Тайны Петроградки

— Ты права, — наконец признал он, опуская руки и сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. — Прости, что заставляю тебя переживать из — за моих глупостей.

— Это не глупости, — тихо возразила баронесса. — Это молодость, а она всегда верит, что сможет переписать законы мира. Но со временем приходит понимание: самые сильные люди не те, кто ломает мир под себя, а те, кто находит в себе силы принять его таким, какой он есть, и идти дальше. Наталья Константиновна чуть наклонила голову, вглядываясь в его лицо, и вдруг мягко улыбнулась. — Знаешь, ты ведь не только о Ксении думаешь, верно? В твоих глазах есть и другая печаль, более глубокая. Что тревожит тебя помимо разбитого сердца? Генрих замер, будто его поймали на чем — то тайном, и на мгновение в его взгляде мелькнуло нечто похожее на испуг. Он хотел было отмахнуться, привычно спрятать боль за вежливой улыбкой, но слова сами сорвались с языка.

— В последнее время мне кажется, будто я слышу шепот в коридорах нашего дома… будто кто — то зовет меня по имени, когда я один в зимнем саду. И сны… матушка, сны такие, что я просыпаюсь в холодном поту и не могу вспомнить, что именно меня напугало, но знаю это было про что — то важное. Баронесса нахмурилась, и в ее глазах мелькнула тревога, которую она тут же постаралась скрыть.

— Возможно, это усталость, — осторожно сказала она. — Ты слишком много времени проводишь в саду, среди растений, которые и сами по себе могут влиять на разум. Некоторые травы, если вдыхать их аромат подолгу, вызывают видения… или, по крайней мере, путают мысли. Генрих покачал головой.

— Нет, это не травы. Я знаю их свойства. Это… другое. Будто прошлое стучится в дверь, а я не хочу ее открывать.

В этот момент в зал вошёл дворецкий и склонился в почтительном поклоне.

— Князь Альдербанский прибыл, экипаж у главных ворот. Княжна Ксения Дмитриевна следует за отцом. — Возвестил он. Сердце Генриха снова подпрыгнуло, но теперь в этом толчке не было прежней надежды.

— Иди, — тихо сказала мать, чуть касаясь его руки. — Встреть их как подобает.

Генрих глубоко вдохнул, расправил плечи, на мгновение задержал дыхание, и направился к выходу. Каждый его шаг отдавался внутри тяжелым эхом, но он шел прямо, не опуская головы. Когда он вышел на парадную лестницу, экипаж уже остановился, и лакеи спешно опускали подножку. Первым из кареты вышел князь Альдербанский, статный, седовласый, с гордой осанкой. За ним показалась Ксения. Она выглядела еще прекраснее, чем в тот вечер на балу: в легком платье цвета слоновой кости, с жемчужинами в волосах, она казалась не просто красивой, она была недосягаемой, как звезда, к которой можно тянуться, но коснуться невозможно. Их взгляды встретились. Ксения едва заметно улыбнулась теплой, дружелюбной улыбкой, в которой не было ни кокетства, ни намека на взаимность, а лишь вежливое признание их давнего знакомства.

— Генрих, — произнесла она. — Рада видеть Вас снова, как поживает Ваш зимний сад? Вы ведь так им гордились…

Генрих на мгновение замер, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Сад жив, княжна. И, надеюсь, однажды он сможет исцелить даже то, что не поддается лечению. — Ответил он.

— Пусть так, — тихо сказала она, склонив голову в бок. — Пусть будет хоть что-то, что может исцелять.

Именно в этот миг Генрих вдруг понял: он не перестанет любить ее. Возможно, эта любовь никогда не исчезнет полностью, но теперь он знал, что больше не будет стоять на ее пути, не будет умолять о том, чего она не может дать. Он найдет другой путь и другой смысл. Он снова поклонился, уже спокойнее и увереннее.

— Добро пожаловать в наш дом, княжна. Пусть этот вечер будет для Вас приятным.

В глубине поместья, в тихом полумраке зимнего сада, среди зеленых листьев и едва уловимого аромата редких трав, шевельнулась тень которая давно ожидала своего часа…

***

…неистовый ветер, поднявшийся из ниоткуда, затрепал листья деревьев в сумасшедшем круговороте. Дорожная пыль скрутилась в воронку и поднялась высоко над землей. Черная грозовая туча нависла над домом барона и угрожающе замерла. Раскат грома, прокатившийся далеко за Петербургской стороной, достиг своего апогея и разразился жуткой какофонией. Сверкнувшая молния осветила подъездные ворота. Пелагея Павловна инстинктивно схватилась за сердце и, перекрестившись, поспешила к окну. Вдалеке виднелся силуэт молодого мужчины; он шел не спеша, элегантно выкидывая впереди себя тонкую трость. Молния сверкнула еще и еще раз, незнакомец остановился посреди двора и, раскинув руки в стороны, несколько раз обернулся вокруг своей оси. Пелагея заморгала, будто стараясь очистить глаза от попавшей пыли. На несколько секунд ей показалось, что она ослепла. Протерев глаза кулаками, она страшно обрадовалась, вновь обретя способность видеть.

Первые капли дождя застучали по карнизу, и в эту же минуту с черного хода послышался звук дверного колокольчика. Ручка двери повернулась, и перед ней возник тот самый незнакомец.

Он был одет в длинный чёрный фрак, голову его украшал атласный цилиндр, а руки были облачены в перчатки. Кухарка, будто парализованная, застыла на месте и с ужасом наблюдала за ним. Юноша остановился напротив и пристально посмотрел на нее. Его вытянутое, длинное и худое лицо исказилось в жуткой гримасе; один глаз, покрытый черной повязкой, казался одним большим пятном на его аристократичном лице. Он молча смотрел на нее, затем, подняв трость, указал в сторону выхода из кухни. Пелагея Павловна зачем-то кивнула и попыталась выдавить из себя хоть слово. Буквы застряли в гортани, а разум помутился в ту же секунду. Из ее рта не вырвалось ни слова; безвольно шевеля губами, она тихо сползла по стене и осела на пол. Мужчина ухмыльнулся и не спеша вышел из кухни. Длинный коридор встретил его светом тусклых ламп. Остановившись, он поднял голову и, что-то прошептав, дотронулся до одной из них. Свет замерцал, лампа затрещала и тут же погасла. Квартира погрузилась во мрак, и лишь стук его каблуков раздавался в этой оглушающей темноте. Дойдя до гостиной, незнакомец развернулся и, взявшись за ручки дверей, победоносно отворил их.

В огромной гостиной было около двадцати человек. Женщины при виде его вскрикнули и спрятались за спинами присутствующих мужчин. Одна из них поднялась со стула и, чуть прищурившись, спросила трясущимся голосом:

— Кто Вы? Что Вам угодно и как Вы здесь оказались?

Мужчина разразился громким смехом под очередной раскат грома. Его жуткий оскал поверг всех присутствующих в состояние остолбенения. Мужчина снял перчатку с левой руки, обнажив жуткие ожоги. Владимир Николаевич схватил стоявшую рядом с ним свечу и посветил прямо перед собой.

— Узнаете, Ваше благородие? — тонким, почти женским голосом произнёс незнакомец.

Уродливая рука в шрамах оказалась перед самым лицом барона.

— Карл??? — фон Збрах не верил своим глазам и, подойдя ближе, остановился в паре метров от незваного гостя. — Значит, вот каким ты стал… а что случилось с твоей рукой и лицом? — заботливо продолжал барон, совершенно не чувствуя опасности. Он опустил свечу и пламя дрогнуло, отбрасывая на стены рваные, пляшущие тени.

В комнате повисла тишина, густая и липкая, как смола; даже раскат грома, ворвавшийся в распахнутые окна, прозвучал приглушенно, боясь нарушить эту жуткую сцену. — Карл?.. — снова прошептал фон Збрах, и в этом имени смешались изумление, боль и воспоминания о мальчишке, который когда-то бегал по коридорам замка с игрушечным мечом, выкрикивая, что будет защищать сестру от драконов. Но теперь перед ним стоял совершенно другой человек: холодный, чужой, пугающе собранный. Карл медленно опустил руку, но не стал ее прятать. Напротив, он чуть повернул ее, позволяя свету выхватить из темноты уродливые рубцы, будто хотел, чтобы все увидели, какой ценой он пришел сюда.

— Ты спрашиваешь, что случилось с моей рукой и лицом? — голос его звучал странно: тонкий, почти ломкий, но в нем проскальзывали металлические нотки, которых раньше не было. — Не догадываешься, Владимир Николаевич? Не вспоминаешь тот день, когда в покоях Петры вспыхнул огонь, который не должен был гореть? Огонь, который пожирал не дерево, а саму жизнь?

Фон Збрах побледнел, пальцы его судорожно сжали подсвечник.

— Я не понимаю… — пробормотал он, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на испуг. — Я не имею к этому отношения… Клянусь!

— Клятвы, — горько усмехнулся Карл, и его ухмылка была страшнее любого крика. — Ты столько раз клялся, что я уже перестал их считать. Ты клялся Петре в верности, клялся ее отцу в преданности, клялся самому себе, что все будет хорошо. И что в итоге? Она сгорела. А я… я остался жить с этим. — Он снова поднял изуродованную руку, предъявляя ее как доказательство. Одна из дам, до этого прятавшаяся за спиной мужа, не выдержала и тихо вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Ее супруг крепче прижал жену к себе, но сам не сводил глаз с Карла, боясь, что любое движение может спровоцировать его гнев.

Карл не обращал на них внимания, его взгляд был прикован только к барону.

— Ты думаешь, я пришел мстить за ожоги? — тихо, почти шепотом, произнес он. — Нет, эти шрамы пустяк. Но то, что сгорело внутри меня в тот день, не заживет никогда. Я пришел не за болью, Владимир Николаевич. Я пришел за правдой. Фон Збрах сделал шаг вперед, но тут же резко остановился.

— Какой правдой? — выдохнул он. — Что ты хочешь услышать? Что я виноват? Что я что-то знал и молчал? Я ничего не знал! Я не был в Богемии со дня нашей свадьбы!

Карл медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, расчетливое.

— Не лги хотя бы сейчас. Ты всегда умел красиво говорить, Владимир Николаевич. Но здесь, в этой комнате, среди этих людей мне не нужны красивые слова. Мне нужны факты! Кто поджёг покои Петры? Кто знал о тех странных свойствах огня, которые я видел своими глазами? Кто стоял за этим, если не ты?

Барон молчал, опустив глаза к полу.

— Я правда не знал, что Петра погибла… — наконец проговорил он.

Карл потянулся в карман фрака и извлек оттуда пергаментный свиток. Подойдя близко к барону, он что-то прошептал ему на ухо, и засунул в карман пиджака сверток.

— Тогда я отдаю тебе долг и забираю свое! В память о моей сестре! О безвременно ушедшей герцогине Богемской — Петре Милович! — громко произнес Карл, протягивая барону тряпичную куклу — Она уже здесь, и теперь всегда будет с тобой! До конца твоих дней она будет неотступно следовать за тобой и сводить с ума! Ты и твой род до четвертого колена будете навсегда обречены на боль и страдания! Имя герцогини Петры Милович роковым образом изменит твою судьбу!!!

Наталья Константиновна отпрянула назад и, схватившись за шею, зашлась в жутком кашле.

— Будьте вы прокляты, фон Збрах!!! Весь род до четвертого колена!!! Прокляты!!! — прокричал Карл.

На этих словах огромное зеркало в гостиной треснуло и покрылось мелкими трещинами. Гости ахнули и бросились на помощь хозяйке. В поднявшейся суматохе никто не заметил исчезновения таинственного незнакомца. Лишь Ксения Альдербанская заметила, что мужчина бросил на пол какую-то карточку. Подойдя ближе, она наклонилась и рассмотрела карту из колоды Таро. На ней был изображен скелет в черных доспехах, восседающий на бледном коне и несущий с собой черное знамя.

«Смерть», — прошептала она, и слово прозвучало не как приговор, а как ключ к чему-то давно запертому в памяти. Не та смерть, что приходит с годами и усталостью, а та, что врывается в дом с грозой, ломает судьбы и оставляет после себя выжженные комнаты и пустые вгляды.

***

Санкт-Петербург.

Наши дни.

Варвара Звездицкая, нахмурившись, изучала документы, сидя в просторной гостиной. Напротив нее расположилась худощавая женщина неопределённого возраста, с высоким пучком волос на голове. Губы её были накрашены алой помадой, а изобилие золотых украшений на шее и пальцах скорее свидетельствовало о моветоне, чем об утончённости образа.

— Варвара Алексеевна, для Вас данное завещание стало новостью? — произнесла женщина, медленно растягивая слова.

— Пожалуй, да. Тамара Львовна хоть и была мне родственницей, но, тем не менее, мы практически не поддерживали с ней связь.

— Тем не менее, волеизъявитель указал Вас в качестве наследницы своей квартиры. Я Вас поздравляю! — женщина причмокнула губами и замолкла.

По улице медленно проехала поливальная машина, разбрызгивая воду по проспекту. Варвара провела пальцем по краю листа, будто пыталась нащупать в сухих юридических формулировках хоть намек на чувства, которые двигали Тамарой Львовной, когда та подписывала завещание. Но бумага была холодной и безмолвной, только ровные строчки, печати да размашистая подпись, уже едва различимая от времени.

— Квартира, — тихо повторила Варвара, словно пробуя слово на вкус. Оно звучало непривычно, почти чуждо. — И больше ничего? Ни писем, ни личных вещей в описи?

Нотариус чуть приподняла бровь.

— Только недвижимость. Все остальное, по всей видимости, было распределено при жизни. Или… — она сделала едва уловимую паузу, — или утрачено, или находится в самой квартире.

Варвара кивнула, не глядя на собеседницу, перед ее глазами замелькали картинки прошлого. Тамара Львовна являлась двоюродной теткой ее матери, покинувшей этот мир задолго до того, как Варвара превратилась во взрослую девушку. Девочке было семь, когда ее мать умерла от тяжелой болезни. Оставшись на попечении бабушки, она оказалась отрезана от общения с близкими родственниками. Ирма Николаевна души не чаяла в своей внучке и буквально душила ее заботой. Чрезмерная опека с годами стала накладывать отпечаток на характер девушки. Все больше замыкаясь в себе, Варя с нетерпением ждала совершеннолетия, мечтая вырваться из оков бабушкиной любви. Время расставило все по своим местам гораздо раньше, чем предполагала Варвара. Бабушка умерла накануне ее совершеннолетия, и девушка осталась совершенно одна. Однажды, поздним осенним вечером, коротая сумерки на просторном подоконнике, Варвара вспомнила, как они с матерью наведывались к Тамаре Львовне. Девушка помнила ее образ и моменты, проведенные в компании старой тетушки. Тамара Львовна жила на Петроградской стороне, в старинном доме с потрясающим видом. Маленькая Варя любила подниматься по крутым ступеням парадной, останавливаясь в каждом пролете. Великолепные изразцы и лепнина манили ее к себе. Девочка завороженно трогала пальцами стены, пытаясь наощупь услышать истории тех, кто жил здесь когда-то. Тамара Львовна по обыкновению встречала их на лестничной клетке, широко раскинув руки для объятий. Потом они направлялись в гостиную, где пили ароматный чай с клубничным пирогом. Подобные встречи были частыми, но после смерти мамы все прекратилось. Лишь один раз девочка сказала бабушке, что хотела бы пойти в гости к Тамаре Львовне, на что та сильно разозлилась и в негодовании вышла из комнаты. Тогда-то она и поняла, что их встречи с родственницей были тайными и, что бабушка никогда не должна была узнать о них. После смерти Ирмы Николаевны Варвара отыскала дом, где жила Тамара Львовна, но квартира оказалась пуста. Соседи рассказали, что тетушка здесь давно не живет и квартира простаивает взаперти. Нового адреса, к сожалению, никто не знал. Прошло много лет с тех событий, и поэтому новость о том, что квартира на Петроградке завещана ей, застала Варвару врасплох.

— Когда я смогу… — Варвара запнулась, подбирая слова, — осмотреть квартиру?

— Хоть сегодня, — сухо ответила нотариус, щелкнув замком папки. — Ключи у управляющего домом, адрес указан в документах. Но предупреждаю: помещение не осматривалось несколько месяцев. Говорят, хозяйка в последние годы редко туда наведывалась.

Варвара посмотрела в окно, поливальная машина уже скрылась за углом, оставив после себя влажный блеск асфальта и запах сырой пыли. Город жил своей обычной жизнью — торопливой, равнодушной, не замечающей ни чужих завещаний, ни внезапных наследств. Проводив нотариуса, Варвара опустилась на край дивана и в задумчивости принялась крутить локон на палец. Судьба Варвары сложилась более чем удачно. Она вышла замуж за подающего большие надежды студента юрфака Николая Остапова. Спустя время его имя узнал весь город, и теперь он являлся едва ли не самым известным адвокатом Северной столицы. Немного поразмыслив, она набрала номер мужа и приложила телефон к уху. Долгие гудки, сменившиеся потом на короткие и частые, сообщили, что Николай занят. Привычно вздохнув, она набрала другой номер.

— Марьяша, привет! Я не отвлекаю тебя?

— Ни в коем случае, Вареник! Я как раз отмыла руки от глины и теперь созерцаю свой новый кувшин, — послышался ответ.

— Верю, что вновь получился шедевр! Ты не могла бы мне уделить немного времени? У меня есть новость, и я могу к тебе приехать, чтобы поделиться ей!

— Уже варю кофе, моя дорогая!

Глава IV

Санкт -Петербург.

1913 г.

Поместье князя Альдербанского.

Ксения поспешно стянула с себя нижнюю юбку и, облачившись в домашнее платье, присела к секретеру. Осторожно выудив с нижней полки пачку бумаг, она с интересом принялась изучать их. Едва слышный стук в дверь оторвал ее от дум. Вздрогнув, она быстро вернула бумаги на место и, захлопнув секретер, повернула ключ в замке.

— Ксения, ты еще не спишь? — послышался голос отца по ту сторону двери.

— Нет, папочка, входи.

Дмитрий Романович горделивой походкой прошёл в комнату дочери и, остановившись посередине, едва заметно повёл носом.

— Ты снова жгла эти свечи?

— Да, папуля, это полынь. Очищает пространство от дурного воздействия.

— По-моему, в последнее время ты стала очень впечатлительной.

— Как мне не быть такой? После именин Генриха и дня не прошло, чтобы я не думала о том происшествии, — громко воскликнула юная княжна.

Князь прошел к окну и опустился в мягкое кресло.

— Не бери в голову! Какой-то городской сумасшедший просто решил напугать барона. Ты же видела его, он не от мира сего.

— Нет, барон назвал его по имени. Он знает этого человека!

— Я не слышал этого, — нахмурившись, ответил Дмитрий Романович. — Но даже если это и так, то нас это не касается, возможно, это какие-то их семейные дела.

— Просто это выглядело так жутко, — Ксения закатила глаза и перекрестилась, — Надеюсь, семья барона не пострадает.

Князь отстраненно смотрел в окно, затем повернул голову в сторону прикроватной тумбы и протянул руку к дагеротипу.4

На нём была изображена молодая женщина, державшая на руках младенца. Женщина смотрела в объектив строгим и в то же время теплым, любящим взглядом. Девочка на ее руках широко улыбалась, сложив ручки на пышных оборках платья.

— Уже семнадцать лет прошло… — задумчиво проговорил князь, поглаживая тонкими пальцами коричневую бумагу, — … как Мария навсегда осталась такой.

— Ты сильно скучаешь по маме? — спросила Ксения, присаживаясь у ног отца.

— Безусловно, а как иначе? Я не ношу траур, но в душе я все тот же безутешный вдовец. Я очень люблю твою маму и не могу себя ни с кем делить.

— Она мне часто снится, — невпопад сказала Ксения, всматриваясь вдаль.

За окном бушевала летняя гроза. Над поместьем нависли черные тучи, и вода буквально низвергалась потоками.

— В ту ночь стояла такая же погода. На дворе был май, и Мария очень любила грозовой воздух. Он всегда пропитан свежестью; в такие минуты кажется, будто вся планета омылась от грехов и снова сияет в чистоте и благоденствии. Я зашел в ее спальню. Она лежала на высоких подушках и смиренно смотрела в окно. Она ничего не говорила, просто лежала и молчала. Я сел подле ног и взял за руку. Я не хотел верить, что она угасает, но болезнь победила. Увы, я не застал последних минут ее жизни, — с горечью проговорил он, — но я был с ней рядом. Когда утром я открыл глаза, Мария уже отошла ко Господу. Доктора предупреждали, что бремя и роды, за ним последовавшие, могут убить ее, но она настоял. Она дала тебе жизнь, Ксеньюшка, и с тех пор ты мое единственное сокровище. Ксения прижалась к отцу, уткнулась лицом в жесткую ткань его камзола, вдыхая знакомый запах лаванды и старой бумаги. Запах, который всегда ассоциировался у нее с безопасностью. Слезы подступили к глазам, но она сдержала их, не хотела, чтобы отец видел, как дрожат ее ресницы.

— Прости, папочка, — прошептала она, голос чуть дрогнул. — Я не хотела бередить старые раны. Просто сегодня все так навалилось… этот незнакомец, его взгляд, эта карта… Мне вдруг стало так страшно!

Дмитрий Романович крепче обнял дочь, провел ладонью по ее волосам, аккуратно, чтобы не растрепать локоны, собранные в тугую косу.

— Не извиняйся. — Тихо сказал он. — Горе не исчезает со временем, оно просто учится жить тише. И страх тоже. Он приходит, когда мир показывает свои острые края. Но мы с тобой знаем, что даже в самой темной буре есть просвет. Помнишь, как мы прятались в библиотеке, когда ты была совсем крохой, а гроза гремела так, что стекла звенели? Ты прижималась ко мне и шептала: «Папа, пусть молния не ударит в наше окно». А я отвечал: «Она и не ударит. Потому что это наше окно, и наш дом. И он нас бережет».

Ксения слабо улыбнулась, вспомнив тот вечер: тяжелые тома на полках, запах пыли и воска, и ощущение, что пока отец рядом, никакая буря не сможет их достать.

— Я помню. — Ответила она. — Тогда мне казалось, что если держаться за твою руку, то ничего плохого не случится.

Князь чуть отстранился, взял ее лицо в ладони так, как делал, когда она была маленькой и разбивала коленки, и посмотрел прямо в глаза.

— И сейчас это так, Ксенья, — твердо произнес он. — Я здесь, и я не позволю ни буре, ни чужим страхам, ни даже самым жутким картам разрушить наш покой.

За окном снова ударил гром, и на мгновение комната погрузилась в полную темноту. Только на миг, пока молния не высветила все вокруг резким, неестественно ярким светом. В этом свете дагеротип на тумбе будто ожил: молодая женщина на нем смотрела не в объектив, а прямо на Ксению.

— Знаешь, — прошептала она, — мне кажется, мама сейчас тоже смотрит на нас. И она бы сказала: «Держитесь друг за друга. Остальное приложится». Дмитрий Романович улыбнулся грустно, но тепло, и в этой улыбке было столько любви, что на секунду даже гроза за окном показалась не угрозой, а просто шумом, который скоро утихнет.

— Она бы именно это и сказала, — согласился князь. — Твоя мама была мудрой женщиной. Она знала: самое сильное оружие против тьмы, это не меч и не магия. Это любовь, та, что не дает нам сломаться.

Он снова притянул дочь к себе, и они посидели так еще немного, слушая, как дождь барабанит по крыше, как ветер воет в трубах, как дом отвечает буре своим тихим, надежным скрипом как — будто и правда шепчет: «Я держу вас. Я не дам в обиду».

— Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, и чтобы никто не посмел навредить твоей судьбе. Но меня печалит одно… — сказал вдруг князь.

— Папенька, Вы опять за свое? — Ксения своенравно повернула голову в сторону отца.

— Послушай! — строго заявил отец, — Меня несомненно печалит тот факт, что ты холодна к Генриху. Он души в тебе не чает, а ты не намерена дать ему хотя бы шанс. Я, конечно, мог бы настоять и ответить на его будущее сватовство добром, но я слишком люблю тебя и не хочу, чтобы ты прожила жизнь с нелюбимым человеком. Я готов принять твой выбор, если партия будет выигрышной. Скажи, есть ли кто на сердце у тебя?

— Нет, папенька, никого нет на сердце, — моментально слукавила Ксения. — Моя душа открыта к любви, но Генрих… я уверена, что он предназначен для другой.

— Понимаю тебя, однажды я тоже пошел вопреки воли родителей и разрешил себе стать счастливым. И никогда об этом не жалел, — откровенничал князь.