История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 8

Но слепая надежда запала в сердце этого доблестного мужа; он рассчитывал на ужас, который его славное имя должно было посеять среди врагов; первый успех сделал его самонадеянным. Он резко ответил на этот мудрый совет; рассказывали даже, что когда этот дворянин настаивал на своем мнении, лорд Тальбот ударил его своим мечом по лицу. Затем, с великой отвагой, даже не дождавшись своих лучников, он двинулся со своими латниками вплотную к укреплению французов и велел водрузить свое знамя на один из кольев первой ограды, на краю рва.

У французов была грозная артиллерия; все в их лагере было приготовлено, чтобы встретить эту доблестную атаку. Знамя лорда Тальбота было вскоре сбито, а сэр Томас Каннингем убит; завязался жестокий бой, чтобы его поднять. Лорд Тальбот, сидя на своем маленьком иноходце, кричал своим латникам, англичанам и гасконцам: «Спешивайтесь». Тогда начался жестокий штурм. Англичане пытались унести этот вал и падали со всех сторон, сраженные артиллерией и стрелами, отброшенные копьями и секирами. Бретонцы, бывшие в резерве, подошли, чтобы выдержать столь яростный натиск. Он длился уже более часа, когда выстрел из кулеврины поразил лорда Тальбота, уже раненного в лицо, раздробил ему бедро, убил его иноходца и сбросил его на землю.

Смятение и отчаяние охватили англичан. Лорд Лайл, сын лорда Тальбота, бросился на тело своего старого отца. «Оставь меня, — сказал ему лорд Тальбот, — этот день принадлежит врагам; тебе не будет позора бежать, ибо это твоя первая битва». Но скорбь его сына была слишком сильна, чтобы он заботился о жизни; он остался подле отца, чтобы защищать его. Побочный сын, который также был у него в армии, лорд Гулль, рыцарь ордена Подвязки, и тридцать других сеньоров, самых доблестных в Англии, также пожелали погибнуть или спасти его. Французы, видя, что смятение охватывает их врагов, вышли из своих укреплений и обратили англичан в бегство. В этой кровавой схватке сын лорда Тальбота и все, кто его окружал, погибли, защищая его; сам он получил новые раны и был добит. Вся его армия обратилась в бегство, преследуемая французскими латниками, которые учинили великую резню. Одни бежали к Сент-Эмильону и Либурну; другие укрылись в форте Кастийон, ворота которого были им открыты. Лорд Молинс, главный предводитель англичан после лорда Тальбота, был взят в плен; победа была полной. Это было 17 июля, за шесть дней до великой победы, которую герцог Бургундский одержал при Гавре над жителями Гента.

Лорд Тальбот был так обезображен ранами, что, когда подбирали убитых на поле битвы, его не узнали. Однако, поскольку было известно, что он убит, искали тщательно; во время битвы, казалось, приметили цвет его одежды; и, найдя тело пожилого человека в кирасе, обтянутой красным бархатом, решили, что это он. Его положили на щит и отнесли в лагерь. Все еще сомневались, когда прибыл английский герольд и попросил позволения искать тело лорда Тальбота. «Сможете ли вы его узнать?» — сказали ему. При этих словах бедный слуга вообразил, что его господин в плену и жив; он радостно ответил: «Ведите меня к нему». Его отвели туда, где лежало обнаженное тело на щите. «Смотрите, — сказали ему французы, — ваш ли это господин?» Несчастный изменился в лице и едва не лишился чувств. Рана лорда Тальбота и кровь, покрывавшая его лицо, делали его и впрямь столь неузнаваемым, что герольд колебался, признать ли его. Он преклонил колени перед мертвым телом и, вложив палец ему в рот, удостоверился, что это он, по отсутствующему зубу. Сей верный слуга испускал крики скорби, бросался на своего господина, целовал его окровавленное лицо и проливал потоки слез. Затем он снял свою гербовую котту с цветами и гербом лорда Тальбота: «Ах! монсеньор, мой господин, — говорил он, рыдая, — вы ли это? Да простит вам Бог грехи ваши. Сорок лет и более был я вашим гербовым офицером, одетый в вашу одежду, и вот я возвращаю ее вам». Тогда он покрыл своей гербовой коттой обнаженное тело своего старого господина.

На следующий день крепость Кастийон сдалась. Там нашли сиров де Монферрана, де Розана и д'Англада; но главный виновник предательства, сир де Леспар, тот самый, что ездил в Англию за врагами королевства, сумел бежать. Сент-Эмильон и Либурн затем вернулись в руки короля, который оказал большой прием жителям Либурна; вопреки их воле, в прошлом году французский гарнизон их покинул, и они сделали все возможное, чтобы удержать его, будучи твердо намерены выдержать осаду.

Пока король держал часть своей армии на Дордони, граф де Клермон, граф де Фуа, сир д'Орваль, сир Теольд де Вальперга, Сентрайль, Жоффруа де Сен-Белен, виконт де Тюренн, бастард Беарнский и многие другие продвинулись через Гасконь и вступили в область Медок. Они взяли Кастельно; затем осадили Кадийяк, Бланкфор, Сен-Макер, Фронзак и некоторые другие замки. Все шло, таким образом, как нельзя лучше. Король прибыл из Ангулема и расположился в Сен-Макере. Бордо начали стеснять со всех сторон; даже река была полна французскими кораблями. Город не был сильно укреплен; но сиры де Леспар и де Дюра, равно как и другие дворяне Гиени, не надеявшиеся на снисхождение, поддерживали упорство жителей. К тому же армия короля, сколь ни была сильна, оказалась разделена на три части реками Гаронной и Дордонью. Бланкфор и Кадийяк оборонялись довольно долго; продовольствие поступало с трудом; в армии были болезни. Наконец, лишь в сентябре, когда недостаток начал ощущаться и в городе, жители Бордо попросили о переговорах. Король и его совет сначала не хотели предоставлять городу никаких условий, они требовали, чтобы он сдался на милость. Потому переговоры сначала были прерваны, затем возобновлены. После трех недель король, который мог бы, как уверял его сир Бюро, сжечь город Бордо своей артиллерией, согласился, чтобы английский гарнизон удалился, и даровал всеобщее прощение; он исключил из него, и этот пункт надолго задержал переговоры, двадцать человек, которых он указал поименно. Первыми были сиры де Леспар и де Дюра; но он обещал не налагать на них иных наказаний, кроме вечного изгнания. Город также был принужден отказаться от своих привилегий и выплатить сумму в 100 000 золотых экю.

Так король вторым завоеванием вновь стал господином всего королевства, кроме Гина и Кале, и на сей раз англичане были изгнаны, чтобы уже не возвращаться. Прошло около сорока лет с тех пор, как они обосновались во Франции, и их господство, говорили, не оставило там иных следов, кроме лесов, покрывавших теперь пашни, оставленные так долго без обработки. Несмотря на это славное избавление, король более чем когда-либо должен был заботиться об общественном благе своего королевства. Эта война истощила его финансы. Он видел по тому, что произошло, что пока не будет заключен мир с Англией, новые предприятия могут внезапно возобновить опасности и затруднения; раздор, царивший между дофином и им, становился с каждым днем все серьезнее. Все это были достаточные причины, чтобы не ввязываться внезапно в предприятия герцога Филиппа, сколь бы благочестивы они ни были.

Потому, когда Симон де Лален изложил королю предмет своего посольства, ему было отвечено, что король весьма рад узнать о благом желании императора и королей, герцогов, графов, маркизов, сеньоров империи, и в особенности господина Бургундского, на благо христианского мира и на защиту католической веры. Их замысел не только противостоять проклятому предприятию Турка, но и отобрать у него то, что он узурпировал [18], был достоин похвал. Решение, принятое князьями империи, выставить каждому определенное число людей, соразмерное обширности их владений, также казалось королю весьма похвальным. Господин Бургундский поступал весьма хорошо, великодушно приняв на себя долю в четыре тысячи пеших бойцов и две тысячи конных, которая была ему назначена за земли, что он держал от империи и которые были прекрасны, значительны и приносили большой доход. Король был также весьма рад узнать о намерении господина Бургундского самому предпринять этот поход и отправиться туда лично. Это предприятие и эта воля были весьма почетны; честь от этого восходила даже к дому Франции, от коего он происходил. Однако великое значение его особы, его столь близкое родство с королем, его звание принца королевства, который мог бы быть столь полезен для защиты общего дела, должны были, быть может, несмотря на величие дела и заслугу сего предприятия, самого благочестивого, какое только можно предпринять, составить некоторое затруднение для его отсутствия и столь великой отдаленности.

Король желал поэтому, чтобы герцогу Бургундскому было указано, что его поход произведет великое ослабление дворянства королевства и уменьшение его благосостояния; что должно было сильно трогать короля, государя и отца общего дела.

Еще одно обстоятельство заслужило большое внимание со стороны короля; именно во Франкфурте, между императором Германии и князьями этой чужеземной страны, сие предприятие было решено. Но ведь король Франции был императором в своем королевстве и нисколько не был обязан сообразоваться с решениями, принятыми в иных странах; не мог ли бы этот пример быть в будущем приведен императорами, которые сказали бы, что Франция подчинилась решению империи?

Поскольку герцог Бургундский в то же время получил от папы разрешение обложить по этому поводу десятиной духовенство своих государств, король напомнил, что святой отец не может ни под каким предлогом налагать никакой подати на духовенство Франции без воли и согласия короля.

Тем не менее, после того как в нескольких случаях эти мудрые увещания были повторены послам Бургундского, и после того как он поручил своим собственным послам изложить их герцогу, король, открытой грамотой от 5 марта 1455 года, чтобы не препятствовать и не задерживать столь благого и похвального предприятия, дал ему позволение собирать в его французских владениях людей, денежную помощь и десятину с духовенства.

Узнав о намерениях короля и проведя несколько месяцев в Бургундии, герцог вернулся в Лилль в феврале 1455 года. Его возвращения там сильно желали, и народам Фландрии не терпелось увидеть конец правления господина де Шароле [19]. Им казалось, по правде говоря, что этот молодой принц имел, как говорили его слуги, благое желание, чтобы правосудие свершалось, и даже хотел его скорым и без сопротивления. Но он вершил его по своей воле, без долгого обсуждения, не осведомляясь достаточно и не выслушивая обе стороны; так что люди мудрые предвидели со страхом то время, когда он станет преемником отца. Не то чтобы добрый герцог Филипп знал иные законы, кроме своей воли; однако он был спокойнее, мягче своего сына и лучше сообразовался с разумом. Впрочем, никогда его власть и слава не достигали столь высокой степени; никогда соседи и враги не обходились с ним столь осторожно; никогда подданные не боялись и не любили его так сильно.

Штаты Бургундии назначили ему значительные субсидии. Он прибыл в Аррас, где был встречен с таким усердием, будто то был Бог, сходивший с небес, и также собрал три сословия страны. Он попросил у них помощи в сто пятьдесят тысяч ливров для своего предприятия против турок. Штаты остались весьма удивлены столь большим требованием. Ибо владения графства Артуа приносили всего четырнадцать тысяч ливров. Наконец, с великим сожалением согласились на помощь в пятьдесят шесть тысяч ливров, с условием, что он не будет взимать ее до выступления с войском в поход. Он заверил, что таково его намерение, и обязался к этому. Оттуда он отправился в графство Фландрию, Эно и другие свои земли, где ему с великой неохотой назначили тяжелые субсидии.

Пока он был в Брюгге, депутаты города Валансьена прибыли для переговоров с ним о деле, которое уже было представлено ему на рассмотрение в Бургундии и по которому он обещал вынести решение. Речь шла о необыкновенном случае, примера которому уже не было много лет и который относился к старинным привилегиям города [20].

Некто Майо Кокель, портной из Турне, убил человека, а затем укрылся в Валансьене, который, согласно имперским хартиям, был местом убежища; ибо город, или по крайней мере один из его кварталов, был имперской землей. Родственник убитого, по имени Жакотен Плувье, из Валансьена, встретил Майо на улице и сказал ему: «Предатель, ты злодейски убил моего родича; берегись меня, ибо вскоре я отомщу за его смерть». Майо тотчас пошел к городским магистратам и сказал им: «Вы приняли меня в ваше убежище, дабы я был здесь в безопасности для моей жизни; и несмотря на то, Жак Плувье пришел оскорбить и угрожать мне. Я прошу вас оказать мне помощь и посоветовать, что мне делать». Прево и присяжные послали за Плувье, который был одним из их жителей, и спросили его, правда ли, что он так нарушил вольности города. «Господа, — ответил он, — я говорю и утверждаю, что Матье Кокель предательски убил моего родича, из засады и без разумной причины». — «Будьте осторожны в своих словах, — сказал прево, — ибо вам придется их подтвердить и доказать своим телом. Вольность города оставляет вам лишь это средство; в противном случае мы свершим над вами правосудие за посягательство на упомянутую вольность». Плувье, не волнуясь, бросил залог битвы перед Кокелем, который, несмотря на свои извинения, был принужден его поднять. Обоих отправили в разные тюрьмы и дали каждому наставника боя, чтобы обучить их искусству сражаться. Город оплачивал пропитание и наставника Кокеля, потому что он прибегнул к убежищу.

Весь этот способ судопроизводства был столь древним, что дело сильно затянулось и дало повод ко многим спорам между городскими присяжными; однако в конце концов они постановили приговором учинить бой и урегулировали все его обстоятельства. Говорили, как можно вообразить, много об этом деле; оно дошло до сведения графа де Шароле, пока он был генеральным наместником своего отца. Он приказал отложить бой. В течение этой отсрочки люди его совета пытались уладить все соглашением. Но присяжные и жители непременно хотели, чтобы этот бой состоялся; помешать ему казалось им посягательством на их привилегии, и они слали просьбу за просьбой к графу де Шароле. Как только они узнали, что герцог в Бургундии, они тотчас обратились к нему. Когда он вернулся во Фландрию, они вторично послали к нему депутатов и представили, что, как граф Эно, он поклялся уважать их привилегии; что они уже потратили много денег на приготовления к этому бою; наконец, что они не желают отказываться от своих старых вольностей. Тогда герцог назначил им день и объявил, что прибудет туда. Его сын и многие люди его двора сопровождали его; всем было очень любопытно увидеть такой бой.

Ристалище было устроено не как для турнира; оно было круглым и имело только один вход. Прево города и прево графа Эно были судьями огороженного поля; герцог же присутствовал лишь как зритель. Посреди ристалища были поставлены друг против друга два стула, покрытых черным сукном. Обоих бойцов привели; у них были обриты головы; кожаная одежда, шнурованная и обтягивающая, покрывала все их тело, оставляя руки и ноги обнаженными. Каждого усадили на его стул; принесли Евангелие, чтобы привести их к присяге. Затем они смазали жиром свои кожаные корсеты, чтобы не дать захвата, натерли руки золой, чтобы оружие не скользило в кулаках, и положили по куску сахара в рот, опасаясь, как бы жар не пересушил им горло. Затем их вооружили суковатыми палицами, совершенно равными по длине и весу, и двумя щитами, выкрашенными в красный цвет; но они должны были нести их острием вверх, в знак того, что они люди неблагородного звания.

Как только был дан сигнал, Майо Кокель, который был меньше и слабее своего противника, нагнулся, схватил горсть песка и бросил ему в глаза. Жакотен был на мгновение ослеплен и получил сильный удар палицей по лицу; но, тотчас вновь обретя мужество, он бросился на Майо, схватил его в охапку, опрокинул наземь, придавил коленом к животу, вонзил ему, к великому ужасу присутствующих, свою палицу в глаза, а затем добил его насмерть. Майо был оплакан в городе, ибо народ сочувствовал именно ему, говоря, что он был защитником привилегий Валансьена. Как бы то ни было, его выволокли за пределы ристалища, а тело привязали к виселице. Весь этот бой показался бургундскому двору вещью слишком низкой. Чтобы как бы стереть позор с места, где герцог был вынужден присутствовать при столь гнусном убийстве, двое дворян, которые поссорились, решили некоторое время спустя сразиться на глазах у него, на том же самом месте в Валансьене; что они и сделали с куртуазностью и благородством.

Несмотря на все желание, выказываемое герцогом начать предприятие крестового похода, новые затруднения и управление его обширными государствами удерживали его то по одной, то по другой причине. Неизменное стремление его упрямо поддерживать все, что казалось ему затрагивающим его честь, и не терпеть никакого сопротивления его желаниям, снова привело его к войне. Епископ Утрехтский недавно умер; это епископство было богатым, могущественным, и суверенитет над страной зависел от него; потому оно во все времена было великим предметом честолюбия для государей, и часто велись войны, чтобы решить выборы капитула епископства Утрехтского.

Герцог Бургундский горячо желал, чтобы его побочный сын Давид, уже бывший епископом Теруанским, перешел на кафедру Утрехта. Помимо увеличения чести и могущества, которых он ожидал от этого, он видел в этом также средство удерживать в спокойствии жителей Голландии. Со своей стороны, герцог Гельдернский рекомендовал каноникам избрать Этьена Баварского. Думая, что не обидят ни одного из двух государей, каноники назначили Гисберта ван Бредероде, своего пробста, который принадлежал к самому большому семейству Голландии и казался и им, и жителям лучшим выбором, какой только можно было сделать.

Видя, что капитул не внял его настоятельной рекомендации, герцог обратился к папе и попросил у него буллы для своего сына Давида. Еще в предыдущем году он испытал любезность Святого Престола в почти подобном случае. Епископство Аррасское было вакантно; герцог Бургундский обратился с ходатайством к папе в пользу Жана Годфруа, аббата Люксёйского. Каноники, по его приглашению, воздержались от назначения. Тогда архиепископ Реймсский, митрополит, назначил на кафедру мэтра Луи де Монморанси, декана капитула; состоялся процесс. Парламент вынес решение в пользу декана; но герцог Филипп послал латников, которые воспрепятствовали тому, чтобы приговор был объявлен. Вскоре после этого он прибыл сам, своею властью ввел Жана Годфруа во владение епископством; а декан, оказавшись недостаточно сильным, чтобы бороться со столь могущественным принцем, отказался от своего права, получив крупную сумму в возмещение его расходов [21].

Дело обстояло так же и с епископством Утрехтским; папа даровал утверждение бастарду герцога Бургундского; но каноники и жители диоцеза оказали более долгое и более сильное сопротивление, нежели люди Арраса [22]. Герцог, получив папские буллы, прибыл в Гаагу и велел призвать капитул принять его сына. Ему ответили, что избрание было совершено правильно и по вдохновению Святого Духа; что их пробст — великий человек добра, происходящий из могущественной семьи, состоящей в родстве с домом самого герцога; что, наконец, он уже поставлен во епископы с год, управлял мудро и получил от императора инвеституру на светскую власть.

Ничто не могло заставить каноников отказаться от их решения. Старые раздоры Голландии много значили в их упрямстве. Сиры Бредероде были вождями партии Хуков; сеньоры партии Кабельяувс подстрекали герцога и побуждали его настоять на своей воле. Он провел девять месяцев подряд в Гааге, постоянно занятый этим делом, которое он не желал оставить, не закончив. Он продолжал, однако, заниматься там и управлением другими своими государствами. Там-то он и получил все дознания и допросы, тайно произведенные в Полиньи против Жана де Грансона, сира де Пема, который обвинялся в преступных происках против власти герцога и прежде всего в желании поднять против него дворянство [23]. По рассмотрении всего судопроизводства он утвердил приговор своего совета, заседающего в Доле, и сир де Грансон был задушен между двумя матрасами в своей тюрьме, дабы, как говорили, пощадить честь его благородной семьи. Это был тот самый, у кого двенадцатью годами ранее была распря с сиром де Шабаном, в которой герцог объявил себя его союзником. Маршал Бургундский, его близкий родственник, прилагал величайшие усилия, чтобы спасти его, но принц был непреклонен.

Видя, что жители Утрехта не уступают убеждению, он собрал многочисленную армию и двинулся вперед примерно с четырнадцатью тысячами бойцов. Когда Гисберт ван Бредероде увидел опасность, которой подвергалось все епископство ради его поддержки, он отказался от своего сана; герцог Клевский был посредником в этом договоре и прибыл в Лейден, чтобы уладить его условия. Гисберт ван Бредероде был назначен советником герцога Бургундского, деканом капитула Сен-Дона в Брюгге, и ему была назначена большая пенсия из доходов епископств Утрехтского и Теруанского.

Когда герцог водворил своего сына в Утрехте, надлежало еще подчинить ему всю область Овер-Эйссел, которая не желала присоединяться к договору и продолжала признавать епископа, избранного капитулом. Приступили к осаде сильного города, называемого Девентер, главного в этой области; он сопротивлялся долго, и лишь после нескольких атак, доблестно отбитых, в сентябре месяце 1456 года жители попросили о переговорах.

Они получили довольно выгодные условия, ибо герцог только что узнал, что эта война, если он не закончит ее быстро, может стать для него более прискорбной. Когда он находился в своем лагере под Девентером, его кузина, герцогиня Гельдернская, дочь покойного герцога Клевского и сестра Жана и Адольфа Клевских, которые воспитывались при его дворе, прибыла внезапно, обезумевшая и беглая. Она сбежала ночью от своего мужа и привела с собой своего сына, ребенка лет пятнадцати или шестнадцати. Причиной ее бегства была ужасная неблагодарность герцога Гельдернского к герцогу Бургундскому. Они всегда были добрыми и верными союзниками; герцог Бургундский выдал свою дочь за короля Шотландского; однако тот только что вошел в замыслы герцога Саксонского, и они оба тайно побудили фризов вооружиться, чтобы напасть врасплох на герцога в области Овер-Эйссел.

Другая новость, еще более важная, отозвала вскоре после этого герцога Бургундского. Он узнал, что дофин Франции должен прибыть, дабы просить у него убежища от гнева короля.

Уже десять лет дофин жил вдали от своего отца, не покидая своего удела Дофине и никогда не приезжая ко двору. Со времени Прагерии они жили во взаимном недоверии. Дофин всегда выказывал себя врагом советников, пользовавшихся всей милостью короля. Говорили также, что, разгневанный одиночеством, в котором жила королева, он питал яростную ненависть к госпоже Агнесе Сорель, и в народе повторяли, что однажды он до того распалился, что дал ей пощечину [24]. После смерти дофины и в тот момент, когда власть сира де Брезе, сенешаля Пуату, стала столь велика, недовольство дофина сделалось более явным. Поскольку никто не был одновременно столь неосторожен в своих речах и столь скрытен в своем поведении [25], он беспрестанно внушал беспокойство советникам короля, а следовательно, и самому королю. Видели, что он старается составить себе партию. Сир Луи де Бёй, у которого также было свое время милости при дворе, сир де Шатийон из дома Лавалей, сир Жан де Дайон, казалось, все больше и больше пользовались его доверием. Его дядя, Карл Анжуйский, граф дю Мэн, также был не без некоторых сношений с недовольными. На беду дофина, он обратился к человеку, который не пожелал войти в его замыслы: то был Антуан де Шабан, граф де Даммартен [26].

Однажды в Шиноне, в 1446 году, дофин и он смотрели в окно. Случилось проходить шотландцу из гвардии, одетому в свою хуку королевской ливреи и с мечом на боку: «Вот те, кто держит Французское королевство в порабощении, — сказал дофин. — Кто же? — ответил граф де Даммартен. — Эти шотландцы, — продолжал принц». Затем он добавил: «Однако с ними легко было бы покончить». — «Монсеньор, — сказал Шабан, чтобы прервать этот разговор, — это прекрасная вещь, эта гвардия. Король, быть может, не сделал ничего более уместного; это составляет ему почетную свиту, когда он едет верхом по городам или по полям, и это большая безопасность для его особы. Если бы не гвардия, многого нельзя было бы предпринять». Разговор перешел на другие предметы. Дофин дал ему поручение отправиться вести переговоры с герцогом Савойским по вопросам, относящимся к Дофине. Он заговорил с ним об этом и обещал дать ему тысячу франков ренты в своем графстве Валантинуа; ибо этот молодой принц уже начинал желать привлекать к себе людей, давать им, обещать, предлагать с настойчивостью, пока не заставит их принять от него какие-нибудь деньги, какое-нибудь благодеяние.