартале» и «невоспитанных лавочниках». Василиск — мадам Жизель — всхрапнула и дёрнула хвостом, отчего экипаж качнуло.

— Мсье Гримо, — окликнул его Орион, не оборачиваясь, — вы закончили осмотр?

— Закончил, закончил, — пробурчал толстяк, взбираясь на козлы. — Но я ещё вернусь. Амулет с рубином я беру. Счёт пришлите.

— Непременно.

Экипаж дёрнулся. Мадам Жизель открыла пасть — мелькнули ряды зубов, острых, как иглы, — и издала звук, средний между шипением и мурлыканьем. Затем экипаж тронулся и покатил по брусчатке, цокая копытами (василиск был подкован — Азалея не хотела думать, как именно).

Улица опустела.

Остались только они двое. И горшок с разбитой геранью.

— Вы должны мне герань, — сказала Азалея.

— Я должен вам гораздо больше, чем герань, — ответил Орион. Это прозвучало странно. Как-то не по-соседски. Он, кажется, сам это понял и быстро добавил: — Но давайте начнём с герани. Какой сорт?

— «Кровавый закат». Редкий. Магический. Цветёт раз в три года.

— Серьёзно? — Он приподнял бровь. — У вас в лавке книги, у вас на крыльце — «Кровавый закат»… А с виду такая мирная.

— Я полна сюрпризов.

— Не сомневаюсь. — Орион наклонился и поднял осколок горшка. Покрутил в пальцах. — Я найду вам новый. С растением. Даю слово.

— Слово дракона? — вырвалось у неё, и она тут же прикусила язык.

Орион замер. Медленно поднял глаза. В них что-то мелькнуло — не раздражение, не удивление, а, скорее… узнавание.

— А вы догадливы, — произнёс он тихо.

— Я ничего не…

— Дракон. Да. Вообще-то я не афиширую, но от вас, кажется, скрываться бесполезно. — Он выпрямился. — Что меня выдало? Чешуя за ушами? Запах серы?

Азалея молчала. Она не знала, что сказать. Она не знала. Это была случайная догадка, вспышка интуиции, слово, которое само сорвалось с языка.

— Вы не пахнете серой, — сказала она наконец.

— А чем я пахну?

— Не важно.

— Нет уж, скажите. Раз начали. — Он скрестил руки на груди и приготовился слушать.

Азалея покраснела. Опять. Ненавистный румянец, который появлялся всегда не вовремя.

— Дымом. Сухими травами. И чем-то… старым. Как книги, которые долго лежали у камина.

Повисла пауза. Долгая. Слишком долгая.

— Это лучший комплимент, который мне делали за последние сто лет, — произнёс Орион, и в его голосе не было ни капли насмешки. Он звучал почти… искренне.

— Я не делала комплимент, — быстро сказала Азалея. — Я констатировала факт. Это другое.

— Разумеется.

Он отступил на шаг. Впервые за всё время их знакомства он отступил первым.

— Я найду вам герань, мадемуазель ля Роз, — повторил он. — А записки… сохраните. Когда-нибудь они станут экспонатами в моей коллекции.

— Ваша коллекция — это древности. А наши записки — мусор.

— Мусор становится древностью, если пролежит достаточно долго. — Он подмигнул. — Всего доброго, цветок. Передайте мсье Прюдому, что портной на улице Сен-Жак делает скидки пенсионерам.

И ушёл.

Азалея осталась на крыльце, сжимая в руке стопку его записок — она и не заметила, что собрала их все. Кремовая бумага, на которой она писала, и обрывки пергамента, на которых отвечал он. Её каллиграфия и его размашистый почерк. Диалог. Поединок.

Она вошла в лавку, аккуратно сложила записки стопкой и убрала в ящик прилавка.

— Мадемуазель, — подал голос Люк, — вы сохранили их?

— Для истории, — ответила Азалея. — Когда этот человек доведёт меня до банкротства или до суда, это будут вещественные доказательства.

Люк кивнул с таким видом, будто ни на секунду ей не поверил.

— Конечно, мадемуазель. Конечно.

Азалея ничего не ответила. Она смотрела в окно, на дверь «Мортейна», и думала.

Дракон. Он — дракон. Последний дракон Парижа, если слухи не врали.

И он пахнет дымом, сухими травами и старыми книгами.

И он дал имя василиску.

И он обещал найти ей «Кровавый закат».

Азалея помотала головой и включила кофемашину. Работать. Работать — лучшее лекарство от глупых мыслей.

Но когда вечером она закрывала лавку, то поймала себя на том, что смотрит на его окна.

Свет горел. Тени двигались. Он был там.

И она вдруг поняла, что день без перепалки с соседом — даже с учётом экипажа, василиска и разбитой герани — прошёл бы гораздо, гораздо скучнее.

Глава 4. Кофе как оружие

Прошло три дня.

Три дня относительного затишья. Экипаж с мадам Жизель больше не появлялся — видимо, важный клиент завершил свои дела, и василиск отбыл в те края, где парковка на чужих крыльцах считалась нормой. Зеркало Кассандры продолжало бормотать пророчества, но Азалея научилась не обращать внимания. В конце концов, если верить зеркалу, за эту неделю Париж должен был пережить два потопа, одно нашествие и три падения династий. Пока обошлось.

Ворон в витрине держал позиции.

Орион не появлялся. Азалея говорила себе, что это к лучшему. Она говорила себе это каждое утро, заваривая чай. Она говорила это, пересчитывая выручку. Она говорила это, глядя в окно на закрытую дверь «Мортейна», за которой, судя по доносившимся звукам — скрежету, звону, приглушённым ругательствам на неизвестном языке, — кипела работа.

— Он разбирает коллекцию, — сообщил Люк, вернувшийся с утренней пробежки до булочной. — Я видел через окно. Там ящики до потолка. И статуя. Здоровенная. Кажется, мраморная.

— Меня не интересует его коллекция.

— Статуя была без головы. Но он с ней разговаривал.

— Меня не интересует, с кем он разговаривает.

— А ещё он спросил про вас.

Азалея, убиравшая чашки с полки, замерла.

— Что?

— Ну, я проходил мимо, а он вышел на крыльцо — в этом своём, знаете, вечно расстёгнутом виде — и такой: «Юноша, как там ваш генерал в юбке? Ещё не планирует новое наступление?» Я сказал, что вы не генерал. Он сказал: «Генерал, просто она пока не знает, что война уже идёт».

Азалея медленно поставила чашку на стойку.

— Он назвал меня генералом в юбке?

— Ну… да. Но, по-моему, это был комплимент.

— Комплимент?

— Он сказал это с уважением. Почти с восхищением. Я бы даже сказал…

— Люк, — перебила Азалея, — иди протирать столики.

Люк ретировался.

Азалея осталась у прилавка. Генерал в юбке. Планирует наступление. Война уже идёт. Значит, он тоже считает это войной. Хорошо. Пусть будет война. На войне всё ясно: есть враг, есть стратегия, есть победа. Никакой двусмысленности. Никаких взглядов через улицу. Никаких…

Колокольчик на двери звякнул.

Азалея подняла голову — и её мысли оборвались на полуслове.

На пороге «Кофе & Фолиант» стоял Орион де Мортейн.

Он был одет. По-настоящему одет. Никакой расстёгнутой рубашки, никаких закатанных рукавов. Чёрный сюртук, явно сшитый на заказ, облегал плечи с той небрежной точностью, которая стоит больше, чем весь её гардероб вместе взятый. Белая рубашка застёгнута до горла — Азалея невольно отметила, что полностью застёгнутый он выглядит даже опаснее, чем полураздетый. Тёмно-зелёный жилет, цвета бутылочного стекла. На шее — шейный платок, повязанный с той старой, чуть старомодной элегантностью, которая выдавала в нём человека иной эпохи. Волосы приглажены — ну, насколько это было возможно для волос, которые, казалось, жили собственной жизнью.

Он оглядел лавку с видом монарха, посетившего провинцию. Задержал взгляд на вороне в витрине (улыбнулся уголком губ). На книгах (кивнул, будто одобряя). На кофемашине (приподнял бровь). И, наконец, на Азалее.

— Мадемуазель ля Роз, — произнёс он, и её имя в его устах снова прозвучало иначе, чем у всех остальных. Теплее. Как будто он смаковал каждый слог. — Я пришёл как клиент.

— Клиенты приходят за кофе, — ответила она, не двигаясь с места. — Вы уверены, что не ошиблись дверью? Ваша лавка — напротив.

— Моя лавка — напротив. Но кофе подают здесь. Или вывеска «Кофе» над входом — исключительно для красоты?

Азалея сжала зубы.

— Что вам угодно?

— Эспрессо. — Он прошёл к стойке и опустился на высокий табурет с грацией большого хищника, который устраивается на солнце. Полы сюртука разлетелись, открывая жилет. От него пахло тем самым — дымом, травами, старыми книгами. Сегодня к этому добавилась едва уловимая нота сандала. — Говорят, у вас лучший эспрессо в Париже.

— Говорят.

— Я решил проверить. Лично. Составить мнение.

— У вас уже есть мнение. Вы его высказали в первый день. Процитирую: «Даже драконы такое не пьют».

— Вы запомнили. — Он не спрашивал. Он констатировал.

— У меня хорошая память на оскорбления.

— Это не было оскорблением. Это было… первое впечатление. А первое впечатление, как известно, бывает ошибочным. — Он положил руки на стойку. Ладони широкие, пальцы длинные. На безымянном — массивный перстень с тёмно-красным камнем, в глубине которого что-то медленно пульсировало. — Я даю вам второй шанс.

— Вы даёте мне второй шанс?