История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 8

Герцог прибыл в Брюссель только 15 октября. Госпожа Бургундская и госпожа де Шароле при его приезде спустились, по обычаю, во двор, чтобы ждать и встречать его; и дофин, что бы ему ни говорили, пожелал быть там же. Герцог, узнав об этой учтивости принца, не захотел въезжать верхом во двор; он спешился у ворот и, как только заметил господина дофина, преклонил колено. Принц хотел идти к нему; госпожа Бургундская удержала его, и он смог подойти к герцогу лишь после второго поклона. Он также отвесил ему весьма глубокий поклон, взял его под руку, и они вошли так во дворец.

На следующий день дофин пространно изложил герцогу все свои жалобы на поведение, которое вели по отношению к нему, на советников короля, на то, что его оставляли без денег и без средств. Казалось, он хотел, чтобы ему предоставили людей и деньги для войны с отцом [41]. «Монсеньор, — сказал ему герцог, хорошо его выслушав, — будьте желанным гостем в моих землях. Я рад вас здесь видеть. Что же касается того, чтобы предоставить вам людей и деньги, знайте, что я служил бы вам телом и имуществом против всех принцев земли, кроме государя моего короля, вашего отца, против которого я ни за что не хотел бы предпринять что-либо, что было бы ему неугодно. Я также не помогу вам изгонять из его отеля людей его совета. Я почитаю его столь могущественным, столь мудрым, столь благоразумным, что он сумеет исправить тех, кто того заслуживает, без того, чтобы нужно было кому-либо в это вмешиваться; в этом я полагаюсь на него».

Впрочем, он предложил ему свою особу, свое имущество, свои государства, обещал предоставить ему доходы и обставить его дом так, чтобы он был доволен. Он сумел, таким образом, несколько смягчить дофина и добиться, чтобы тот дал знак покорности королю, предложив себя в посредники. Действительно, вскоре после этого он отправил торжественное посольство, состоявшее из Жана де Круа, сира де Шиме, Симона де Лалена, мэтра Жана де Клюньи, докладчика прошений, и герольдмейстера Золотое Руно. Они везли письмо от дофина. Оно еще свидетельствовало о всем его гневе и упрямстве. Он хвалил добрый прием, оказанный ему и оказываемый каждый день его дядей Бургундским. В то же время он жаловался, что король послал маршала де Лоэака и сира де Бёя, адмирала Франции, в Лион, чтобы следить за добрым порядком в провинции Дофине и предупреждать предприятия, которые там могли бы замыслить. «Как будто, — говорил принц, — можно было подумать, что из моей земли к вам явится какой-либо враг или какой-либо ущерб, или что я захотел бы сделать что-либо, что не было бы хорошо сделано». Однако он заканчивал тем, что говорил королю, что умоляет его держать его в своей доброй милости и дать ему свои повеления, дабы он исполнил их по мере своих сил.

Что до герцога Бургундского, то он поручил своим послам извиниться за него перед королем таким образом, чтобы никакого упрека не могло быть ему сделано за его поведение в этом деле. Они должны были сказать, прежде всего, что маршал Бургундский не мог не уступить настояниям дофина, видя его в столь плачевном положении; что король был тщательно осведомлен обо всем, и что герцог не хотел ничего делать без его ведома; что если дофин был принят с почетом и уважением, то уж, конечно, король не должен был быть этим недоволен, ибо принц был старшим сыном Франции; таким образом, герцог, как из любви к королю, так и из уважения к благородному дому Франции, от которого он сам происходил и которому был обязан всем своим достоянием, должен был ему честь и почтение. К тому же дофин прибыл из дальней страны, мало сопровождаемый, в отчаянии, полный страха; он пересек большими переходами области труднопроходимые и опасные; он казался совершенно ошеломленным своим печальным положением, преданным сожалениям и скорби, лишенным всего и как бы погибшим. Если бы в таком состоянии и в таком расположении, в то время как он изливал столь великие жалобы, герцог не принял бы его хорошо, вот тогда король имел бы причину быть недовольным. Если бы герцог отказал ему во въезде в свои владения и в свой дом, это было бы, несомненно, пятном для его чести; и если бы из этой суровости проистекла какая-либо беда, то приписали бы ее герцогу. Бог знает, что могла бы сказать об этом вся Франция; и не только принцы и французский народ, но и принцы и народы всего христианского мира.

К тому же послы должны были заметить, что герцог мог бы таким образом постараться смягчить и привлечь дофина к воле короля; он сделал бы это, если бы на то было соизволение короля, ибо он обязан искать чести, блага, единения и процветания дома Франции. По правде говоря, беседуя с принцем, он до сих пор находил его в удивительной горечи сердца, и герцог признавал, что не так тому следовало быть.

Тем не менее он советовал королю, какую бы кротость тот до сих пор ни проявлял к своему сыну, обойтись с ним еще снисходительнее, внять его просьбам, еще расширить свою любовь и отеческое милосердие. Это будет, говорил он, великим благом и милостыней — поступить так.

Затем герцог говорил о своем святом походе в Турцию, выказывал себя еще расположенным совершить его, если на то будет воля короля, и встать под начало дофина. Наконец, он входил в извинения, которые дофин представил по поводу приказов короля касательно провинции Дофине.

Бургундские послы нашли короля в Сен-Симфорьен-д'Озоне на границе Дофине. Они исполнили свое поручение и говорили согласно полученным ими наставлениям. Король велел ответить им по пунктам, приблизительно в таких выражениях:

Что до приема, оказанного дофину в Бургундии, король хорошо знает, что его старшему сыну должно оказывать честь и хороший прием, но лишь тогда, когда он ведет себя в отношении своего отца так, как обязан добрый и послушный сын. В противном случае он не имеет права на такие почести, которые исходят к нему только от короля.

Король весьма удивлен ужасом, который выказал дофин, и не может понять его причины; ибо он всегда выказывал себя склонным принять его в свою добрую милость, обойтись с ним так, как добрый отец должен обходиться с добрым сыном, и забыть все прошлое. Это король говорил и повторял послам дофина, кардиналу Авиньонскому, присланному папой, в присутствии принцев своей крови и сеньоров своего совета. Когда он узнает, откуда могут проистекать столь великие страхи, он надеется рассеять их своими словами.

Но что до просьб дофина, которые состоят в том, чтобы не приезжать и сохранить своих слуг, — никто не советовал королю их удовлетворить. Мнение самого герцога Бургундского было в том, чтобы снабдить дофина советниками мудрыми и почтенными, которые имели бы попечение о его чести и вернули бы его на службу королю и королевству. Если бы король согласился на отсутствие дофина, он заставил бы думать, что оно было до сих пор по его воле, что не так; ибо, отпросившись на четыре месяца, он отсутствовал десять лет и не мог быть при победоносных делах, которые свершились для возвращения королевства; что причинило великое неудовольствие королю, ибо слава отца умножается славными деяниями сына.

Касательно желания дофина, как он говорит, отправиться в святой поход в Турцию, король был весьма удивлен, узнав об этой внезапной затее, о которой его сын ничего не говорил прежде. Ему кажется, что это новый предлог, чтобы всегда оставаться вдали; ему следовало бы предварительно покориться королю и узнать на сей счет его соизволение. Разве не знает он, что англичане, эти старинные враги королевства, стараются каждый день вторгнуться в него, ищут хитростью способы проникнуть туда? Они даже могли бы в этом преуспеть, если бы не то, что новые заговоры сира де Леспара были раскрыты и он понес справедливое наказание, злоупотребив дарованным ему помилованием. Каковы бы ни были настояния папы, упомянутые англичане не соглашаются ни на какой мир, но хотят продолжать войну. Итак, король хорошо видит, что дофин не слишком помышлял о состоянии и безопасности королевства; ибо это значило бы подвергнуть его слишком очевидной опасности — лишить его дворянства и рыцарства. Не то чтобы король, имей он мир или долгое перемирие, видя свое королевство в безопасности, не употребил бы себя охотно на помощь христианству, и он так ответил папе.

Наконец, король должен был навести добрый порядок в делах Дофине, покинутого своим сыном, и принятое им решение принесло утешение и радость жителям; они пошлют депутатов к своему господину, дабы увещевать его покориться отцу, и надо надеяться, что эти увещания и добрые советы герцога Бургундского вернут его к своему долгу.

Дофин, который хорошо понимал, что его отсутствие будет долгим, принял предложения герцога; он обосновался в замке Женап, в четырех лье от Брюсселя. Ему устроили дом, подобающий его сану, и он получал пенсию в две тысячи пятьсот ливров в месяц. Там он проводил время то на охоте, то за чтением, не выказывая никакого желания уступить. Однако, по возвращении послов, он написал, по советам герцога, письмо более покорное и более почтительное к своему отцу и сделал ему новые предложения. Он предлагал простить советников короля, на которых имел причины жаловаться, и впредь обходиться с ними со всей благожелательностью, просить прощения у короля в самых смиренных выражениях письмом, которое он подпишет, велеть просить этого прощения дофиной лично или самому просить о нем устно, на коленях и столь почтительно, сколь пожелают, в присутствии лица, которое королю угодно будет прислать к нему. Но что до возвращения к королю и до удаления своих слуг — об этих двух пунктах не было и речи. Бургундские послы вновь отправились к королю, дабы отвезти ему эти предложения дофина.

Гнев короля Франции ничего не изменил в поведении герцога по отношению к дофину; он продолжал выказывать ему то же уважение. Когда в феврале 1457 года графиня де Шароле родила своего первого ребенка, граф почтительно отправился в Женап просить дофина быть его кумом и крестным отцом его дочери. Крестины были отпразднованы с пышностью. Крестными матерями были герцогиня Изабелла и госпожа де Равенштейн, жена Адольфа Клевского. Ребенок был назван Марией дофином, в память о королеве, своей матери.

Между тем сей принц жил в Женапе спокойно и следовал советам герцога Филиппа, если не в примирении с отцом, то по крайней мере в том, чтобы не наносить ему новых обид. Его главными советниками были бастард Арманьякский, сир де Монтобан и сир де Краон. Вокруг него также было много молодых дворян, которые все бросили, чтобы примкнуть к его судьбе, среди прочих сир Робер де Грамон, чья семья была из Наварры и которого принц привлек в Дофине, предложив ему значительную должность при себе. Вся эта молодежь составляла ему своего рода двор и сопровождала его в его развлечениях и на охоте. Едва он видел человека значительного или искусного, он не знал покоя, пока не находил способа привязать его к себе; и он не жалел для этого ни золота, ни ласк. Затем, хорошенько потрудившись над привлечением к себе людей, испытав какое-нибудь разочарование или поддавшись своей обычной недоверчивости, он охладевал к ним и удалял их так же легко, как и привлек.

Среди слуг герцога он особенно старался привязать к себе сеньоров де Круа. Они с давних пор обладали величайшей властью при этом дворе и возбудили зависть почти всей знати, равно как и ненависть народа [42]. Уже тогда они имели открытыми врагами дом Люксембургов; и их раздоры, как говорили, способствовали тому, что посеяли недоверие и почти что возбудили войну между Бургундией и Францией; ибо граф де Сен-Поль пользовался некоторым доверием в советах короля. Но сеньоры де Круа создавали себе врага еще более грозного; с давних пор их влияние на герцога не нравилось графу де Шароле; он был в споре с ними из-за движимого имущества из наследства госпожи де Бетюн, которое, как он утверждал, входило в дар, сделанный ему его отцом, и часть которого удерживала госпожа де Круа. Ходил, кроме того, слух, что герцог хочет отделить от своего домена самые большие сеньории и отдать графство Булонское господину д'Этампу, графство Намюрское — сиру Жану де Круа, сеньорию Горкум — сиру Жану де Ланнуа. Чтобы довершить разжигание ненависти графа де Шароле, сиры де Круа выказывали себя чувствительными к дружеским знакам дофина и казались ему преданными и благосклонными во всех делах много более, нежели к сыну своего господина.

Бургундский двор разделился таким образом на две партии: семья Круа была сильна милостью герцога; она была в союзе с де Лаленами, с де Ланнуа. Почти все знатные сеньоры разделяли, напротив, неприязнь графа де Шароле. На его стороне был также старый канцлер Никола Ролен, к которому герцог так долго питал великое доверие. Со смерти Жана де Грансона, сира де Пема, главным виновником которой он считался, канцлер имел смертельным врагом маршала Бургундского, который оказывался тем самым в клике сира де Круа; по этой причине и он обычно удерживался при дворе.

Наконец раздор разразился. У графа де Шароле были камергерами Антуан Ролен, сир д'Эмери, сын канцлера, и Филипп де Круа, сир де Сампи, сын Жана де Круа, губернатора Люксембурга. Случилось, что сир д'Окси и сир де Формель, его первый и второй камергеры, не могли нести свою службу при нем; он назначил, чтобы заменить их, сира д'Эмери. Герцог же хотел, напротив, чтобы звание третьего камергера было дано сиру де Сампи. Граф де Шароле упорствовал в нежелании менять распоряжение, которое он сделал. Герцог призвал его к себе и велел принести его распоряжение.

Граф де Шароле застал своего отца в его молельне; госпожа Бургундская присутствовала. «Дайте мне ваше распоряжение», — сказал он и, взяв его своей рукой, бросил в огонь. «Теперь ступайте составлять новое». Граф вспылил и поклялся, что ничего не сделает. «Я не позволю управлять мной Круа, как вы; уже слишком давно они поступают с вами по своей воле».

Тут герцог впал в такой гнев, что выгнал сына из своей молельни, приказал ему покинуть его владения и даже преследовал его, говорят, с мечом в руке. Герцогиня явила себя матерью; она остановила своего мужа, она вступилась за своего сына. Словом, были между всеми тремя такие речи, такие неистовства, что старый герцог, совсем смятенный, не зная, что делает, спустился, потребовал коня и уехал совсем один, бежав из своего дома и скача наугад по полям.

Вечером, когда увидели, что он не возвращается, всех охватило беспокойство; его слуги искали его повсюду, не находя. Герцогиня была в отчаянии; дофин, который остался на празднества крестин мадемуазель Бургундской, был более смущен и огорчен, чем кто-либо другой. «Что подумают во Франции? — говорил он. — Скажут, что моя особа приносит несчастье повсюду и что я не могу прибыть куда-либо, чтобы вскоре там не разразились какой-нибудь раздор и шум». И он скакал всю ночь по лесным дорогам, чтобы отыскать своего дядю Бургундского. Наконец узнали, что к ночи, увидев, что заблудился в этом лесу, герцог заметил вдали огонь бедного угольщика, дал ему несколько золотых монет, и этот человек проводил его до маленького домика одного из служителей псовой охоты. Там добрый герцог и переночевал кое-как, и там его нашли на следующий день. Одни радовались, видя его вновь после столь жестокой тревоги; другие делали ему увещания. Сам же он особенно жаловался на герцогиню, которая приняла сторону сына и сказала, что последует за ним, если его изгонят.

Он вернулся в Брюссель. Граф де Шароле уехал в Термонд. Что до герцогини, то когда маршал Бургундский принес ей упреки мужа, она выказала себя весьма огорченной. «Как я должна была поступить? — говорила она. — Я знала господина моего мужа как весьма пылкого рыцаря; я видела, что он бежит на моего сына, и я поспешила заставить его уйти. Надобно, чтобы сударь простил меня; я здесь чужестранка; у меня только сын, который меня утешает и поддерживает». Так как она не смогла обезоружить его гнев, она вскоре основала обитель Серых Сестер ордена святого Франциска в лесу Ниепп, дабы удалиться туда жить и проводить свое время в благочестии и служении Богу.