История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 8

Спустя некоторое время после того, как Шабан вернулся из Савойи, он ехал однажды верхом среди свиты дофина, которая направлялась из замка Разильи, где жил король, в город Шинон. Дофин подозвал его и поехал с ним вдвоем, немного впереди других. «Подите-ка сюда, — сказал он ему, фамильярно беря его за шею, — ничего не остается, как выставить этих людей вон. — Как же так, монсеньор? — У меня есть пятнадцать или двадцать арбалетчиков и около тридцати лучников; а у вас, разве у вас нет лучников? Уступите мне пять или шесть. Нет ли у вас, между прочим, некоего Ришара, который был у господина де Бурбона? Что он за человек? — Монсеньор, это один из самых доблестных людей на свете. — Ну что ж! надо послать за ним. — Монсеньор, это не легкое дело, ибо король имеет под своим началом всех латников в округе. — У меня довольно людей, — возразил дофин. — И как же вы намереваетесь это сделать? — Вы знаете, что в Разильи каждый входит, как хочет. Мы войдем одни за другими, так что этого не заметят, и нас будет достаточно людей для этого дела. У меня будут мои тридцать лучников, мои арбалетчики и дворяне моего отеля. Дядя мой помог мне получить клятву от г-на де Монгаскона и сказал мне, что поможет получить Николя Шамбра, капитана гвардии. Люди Лаваля — мои, и многие другие. Итак, я не могу не быть сильнейшим». А когда Шабан возражал ему с каким-нибудь затруднением, дофин добавлял: «Не беспокойтесь, я дам вам больше добра, чем у вас когда-либо было. Все устроится как нельзя лучше. Я буду там лично; ибо каждый боится особы короля, когда видит его, и дух может оставить моих людей; но в моем присутствии сделают все, что я захочу. Все пойдет хорошо. Я поставлю добрых и верных людей вокруг короля. Я выберу для него гвардию в три или четыре сотни копий. Я дам вам власть и богатство. Что до фаворитов короля, то им не на что будет жаловаться. Я знаю, что вы очень любите сенешаля. Ну что ж! он будет продолжать управлять, но под моим началом. Все это легко; нужно только исполнить».

Дофин заметил, что граф де Даммартен холодно принимает это доверие, и начал его опасаться. Он несколько раз спрашивал его, когда прибудут его лучники, и, не видя их прибытия, перестал с ним говорить и делать ему доброе лицо. Сир де Бёй не раз упрекал Даммартена, что у него две тетивы на луке. Каждый раз, когда у него бывал какой-либо разговор с королем, это было предметом беспокойства для дофина. Как только кто-нибудь из служителей отеля молодого принца был замечен беседующим с графом де Даммартеном, он тотчас же впадал в немилость у своего господина. «Монсеньор, — сказал однажды дофину Жюпий, один из его домочадцев, — я хорошо знаю, что вы недовольны мной, и не знаю почему. — Мне кажется, — ответил дофин, — что вы и граф де Даммартен — лучшие друзья в мире и держите большие советы вместе. Я этим вовсе не доволен, ибо вы из моей палаты и весьма близки ко мне. — Монсеньор, я полагал, что вы любите графа больше, чем кого-либо из вашего отеля. — Да; но не подобает, чтобы вы, кто так близок к моей особе, имели столь большую дружбу с ним. — Монсеньор, я не буду больше с ним говорить. — Нет, нет, — возразил дофин, — сколько хотите, мне все равно».

Между тем приезды и отъезды сиров де Бёя, де Шатийона, де Дайона были непрестанны; замечали людей двора, которые раньше были очень в дурных отношениях, а теперь становились друзьями; то были беспрерывные совещания; часто заговаривали с людьми гвардии. Крупная сумма, которую граф де Даммартен привез из Дофине и которая оставалась на хранении в его руках, была внезапно потребована дофином обратно. Не видя, на что она употреблена, он обеспокоился, что принц с ней сделал или хотел сделать. Часто он обращался к его доверенным и поручал им дать ему добрые советы, сказать ему, что король недоволен, что все это плохо кончится. Так длилось почти шесть месяцев; наконец сир де Даммартен, опасаясь того, что могло бы из этого выйти, принял решение обо всем заявить королю, который велел составить акт о его показаниях через канцлера; арестовали Каннингема, капитана шотландцев; допросили нескольких гвардейцев; доверенные дофина бежали. Его самого призвали пред короля; он дал опровержение графу де Даммартену: «Монсеньор, — сказал граф, — я знаю уважение, которое должен оказывать королю и вам, но я буду защищать своим телом все, что я сказал, против любого из вашего отеля, кто пожелает выступить». Король, казалось, был убежден, что сир де Даммартен сказал правду; несколько шотландских гвардейцев были казнены. Каннингем погиб бы так же, без защиты короля Шотландского; дофин попросил удалиться на несколько месяцев [27] в Дофине. Это было в декабре 1446 года; его намерением было больше не возвращаться ко двору. «Клянусь этой головой без шаперона, — говорил он, выходя, с непокрытой головой, из комнаты отца, — я отомщу тем, кто изгоняет меня из моего дома».

Страх, который дофин внушал советникам короля, желание его, как было известно, управлять королевством продолжали поддерживать и усиливать раздор. Все замыслы, которые принц строил в своем уделе Дофине, все, что он предлагал, беспрестанно встречало противодействие и отвергалось. Генуэзская республика пожелала отдаться ему; ему отказали в людях и деньгах, необходимых для принятия этого предложения. Он внушал слишком много недоверия, чтобы рискнуть дать ему в руки армию.

В 1448 году некто мэтр Гийом Мариетт прибыл из Дофине и явился к сенешалю Пуату, который все еще управлял советами короля, чтобы сделать ему, как он говорил, великие разоблачения [28]. Он рассказал ему, что дофин находится в большом согласии с герцогом Бургундским; что этот принц велел предложить ему большие суммы для осуществления его замыслов; что многие другие принцы также вошли в это дело; что многие советники короля предают его и что дофин должен прибыть, чтобы переменить все правительство. Этот рассказ казался полным многих несообразных обстоятельств; сенешаль не придал ему значения и сказал Мариетту, что не следует говорить об этом королю и напрасно причинять ему беспокойство; что, впрочем, ему следует лишь вернуться в Дофине, чтобы лучше удостовериться в вещах. Мариетт вернулся и повторил те же сведения, но сенешаль не придал им больше веры. Он говорил ему, что дофин особенно зол на него и ненавидит его смертельно. «Не вам подобает, — ответил сенешаль, — говорить так о сыне короля; знайте, что, уезжая, он дал мне величайшие клятвы дружбы; он был бы самым лживым и самым неверным человеком в мире, если бы нарушил их; сын короля не может быть столь подлым». Однако сенешаль сказал Мариетту, чтобы тот сам поговорил с королем, не говоря, что открывался кому-либо другому. Этот человек снова вернулся в Дофине. На этот раз дофин велел схватить его и посадить в тюрьму; там он заболел, и величайшие заботы были ему оказаны по приказу принца, так сильно тот боялся увидеть его умирающим прежде, чем над ним свершат суд. Выздоровев, Мариетт сумел бежать; его снова схватили и предали правосудию Парламента. Сенешаль оказался замешан в его признаниях, потому что не довел до сведения короля разоблачений Мариетта; что ему следовало бы сделать, хоть он и считал их лживыми. Этот клеветник был приговорен к смерти; сенешаль был вынужден принять помилование и на некоторое время потерял милость короля, которую вновь обрел, как мы видели, когда началась война в Нормандии.

После завоевания этой провинции дофин попросил, чтобы ему было доверено управление ею [29]; но король далеко отклонил такое предложение. Когда на следующий год он снова предложил завоевать Гиень на собственный счет, с тем чтобы эта провинция была уступлена ему в приращение удела, это показалось мало разумным; где бы он взял столь большие средства, он, кто не мог удовольствоваться доходами Дофине?

Впрочем, он действовал там как государь, издавая эдикты, учреждая парламент в Гренобле, основывая университет в Валансе, преобразовывая монеты, издавая ордонансы для сохранения охоты, которая была его величайшей страстью, сурово подавляя частные вызовы, которые сеньоры провинции бросали друг другу. Его видели непрестанно занятым, всегда с каким-нибудь замыслом в голове. Он заключил союз с герцогом Савойским, с обещанием взаимно помогать друг другу против всех и каждого, за исключением: со стороны дофина — короля, его отца, и принцев Франции; а со стороны герцога Савойского — его отца, папы Феликса и города Берна. Свобода торговли между двумя странами также была урегулирована. Это было в 1449 году.

На следующий год дофин еще усилил свои раздоры с королем, сделавшись независимым от него в более важном обстоятельстве. Он вступил в переговоры о своем браке с госпожой Шарлоттой, дочерью герцога Савойского, и когда дело было почти решено, он написал своему отцу, прося у него согласия. Король имел другие замыслы; он полагал, что брак его сына с английской принцессой мог бы войти в условия мира. Он думал также женить его на шотландской принцессе, сестре первой дофины. К тому же госпоже Шарлотте Савойской было только двенадцать лет; а это значило надолго откладывать надежду иметь детей. Король ответил герцогу Савойскому, приведя этот последний мотив. Вскоре после этого он узнал, что дофин намеревается поступить по-своему, несмотря на отказ в согласии. После того как его совет обсудил это, граф де Дюнуа, начинавший тогда иметь больше власти, чем когда-либо, велел позвать Нормандию, гербового короля Франции, и сказал ему: «Вы отправитесь к господину Савойскому и вручите ему эти грамоты, а затем эти — людям его совета. Если брак господина дофина еще не совершен, вы скажете господину Савойскому, что король изумляется тому, что этот брак устраивается, не давая ему знать об этом; что это значит слишком мало ценить его особу; однако король вовсе не хочет этим нанести оскорбление Савойскому дому. Затем вы скажете людям совета Савойи, что король весьма недоволен теми, кто вел это дело, что оно причиняет ему великое неудовольствие, особенно потому, что дочь не в возрасте иметь детей, чего сильно желали король и Штаты королевства. Вы позаботитесь не принимать устного ответа и привезете письменный».

Нормандия тотчас отправился в Шамбери, поставил своих лошадей на постоялом дворе и поспешил укрыться в церкви; а оттуда послал известить герцога Савойского о своем прибытии. Мажордом этого принца пришел просить у него письма, которые ему было поручено передать; он отказался вручить их не в собственные руки. К нему пришли снова; его уговаривали отправиться провести четыре или пять дней в Гренобле, развлечься там как можно лучше, обещая оплатить его расходы. Он ответил, что ничего не сделает. Настаивали, чтобы получить письма; беспрерывно ходили от герцога Савойского и от дофина в церковь, где расположился герольд. Бракосочетание было назначено на завтра; Нормандия очень хотел бы найти какое-нибудь средство отсрочить его. В конце концов он согласился вручить свое письмо канцлеру Савойи. Его проводили в замок Шамбери; там канцлер спустился во двор, принял герольда без лишних церемоний под навесом, выслушал, ничего не отвечая, слова послания, пообещал ответ на следующий день и отослал герольда на его постоялый двор. На следующий день брак был совершен, а несколько часов спустя принесли Нормандии два письма: одно от дофина, другое от герцога Савойского. Тот извинялся тем, что герольд прибыл слишком поздно, и тем, что покойный кардинал-легат папы сказал ему, возвращаясь из Франции, что король согласен на этот союз.

Король был, как можно поверить, сильно оскорблен таким поведением. Завершив первое завоевание Гиени, он решил дать почувствовать свое негодование герцогу Савойскому [30]. У этого принца был советник по имени Жан де Компе, сир де Торан, который управлял им безраздельно. Дворяне Савойи составили между собой лигу против этого сеньора, оговорив, однако, неприкосновенность герцога Савойского, его семьи, рыцарей его ордена и его офицеров. Вскоре после этого на охоте вспыхнула ссора, и сир де Торан был тяжко оскорблен. Герцог Савойский велел начать судебное преследование против дворян, состоявших в лиге, а те бежали в Дофине. Действительно, многие были подданными Французского королевства или Бургундского герцогства, хотя и имели владения в Савойе. Папа Феликс V, который после своего отречения носил титул кардинала Сабины, приложил старания, чтобы успокоить это дело, волновавшее всю область. Из уважения к своему отцу герцог Савойский согласился считать дворян извинившимися. Но когда его отец умер, сеньор де Торан, опираясь на поддержку дофина, возобновил преследования; дворяне, которые снова уклонились от явно пристрастного правосудия, были изгнаны навечно, их имущество конфисковано, их замки срыты. Тщетно папа, герцог Бургундский, король Франции вступались за них; герцог Савойский, то есть сир де Торан, остался непреклонен.

Этим поводом и воспользовался король, чтобы объявить войну герцогу Савойскому. Он послал ему вызов, собрал несколько войск и дошел до Фёра. Кардинал д'Эстутвиль, папский легат, возвращался в то время из Англии; он пытался добиться там принятия мирных предложений, но не мог получить иного ответа, кроме того, что англичане начнут переговоры, когда завоюют столько же, сколько французы только что завоевали. Он пожелал, по крайней мере, предотвратить эту новую войну и заклинал короля не идти дальше, пока герцог Савойский не прибудет к нему. Он в самом деле явился в замок Клепье близ Фёра. Старые договоры Франции и Савойи были возобновлены. Герцог обязался служить королю и помогать ему против всех и каждого, кроме папы и императора, и посылать ему четыреста копий, когда от него потребуется. Брак госпожи Иоланды Французской с принцем Пьемонтским был заключен, и герцог Савойский обязался призвать обратно всех своих дворян. В это самое мгновение король узнал о предательстве жителей Бордо и о скором прибытии англичан в Гиень.

Путешествие короля в эти края причинило большое беспокойство дофину; он смотрел на него, и не без основания, как на направленное не менее против него, чем против герцога Савойского. День за днем он испытывал все более сильные знаки недоброжелательства, которое питали к нему советники короля. Сеньории Бокер и Шато-Тьерри были у него отняты. Владения, конфискованные в Руэрге у графа д'Арманьяка и которые король дал ему, были возвращены графу. Он подумал, что на этот раз его хотят силой изгнать из Дофине. Он послал к королю сира Габриэля де Борна, своего мажордома. Король ответил, что не такова цель его путешествия; но что дурное правление его сына вызвало столько жалоб, что он будет вынужден собрать сеньоров своей крови, чтобы принять меры. Дофин тогда велел умолять короля послать в Дофине какую-нибудь значительную особу, чтобы расследовать, что там происходит. Поскольку король не отвечал ничего определенного, сир де Борн дошел до того, что сказал, что дофина могут довести до того, что он покинет королевство.

Этого-то король и боялся больше всего. Он послал сира де Монсоро к своему сыну, который принял его с чрезвычайной учтивостью. Принц ответил, что готов во всем угождать своему государю и отцу, кроме двух вещей: первой — не являться к нему, ибо он видел в этом мало безопасности и к тому же должен был совершить некоторые паломничества; второй — не удалять офицеров, состоящих при его особе.

Сир д'Эстутвиль, великий магистр арбалетчиков, и сир де Монсоро вновь отправились к дофину и сказали ему, что король согласен на то, чтобы он не приезжал к нему, но желает, чтобы он позволил пользоваться архиепископством Вьеннским Жану Дюшателю, которого папа им наделил; чтобы он возвратил Лионской церкви владения, которые захватил; чтобы он отослал недовольных, которые собирались вокруг него, и злоумышленников, которые находили убежище в Дофине. На этих условиях он мог бы вернуть свою дружбу сыну.

Дофин всегда оказывал послам своего отца самый почтительный прием и отвечал им с кротостью и покорностью, но не отступаясь от своей воли. Он ответил, что по полному праву и с дозволения папского бреве он распорядился архиепископством Вьеннским, но что он, однако, готов подчиниться суду кардинала д'Эстутвиля; что он удивляется, что ему вменяют в преступление помощь старинным и верным слугам короля; что он хорошо видит, что будущее сулит ему не лучше прошлого и что его враги восстанавливают против него короля; что, впрочем, он предпочел бы умереть, нежели причинять ему неудовольствие и жить не по чести, и просит лишь о его прощении, обещая служить ему и повиноваться.

После столь смиренных заявлений, поскольку король, недовольный тем, что они были столь расплывчаты и неясны, не объявлял своей воли, дофин закупил оружие, собрал дворян провинции, подтвердил им старинные привилегии дворянства, даровал им отмену приговоров, которым они могли подвергнуться, и предоставил им всяческие преимущества. Он собрал таким образом довольно большое число их, сформировал роты и назначил им капитанов.

Дела были в таком положении, когда узнали о взятии Бордо англичанами. Тогда дофин, пользуясь случаем, предложил королю тотчас выступить против врагов и изгнать их из Гиени. «Не против них, — ответил король, — собрал он своих людей. Если бы он вел себя иначе, его просьба была бы лучше рассмотрена. Мы уже завоевали Нормандию и Гиень без него, и мы сможем завоевать их снова так же».

Дофин, раздраженный всем происшедшим, конфисковал и присоединил к своему домену сеньорию Вальбонне, принадлежавшую графу де Дюнуа. Затем, считая своего рода предательством договор, который его тесть заключил с королем, он возобновил старую распрю, существовавшую между дофинами и герцогами Савойскими, из-за оммажа за маркизат Салуццо, и объявил войну. Он вступил в Савойю, захватил несколько крепостей, произвел большие опустошения, взял в плен многих дворян. Только через четыре месяца посредничество герцога Бургундского и бернцев восстановило мир. Вопрос об оммаже за маркизат Салуццо был отложен на семь лет. Этот договор был заключен в сентябре 1454 года.

Гиень была вновь завоевана; король оказался облечен большей властью и честью, чем когда-либо имел. Однако его двор продолжал беспрестанно предаваться беспорядкам и козням. Его больше не принуждали насилием, как во времена его юности, менять своих советников. Те, кто, завоевав его доверие, управляли королевством, больше не предавались смерти и не становились жертвами убийц, как сир де Жиак, Камю де Больё или Ла Тремуй; но коннетабль, граф дю Мэн, сир де Бёй, сир де Брезе, граф де Даммартен, граф де Дюнуа по очереди сменяли друг друга в его милости, и тот, кто обладал ею, распоряжался почти всецело его волей. Ибо, если король и любил справедливость, добрый порядок, честь королевства; если он был полон кротости, без злопамятства и без жестокости, то он все же был без большой твердости в своих замыслах и привязанностях.

Тому только что был явлен весьма великий пример. Долгое время король дарил свое доверие Жаку Кёру, своему аржантье, то есть казначею своего дома; и мы видели, какие услуги он от него получил [31]. Богатства Жака Кёра были столь велики, что привлекли зависть; к тому же он ссудил деньги почти всем сеньорам королевского двора и служителям его отеля; теряя кредитора, они находили способ избавиться от своих долгов. Граф де Даммартен и сир де Гуффье, камергер короля, встали во главе клики, стремившейся погубить его во мнении короля. Первым предлогом, которым воспользовались, было обвинение, выдвинутое против него, в отравлении госпожи Агнесы Сорель. Уже ранее хотели бросить подобное подозрение на дофина. Жак Кёр всегда был одним из самых больших друзей Агнесы; она избрала его своим душеприказчиком; к тому же она умерла от последствий родов, как всем было известно. Таким образом, это обвинение было малоправдоподобным. Тем не менее Жак Кёр был заключен в тюрьму в Тайбуре, где тогда находился король во время первого завоевания Гиени. В 1451 году, без расследования, без суда, его имущество было конфисковано. Король взял сто тысяч экю на военные расходы; затем он отдал сеньории, которыми тот владел, графу де Даммартену, сиру де Гуффье и другим придворным.

Именно на основании формального показания Жанны де Вандом, дамы де Монбазон, он был заключен в тюрьму. Его сын, Жан Кёр, архиепископ Буржский, и другие его дети возбудили процесс против этой дамы. Она была приговорена к публичному покаянию перед Жаком Кёром за то, что свидетельствовала против истины.

Из-за этого он не был выпущен из тюрьмы. Против него не следовали путями правосудия; король поручил комиссии своего совета ведение его процесса; она состояла из графа де Даммартена, сира де Гуффье, флорентийца по имени Отон Кастеллан, который получил его должность аржантье, — словом, из его злейших врагов. Искали новых предлогов. Сначала его обвинили в заговоре против короля; но ему не стоило большого труда оправдаться в этом. Тогда нашли другие провинности. Он, как говорили, вывез из королевства много денег и меди, отправил в Египет раба-христианина, которого требовали сарацины, подделал личную печать короля, разорил Лангедок своими поборами, продавал оружие неверным. Тщетно его дети и он сам просили комиссаров позволить заслушать свидетелей. От него потребовали, чтобы он оправдывался письменными доказательствами, и однако против него принимали всякого рода свидетельства, исходившие от людей бесчестных, обвиняемых в убийствах и опозоренных за свои преступления. Он просил адвокатов и советника и не мог их получить. Он умолял, чтобы ему по крайней мере позволили пользоваться помощью главного из его торговых поверенных, которому он доверял. Этого не захотели и дали ему двоих, которые, по его мнению, плохо разбирались в финансовых делах. Его сыновьям, даже архиепископу Буржскому, запретили приходить к нему в тюрьму и получать от него указания, необходимые для добывания оправдательных документов. Два поверенных, помощь которых была ему предоставлена, не имели дозволения говорить с ним или просить у него объяснений по поводу того, что он указывал. Они не могли собирать никаких свидетельств, но только искать документы и книги. Епископ Пуатье и духовенство потребовали его к своему суду, поскольку он был пострижен, женат лишь единожды и носил только одежду, приличествующую состоянию клирика. Кардинал д'Эстутвиль ходатайствовал за него; ничто не тронуло комиссаров, и король предоставил им свободу действий.

Однако проявлялась такая пристрастность, заключенному предоставлялись столь недостаточные отсрочки для получения документов либо из Рима, либо от его поверенных из заморских стран, что он продолжал требовать церковной юрисдикции и отказывался отвечать на допросы; тогда ему пригрозили пыткой. Его даже связали и раздели; принужденный таким образом, он попытался оправдаться.

Самым серьезным фактом была отправка раба-христианина к неверным; этот раб был тайно похищен у сарацинского купца из Александрии хозяином одной из галер Жака Кёра. Султан Египта подал на это жалобу, потому что это было нарушением договоров, заключенных с ним. Великий магистр Родоса написал Жаку Кёру, что теперь его галеры и галеры французских купцов не смогут более плавать в безопасности, что даже их товары в Александрии рискуют быть конфискованными. Ввиду этого купцы Монпелье все единодушно решили, что Жак Кёр должен отослать раба обратно.

Что касается оружия, проданного сарацинам, то он обещал представить разрешение папы, но ему не дали времени получить его из своих контор в Италии. Он ссылался на то, что король формально разрешил ему это; но король заявил, что не помнит этого.

Ни одно оправдание не было выслушано, ни один протест против формы такого судопроизводства не был принят, и 29 мая 1453 года канцлер, доложив об этом королю, по его приказу вынес обвинительный приговор; все пункты обвинения были признаны установленными, Жак Кёр был объявлен виновным в оскорблении величества и заслуживающим смертной казни. Однако, принимая во внимание его заслуги и из уважения к ходатайству папы, Жак Кёр был лишь признан неспособным ко всем королевским должностям и приговорен: к публичному покаянию перед королем в лице его генерального прокурора; к выкупу раба или любого другого раба-христианина; к уплате ста тысяч экю за суммы, неправильно им удержанные, и трехсот тысяч экю штрафа; к содержанию в тюрьме до уплаты; а затем — к вечному изгнанию из королевства. Этот приговор был столь далек от всякого правосудия, что в нем относительно обвинения в отравлении госпожи Агнесы, уже признанного судом клеветническим, говорилось, что король в настоящее время не в состоянии вынести по нему решение.

Сколь ни огромен был такой штраф, Жак Кёр мог бы его уплатить, если бы ему позволили устроить свои дела. Он был так богат, что простой народ подозревал его в открытии секрета делать золото, и он, как говорили, вел в одиночку больше торговли, чем все купцы христианского мира вместе взятые. Но его имущество было захвачено; он наделал большие долги на службе короля; его владения и сеньории были проданы стараниями генерального прокурора, то есть присуждены для вида тем, у кого они уже были в руках; король же оставлял за собой право распорядиться ценой. Госпожа де Вилькье получила свою долю.