История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 8

После двух лет тюремного заключения несчастный Жак Кёр, у которого было такое состояние, которому король и королевство были столь многим обязаны, был, таким образом, без тени правильного правосудия, приведен в Пуатье на эшафот и совершил там публичное покаяние с факелом в руке, с непокрытой головой, без пояса и шаперона. Его жена умерла от горя во время процесса.

Чтобы попытаться собрать какие-нибудь остатки своих богатств, он отправился в Бокер в Лангедоке; там по приказу короля были захвачены его товары и корабли. Один из его поверенных, по имени Жан де Виллаж, воспротивился захвату; он сказал, что, помимо расписки от короля, ему нужна таковая и от самого Жака Кёра. Тогда хотели возбудить дело против этого человека; он спасся бегством; его имущество было захвачено; его жена и дети заключены в тюрьму.

По прибытии в Бокер Жаку Кёру не осталось ничего лучшего, как искать убежища в монастыре кордельеров. Он был далек от мысли, что он там в безопасности. Зная, что Жан де Виллаж скрывается в Марселе, он послал к нему одного из монахов монастыря, заклиная вытащить его оттуда, чтобы спасти ему жизнь; «ибо наверняка, — говорил он, — без ведома короля постараются меня умертвить». Его поверенный был всем ему обязан; он женился на его племяннице и любил его как отца. К тому же общим мнением было, что король не сможет не оказать справедливость Жаку Кёру и не призвать его снова в милость. Жан де Виллаж сговорился с двумя другими поверенными своего дяди, жившими в Марселе. Они наняли на службу от восемнадцати до двадцати боевых товарищей, каких тогда легко было найти, и посадили их на судно в Тарасконе, чтобы пересечь Рону. Один из этих товарищей знал пролом в стене Бокера, который нужно было лишь немного расширить. Час и сигнал были условлены; Жаку Кёру удалось так бежать, и он тотчас отправился в Италию. Папа оказал ему хороший прием. Проведя несколько месяцев в попытках поправить свои дела, он был назначен командиром нескольких галер, которые папа посылал против неверных. Там он и нашел вскоре смерть, сражаясь против них на острове Хиос. Его тело было перевезено в Митилену, где и погребено в христианской церкви.

Его последними словами было поручение королю его детей. Король уже в 1456 году прекратил всякое преследование Жана де Виллажа. В 1457 году Гийом де Гуффье и Отон Кастеллан, главные враги Жака Кёра, были преданы суду и осуждены за доказанные преступления. Все смягчилось; король, по просьбе архиепископа Буржского, который был почтенным прелатом, приказал, чтобы из того, что осталось от имущества Жака Кёра, было возвращено его детям, но лишь в виде чистой милости. Позже, после смерти короля, они потребовали пересмотра дела, но Парламент оказался не в состоянии производить суд по делу, которое король разбирал как суверен; ему показалось, что это значило бы проявить неуважение к его памяти. Еще долго продолжались судебные тяжбы между семьей Жака Кёра и теми, кто более или менее незаконно приобрел его имущество; только много лет спустя полюбовные сделки положили конец последним последствиям этого печального дела.

Что особенно делало короля податливым на управление и предоставление своей власти воле советников, так это его склонность к женщинам. Во время его несчастий и когда он был лишь Буржским королем, много хвалили его благочестие; он ежедневно читал часы и был весьма усерден во всех обрядах; но чем больше он пребывал в благоденствии, тем больше он предавался веселью, не переставая, однако, бояться и чтить Бога [32]. С тех пор он начал совершенно пренебрегать своей женой, этой доброй и достойной принцессой. Тщетно пыталась она вернуть любовь короля. Ее кротость, ее нежность, ее огорчение, молитвы, обращенные к Богу, талисманы, которые она выписывала из Италии, — ничто не могло вернуть к ней мужа, постоянно занятого новыми увлечениями. После смерти госпожи Агнесы Сорель, которую он любил открыто в течение многих лет, госпожа де Вилькье, при всей своей красоте, чтобы лучше сохранить милости короля и власть, которую она над ним имела, всегда заботилась держать вокруг себя четырех или пять молодых девиц из самых хорошеньких, каких только можно было найти. Чаще всего они происходили из довольно незнатных семей; но так как это было средством выдвинуться и составить состояние, находились люди дворянского звания, которые также старались извлечь из этого выгоду.

Случилось, между прочим, что когда дама де Жанли привезла ко двору Бланш де Ребрёв, которая была самой красивой девушкой, какую только можно было видеть, госпожа де Вилькье пожелала тотчас оставить ее у себя. Дама де Жанли ответила, что не может распоряжаться ею без ее родителей, и отвезла ее обратно в Аррас к ее отцу. Этот дворянин, как ни был он богат, посоветовавшись со своей семьей, решил отправить свою дочь к госпоже де Вилькье. Девушка много плакала, покидая дом своего отца, и говорила, что предпочла бы всю жизнь питаться одним хлебом и пить одну воду. Тем не менее она отправилась ко двору; с нею послали ее брата Антуана де Ребрёва, чтобы он пожал плоды этого приключения. Он был сделан оруженосцем госпожи де Вилькье, и пошел слух, что его юная сестра вскоре стала весьма приятна королю.

Чтобы свободнее предаваться всем своим склонностям, король, вместо того чтобы жить в своем добром городе Париже или каком-либо другом большом городе, держался обычно в своих замках в Берри или Турени; в Мён-сюр-Иевр, близ Буржа; в Монта, близ Тура; в Разильи, близ Шинона. Когда его дела или война привлекали его в другие провинции, он мало оставался в городах, но искал какой-нибудь замок, где мог бы расположиться со своими слугами и придворными дамами. Там он был огражден от речей, которые вели бы парижские горожане, если бы он жил среди них. Жалобы и ропот народов, когда у них были причины для недовольства, не доходили до него; не то чтобы он от всего сердца не желал, чтобы все в королевстве были довольны, но ему было бы тягостно и беспокойно слышать о бедах, которые он не всегда мог исцелить. Так он вел легкую жизнь, какую благородный, куртуазный и доброжелательный сеньор мог бы вести в своем замке, избегая забот королевской власти, хотя и не забывая о ее обязанностях.

Несмотря на свои беспорядки, королю повсюду повиновались и любили его. Он изгнал англичан из королевства. Он установил в нем порядок, какого никогда прежде не знали. Латники его ордонансных рот, размещенные гарнизонами во всех городах, вольные стрелки, возвращавшиеся домой по окончании войны, поддерживали большой порядок. Благодаря им правосудие вершилось лучше, чем когда-либо. По правде говоря, народ платил большие подати, на которые не давали согласия Штаты; и многие мудрые люди оплакивали утрату старинных вольностей королевства [33]. Видели, как возросли налоги на вино, продаваемое в розницу, и габель на соль. Порой капитаны рот сговаривались с финансистами, не держали полного числа своих латников и наживались на жалованье; порой и дисциплина не была столь строгой, как то обещали ордонансы. Когда добрые города или жители провинций посылали депутатов к королю жаловаться на эти злоупотребления, им с трудом удавалось добраться до него, и часто им отвечали лишь пустыми словами. Тем не менее все восстанавливалось и процветало в королевстве; каждый был доволен, сравнивая покой настоящего времени с ужасными бедствиями минувшего. Пахарь был уверен, что у него не отнимут его урожай. Торговля была в большом почете, и в ней получали чудесные прибыли. Можно было путешествовать повсюду, ходить из города в город, разъезжать по деревням без малейшего риска. Можно было пересечь королевство с рукой, полной золота, не подвергаясь беспокойству. Воры и разбойники не смели больше показываться [34].

Земли герцога Бургундского, которые некогда были в лучшем порядке, чем провинции короля, теперь смотрели с завистью на доброе управление королевством и особенно на прекрасные ордонансы о латниках, которые избавили бедный народ от стольких бед. У бургундцев не обреталось столь доброго правосудия [35]. Малые не были там так хорошо защищены от великих. Беспрестанно видны были там насилия и самоуправство, особенно в Артуа и Пикардии; ибо во Фландрии добрые города и коммуны умели лучше поддерживать общественный мир. К тому же воля герцога была столь самовластна, что в его государствах подданные не были уверены ни в каком праве. Так что, когда случалось, что у какого-нибудь купца, богатого пахаря, горожанина была дочь на выданье, им приходилось волей-неволей отдавать ее либо за лучника, либо за какого-нибудь служителя дома герцога, его сына или знатных сеньоров. Если отец пытался откупить свое дитя, то не иначе как дав много денег человеку, который претендовал на брак с ней, людям, управлявшим сеньором, под чьей защитой этот человек находился, а часто и самому сеньору. Поэтому, когда глава семьи имел кое-какое состояние, он выдавал своих дочерей замуж очень юными, а порой вдовы так спешили снова выйти замуж, что, не будь этого оправдания, это было бы против приличий.

Ничего подобного не происходило во Франции; каждый там жил в покое под защитой короля и его правосудия, и народ мало беспокоился о переменах, происходивших при дворе. Уже около десяти лет, кому бы король ни дарил свою милость, дела шли почти одинаково хорошо для блага страны. В советах всегда было немало мудрых людей, к которым прислушивались, как канцлер, сир Гийом Кузино, братья Бюро и некоторые другие того же склада. Таким образом, принцы и недовольные сеньоры, которые считали себя недостаточно властными или влиятельными, не могли причинить никаких беспорядков, ни привлечь много сторонников. Король был любим более, чем кто-либо из них, и он давал своим подданным больше, чем другие могли им обещать. Это дофин и испытывал в своем уделе. Так как его доходы были уменьшены, пенсии урезаны, домены отобраны; так как его недоверчивый нрав побуждал его держать вооруженных людей и снабжать свои крепости, он оказался вынужден увеличивать налоги в Дофине, и каждый, далекий от того, чтобы благоприятствовать его замыслам неповиновения, прибегал к власти короля, чтобы облегчить свое ярмо.

Наконец король решил употребить всю свою власть против сына; выступив из Турени, где он обычно жил, он дошел до Бурбонне. Дофин, узнав о замыслах своего отца, тотчас послал к нему Гийома де Курсийона, своего сокольничего, с верительной грамотой, в которой он смиренно умолял короля выслушать предложения, которые послу поручено было сделать и которые были приложены к грамоте.

Король находился тогда в замке Шатлар, близ Эбрёйля; он принял Гийома де Курсийона, взял из его рук верительную грамоту, не сказал ему ни слова, даже не спросив о здоровье сына, и отдал грамоту, не вскрывая, канцлеру. Четыре дня спустя за Курсийоном послали, и канцлер сказал ему в присутствии короля: «Мессир Гийом, король видел верительную грамоту от монсеньора; он остался ею доволен и нашел в ней прекрасные слова, которые ему весьма понравились. Что же до предложенных статей, то король ничего в них не понимает. Сверх того, дело это слишком затянулось; король желает видеть ему конец, и он решил более не терпеть этого. Проститесь с королем, вы отпущены». Курсийон преклонил колени перед королем: «Государь, — сказал он, — не угодно ли вам что-либо передать монсеньору? — Нет», — ответил король и удалился.

«Господа, — сказал тогда Курсийон канцлеру и людям совета, — я не клирик и туг разумением; дайте мне, если вам угодно, этот ответ в письменном виде. — Это не в обычае», — было единственное слово, которого он мог добиться от канцлера.

Два других посольства были последовательно отправлены дофином. Он всегда заявлял о своем уважении к королю, о своем желании повиноваться ему, но затем объявлял, что не может согласиться удалить от своей особы слуг, которым король приписывал дурное поведение своего сына. Дофин добавлял, что обязуется никогда не переходить Рону, тогда как король особенно порицал его отсутствие. В то же время дофин рассылал принцам и знатным сеньорам королевства письма, в которых жаловался на дурной и странный прием, оказанный его почтительным изъявлениям покорности, умалчивая о том, что было предосудительного в его просьбах и что было доброжелательного в ответах короля.

После того как король велел дать письменный и подробный ответ третьему посольству дофина, которое состояло из Гийома де Курсийона, Габриэля де Берна и весьма искусного человека по имени Симон Ле Куврёр, приора целестинцев из Авиньона, он сам взял слово и сказал:

«Я слышал, что вчера вы сказали мне от имени моего сына дофина, и не могу надивиться тому, что он принял ответ, который я вам дал в прошлый раз, столь странно, что был им недоволен и разгневан; ибо сеньорам моей крови и людям моего совета показалось, что этот ответ был столь кроток, столь милостив и столь разумен, что он должен был бы удовольствоваться им и радоваться.

«Из того, что вы сказали, мне кажется, что это все та же старая привычка и что мой сын хочет, чтобы я одобрил его отсутствие и отдаление, в котором он от меня находится. Но это значило бы питать заблуждение, которое долгое время было в королевстве, где говорили, что я не хочу, чтобы он приезжал ко мне; что, как каждый мог бы знать, никогда от меня не зависело. Разумеется, я был бы, напротив, весьма рад, чтобы он употребил себя на возвращение королевства, на изгнание врагов и на получение своей доли в чести и благах, которые другие завоевали. Я желал его приезда не столько ради себя, сколько ради него. Хотя для меня было бы великой радостью видеть его и говорить с ним, я желаю этого главным образом ради блага и чести, которые ему от этого достанутся. Если бы он был здесь, я сказал бы ему вещи, которых не могу ни написать ему, ни передать через других, и он был бы, думаю, рад и доволен; так что у него и мысли бы не было уехать обратно. Если бы, однако, он захотел это сделать, он мог бы это сделать в полной безопасности, как я вам уже сказал. Но если он хочет продолжать избегать моего присутствия, как он делал до сих пор, я предпочитаю, чтобы это было от него самого, по его воле и по совету его людей, нежели с моего согласия. Кроме того, я изумляюсь, откуда у него берутся страхи, о которых вы мне говорили. Мне кажется, что он отсутствует при мне уже достаточно долго, чтобы об этом подумать и понять причину всего этого. Это удивительная вещь, что он отказывается приехать к тому, от кого должен ожидать благ и почестей. Почему он бежит? Почему он отказывается видеть моих добрых и верных подданных, тех, кто столь почетно и доблестно подвизался в великих делах этого королевства и в сопротивлении предприятиям наших старинных врагов, тех, кто оказал столь великие услуги со столь испытанной верностью? При тех отношениях, в какие он себя с ними поставил, он не может иметь их любви, а он имел бы ее, если бы был со мной и говорил с ними как подобает, подобно тому как делаю я. Мои враги вполне доверяют моему слову. Даже когда я имел их в своей власти и они были покинуты людьми своей собственной партии, всякий знает, учинил ли я над ними жестокость. А вот теперь мой сын не доверяет моему слову, чтобы приехать ко мне. Мне кажется, это делает мне мало чести; ибо нет столь больших сеньоров в Англии, пусть они и враги мои, которые не доверились бы охотно. Разве не было бы великим огорчением для меня, если бы под моим охранным словом ему была причинена малейшая неприятность? Если бы у меня было такое желание, думаете ли вы, что я столь бессилен, а мое королевство столь лишено средств, что я не мог бы пойти и схватить моего сына там, где он есть? Нужно ли мне брать с него гарантии, как он мне их предлагает? Мне их не было нужно до сих пор; и, слава Богу, я не вижу, чтобы они были мне необходимы. Что до содержания, которое вы для него просили, я вам уже сказал: когда он приедет ко мне исполнить свой долг и даже то, что меньше его долга, когда он употребит себя, как должно, на благо государства, я дам ему такое содержание, что он будет доволен. Иначе это значило бы питать отчуждение, в котором он так давно находится ко мне. Тем, кто ему советует и держит его в таком положении, а не мне, надлежит давать ему содержание».

Все слова короля были тщетны. Папа и король Арагонский выступили посредниками между отцом и сыном. Ничто не могло исцелить недоверия дофина. Он верил, что если король однажды овладеет им, его жизнь не будет в безопасности. Таково было и мнение многих людей из народа. Говорили, что король подозревает своего сына в отравлении прекрасной Агнесы и хочет за это отомстить [36]. К тому же убийства герцога Орлеанского и герцога Бургундского оставались столь знамениты, что часто приходили на мысль принцам, и особенно дофину [37]. У него еще было перед глазами недавняя и жестокая смерть мессира Жиля Бретонского [38]. Герцог Пьер, его брат, обвинил его в преступных сношениях с англичанами и с согласия короля, несмотря на усилия их дяди коннетабля де Ришмона, велел заключить его в тюрьму. Он провел там три года; затем его стражи, по приказу советников герцога Бретонского, захотели уморить его голодом и болезнью. Они заперли его в низкой и сырой тюрьме в замке Ардуэне и часто оставляли без пищи. Бедный принц, когда сквозь решетку своей темницы видел проходящего кого-нибудь по другую сторону рва, кричал: «Я умираю с голоду, дайте мне хлеба ради Бога». Но никто не осмеливался помочь ему. Однажды бедная женщина была тронута жалостью от его криков боли. Она спустилась в ров и положила перед оконной решеткой свой черный хлеб, чтобы накормить брата герцога, своего господина. Она продолжала так в течение нескольких недель, оставаясь незамеченной. Видя, что принц медлит умирать, его тюремщики задушили его; это было в 1449 году. За два года до того герцог Глостерский, дядя короля Английского, был подобным же образом умерщвлен в своей тюрьме.

Итак, дофин был готов на все, лишь бы не отдаваться в руки своего отца [39]. Чувствуя опасность своего положения, он искал всяческие способы выйти из него. Помимо приготовлений, которые он делал, чтобы защищаться, он усердно молил небеса о помощи, ибо в его привычках было вверять свои надежды и замыслы покровительству каких-либо особых обетов. В марте месяце он отправился в паломничество к Святой Бауме, и в течение всего этого года только и было что обеты и приношения Нотр-Дам де Клери, Мон-Сен-Мишелю, Святому Клоду, Святому Иакову Компостельскому. Но ничто не менялось, и король в конце концов ответил, что, поскольку его сын не подчиняется, он приступит к мерам против тех, кто дает ему дурные советы. Письмо графа де Даммартена ускорило его решение.

«Мой верховный государь, — говорил он, — вот новости: монсеньор находится в Валансе; он созвал всех дворян своей страны вплоть до восемнадцатилетнего возраста и всех тех, кто способен носить оружие. Он велел объявить, чтобы каждый увозил свое имущество в укрепленные места; вся страна в страхе, но что бы он ни делал, дворяне и все жители Дофине доверяют лишь вам и говорят, что они погибли, если вы не наведете добрый порядок. Как только они узнают, что вы в походе, они заговорят громче, а когда вы продвинетесь достаточно, они исполнят свой долг перед вами. Господин Савойский также разослал свой призыв в Брессе; но пришло всего семь или восемь двадцаток латников, и, видя это малое число, он отменил приказ. Господин Савойский притворяется, и можно заметить недоверие между ним и монсеньором. Города Бресса говорят, что вы принц, который любит справедливость, и что если вы придете, они отдадутся вам. Мне кажется, следовало бы оставить дела в том положении, в каком они есть, подавать добрые слова монсеньору, говорить о вашем прибытии и делать из этого больше шума, чем когда-либо. Это могло бы заставить их сдаться, ибо этого они боятся больше всего. В ожидании вы получите новости от ваших послов в Савойе и другие сведения; таким образом, вы получите совет, каким образом вам следует вести это дело. Вы совершите не малое дело, поведя его к добру, что мне кажется легким, ибо я не вижу у них никакой опоры».

Вследствие этих новостей граф де Даммартен получил приказ короля вступить в Дофине. Принц увидел, что у него нет надежды сопротивляться, и думал лишь о том, чтобы не быть схваченным. Он притворился, что отправляется на охоту. Обманув все меры графа де Даммартена и своих собственных слуг, которых он справедливо опасался, ибо почти все были запуганы или подкуплены, он поспешил покинуть Дофине и Францию. Сопровождаемый весьма малым числом своих людей, он добрался до Сен-Клода в графстве Бургундском; оттуда он написал королю.

«Мой грозный государь, препоручаю себя вашей доброй милости так смиренно, как только могу. Да будет вам угодно знать, что, поскольку мой дядя Бургундский намерен вскоре отправиться против Турка на защиту католической веры и поскольку моим желанием было бы отправиться туда с вашего соизволения, приняв во внимание, что святой отец наш папа меня о том просил и что я являюсь гонфалоньером церкви, в чем принес клятву по вашему повелению, я посылаю к моему дяде, чтобы узнать его намерение касательно этого похода, дабы я мог, если будет нужно, употребить себя на защиту католической веры; а также чтобы он мог постараться найти средство вернуть меня в вашу добрую милость, что есть вещь, которой я желаю более всего на свете. На сем, мой грозный государь, молю Бога, да дарует он вам жизнь благую и долгую. Последний день августа 1456 года».

Он написал одновременно всем епископам Франции, сообщая им о своем замысле, прося их велеть молиться за него в их церквах и объявляя им, что он делает принцев крови судьями того, что его касалось.

Затем он отправился со всем доверием искать убежища в замке Вер у принца Оранского. У него были жестокие распри с этим сеньором, который во время Швейцарской войны с оружием в руках напал на французские роты, когда они проходили через Конте. Дофин был тем не менее принят с почтением принцем Оранским; затем он послал за маршалом Бургундским, которого по той же причине сильно ненавидел, попросил его проводить его во Фландрию и двинулся в путь с ним. Тщательно избегая французских земель и пересекая Лотарингию и Люксембург, он прибыл в Брюссель со свитой примерно в десять лошадей. Герцог и его сын были в Голландии. Герцогиня и госпожа де Шароле были одни, чтобы его принять [40].

Как только герцогиня узнала, в восемь часов вечера, что дофин въезжает в город, она спустилась со своей невесткой и всеми своими дамами до ворот дворца, чтобы ждать его. Он спешился. Герцогиня и госпожа де Шароле преклонили колени; он поспешил их поднять и обнял; затем он обнял также всех дам и предложил руку госпоже Бургундской. Он хотел дать ей правую сторону. «Ах, сударь, — сказала она, — вы хотите, чтобы надо мной смеялись, принуждая меня делать то, что мне не подобает. — Это мне надлежит оказывать вам честь, — говорил дофин, — ибо я самый бедный в королевстве Франции и не знаю, где искать убежища, кроме как у моего дяди Филиппа и у вас». После многих церемоний и несмотря на все, что она могла сказать, он взял ее за руку и поставил справа от себя. Она проводила его в его покои, которые были покоями герцога; и, прощаясь с ним, она снова преклонила колени. Словом, не было знаков уважения, которых она не оказала бы дофину. Когда он был рядом, она во всем обращалась с ним как со своим государем и не позволяла больше оказывать себе самой никаких почестей, подобающих государыне; она больше не приказывала нести шлейф своего платья, но поддерживала его сама; за трапезой больше не пробовали кушаний, прежде чем подать ей.

Герцог действительно позаботился приказать, чтобы сына короля принимали таким образом. Именно в этом обстоятельстве он особенно показал свою мудрость и свое умение поступать подобающим образом со всеми людьми и при всех обстоятельствах. Король его, так же как и других принцев, уведомил о том, в каком положении находились переговоры с дофином; ибо он не хотел допустить, чтобы в умах укоренились ложные сведения, которые его сын старался распространять. Герцог почтительно поблагодарил его за доверие, высказал ему все свое желание видеть это дело улаженным и доложил о послании, полученном им от дофина. Действительно, этот принц, за несколько месяцев до своего бегства, послал ему в подарок арбалеты через Оде Даидье, одного из своих служителей; герцог надеялся, как он написал королю, судя по тому, что ему сказал этот посланный, что дофин был в добром расположении примириться.

Как только герцог узнал о прибытии дофина в Бургундию, он поспешил написать королю. «Этого я вовсе не ожидал, — говорил он, — и был весьма изумлен; поскольку это так, да будет вам известно, мой грозный государь, что ради чести вашей, его и вашего благородного дома разум велит и учит, чтобы я оказывал ему всякую честь, почтение и удовольствие. Я охотно выслушаю, как подобает и как я должен, то, что ему будет угодно мне сказать и объявить, и после я вам о том сообщу. Бог знает, что я желал бы от всего сердца, чтобы он был в вашей доброй милости и исполнял свой долг перед вами, как добрый сын должен перед своим государем и отцом».