Тайны Петроградки

— Это тяжёлый разговор, — произнесла герцогиня. — И он не должен происходить вот так, впопыхах, среди метели и чужих слез. Но раз уж судьба привела вас сюда, Наталья Константиновна, мы не прогоним вас. Вы и мальчик останетесь под нашей крышей, пока не прояснится эта история.

Наталья хотела было возразить, сказать, что не хочет быть обузой, но Петра остановила ее легким движением руки.

— Не сейчас. Сначала тепло, потом слова. Петра подняла глаза на Наталью, и в этом взгляде уже не было прежней растерянности, только тихая решимость. — Если то, что вы говорите правда, — медленно проговорила она, — значит, мне нужно услышать ее от Владимира. Не обрывки, не догадки, а всю правду. Пусть он скажет мне все, глядя прямо в глаза.

Наталья горько усмехнулась, но в этой усмешке не было злобы лишь усталость долгих лет ожидания.

— Он умеет говорить так, что даже правда звучит как оправдание, — прошептала она. — Но я рада, что вы хотите услышать ее. Это честно, а честность редкая роскошь в подобных делах.

За окном завывала метель, швыряя горсти снега в широкие окна, но в каминной, несмотря на ледяные вести, по-прежнему трепетало пламя, согревая женщин, чьи судьбы вдруг сплелись в один тугой узел. И в этот миг Петра вдруг вспомнила аметист, который подарил ей Аугуст. Она нащупала камень в складках платья, сжала его в кулаке и почувствовала, как тепло его немного прогоняет холод, сковавший сердце.

— Вы очень добры ко мне, Петра. Благодарю вас! — услышала она.

Петра удалилась в свою комнату и, подойдя к окну, всмотрелась вдаль. Чувства опустошения, разочарования и ненависти заполонили ее душу. Она оглянулась на стену, где висел их с Владимиром портрет. Взревев волчицей, она подскочила к раме и одним рывком сорвала ее со стены. Разбив картину вдребезги, она открыла окно и выкинула во двор оставшиеся щепки. Раскрыв дверцы платяного шкафа, она сбросила на пол несколько теплых платьев и шубу. Облачившись в дорожное шерстяное платье, Петра незаметно покинула квартиру, порог которой она больше никогда не переступит. В это же самое время в далекой Богемии, в глубине замка, не ведая о буре, разыгравшейся в каминной, Карл все еще бегал по коридорам, представляя себя рыцарем, защищающим принцессу от драконов. И если бы кто-то сказал ему, что сегодня драконом может оказаться даже тот, кого все считали добрым героем, он бы только рассмеялся и крепче сжал свой игрушечный меч. Ведь настоящие рыцари не боятся никаких чудовищ!.

***

Королевство Богемия (нынешняя территория Чехии)

г. Прага.

1895 г.

Августовская ночь выдалась дождливой и ветреной, и в замке герцога Миловича тоже было неспокойно. Аугуст, Карл и Стефан сидели в большой каминной зале, с минуты на минуту ожидая рождения первенца Петры. Мужчины сосредоточенно молчали, каждый думая о своем. Стефан вспоминал, как морозным январским днем Петра сошла с козел возницы и, держа в руках один саквояж, опустив голову, подошла к воротам замка. Она вернулась домой униженной и преданной, но с плодом своей огромной любви под сердцем. Никто не посмел шептаться о несчастной судьбе дочери герцога во избежание обрушения гнева Стефана Миловича. Казалось, жизнь пошла своим чередом. В отчем доме Петра оживилась и с нетерпением ожидала рождения ребенка. Эта ночь наступила и принесла тяжелые муки юной роженице. Ближе к утру повитуха зашла в каминную и громогласно объявила:

— Роженица разродилась младенцем мужского пола!

Мужчины одновременно облегченно выдохнули и отправились на покой. Но спокойное и тихое утро разорвал сумасшедше-истошный крик Петры:

— Умер!!! Он умер!!! Мой сын умер!!!

Петра металась по коридорам замка, прижимая к груди сверток с синюшным тельцем.

— Будь ты проклят, фон Збрах!!! За ложь и предательство моей души!!! Будь ты проклят!!! Ты и все твои потомки! — кричала она в исступлении.

Ее успокоили только под вечер; прибывший доктор из ближайшего поселения объяснил ее состояние нервной агрессией и выписал несколько действенных методов лечения.

Прошло три месяца, и наступила очередная студеная осень. Огромный черный ворон не первый раз блуждал по долине, иногда присаживаясь на выступы бойниц замка герцога. Приоткрыв створку, Петра с наслаждением потянула прохладный, морозный воздух. Иссиня-черный ворон был не редким гостем в ее комнате. Он прилетал всегда, как только Петра начинала особенно предаваться трагедии, произошедшей с ней.

Петра протянула руку, и ворон, чуть помедлив, шагнул вперед и сел на ее запястье. Тяжелый, теплый, с блестящими, будто отполированными перьями. Он склонил голову набок, вглядываясь в ее глаза, и тихо щелкнул клювом.

— Знаю, знаю, — прошептала Петра, не отводя взгляда. — Ты не умеешь говорить, но ты слушаешь. А сейчас мне и не нужно, чтобы кто-то отвечал. Просто пусть кто-то побудет рядом.

Ворон коротко каркнул, будто соглашаясь, и переступил лапами, крепче цепляясь когтями за край рукава. За три месяца тишина в замке стала почти осязаемой. Сначала все ходили на цыпочках, боясь потревожить горе Петры, потом боялись потревожить ее молчание. Даже Карл, который прежде без умолку болтал о драконах и рыцарях, теперь лишь изредка заглядывал к ней в комнату, приносил букетик увядших полевых цветов и, не решаясь подойти ближе, оставлял его на подоконнике, и убегал. Август пытался говорить с ней о чем-то отвлеченном: о звездах, о старинных книгах, о том, как меняется цвет неба перед грозой. Но Петра слушала вполуха, кивала, когда нужно, и снова уходила в себя, туда, где эхо ее крика все еще звучало в сводах замка. Отец же совсем перестал заходить к ней. Не потому, что не любил, а потому, что не знал, как вынести эту боль. Видя дочь в таком состоянии, он словно терял всю свою грозную силу, и ему становилось страшно, что он не сможет быть для нее опорой, если и сам вот-вот сломается.

Внизу, во дворе, слуги сновали по своим делам, кузнец стучал молотом, кухарка выкрикивала распоряжения, и жизнь текла, как и прежде. Но для Петры время будто остановилось в той августовской ночи, в том крике, и том свертке, который она прижимала к груди, пока силы не оставили ее. Она провела пальцем по гладким перьям ворона, и тот снова тихо щелкнул, напоминая, что она здесь, в настоящем, а не там, в прошлом.

— Говорят, вороны помнят все, — тихо сказала Петра, глядя вдаль, на долину, затянутую серой дымкой осеннего тумана. — Помнят лица, голоса, обиды… Ты помнишь? Ты видел, как он уезжал? Как обещал вернуться? Или как не вернулся?

Ворон не ответил. Он сидел, тяжёлый и спокойный, и этого было достаточно.

— Воруша, только ты всегда со мной. Ой, тебе же холодно наверное? Сегодня мороз. Давай погреемся? — на этих словах она выхватила полено из пылающего камина и положила его на пол перед собой. Искры разлетелись по всей комнате, оставляя после себя тлеющие угольки. Петра, увлеченная птицей, не сразу заметила быстро разгоревшееся пламя около своей кровати. Ворон зазывно прокаркал несколько раз и вылетел в приоткрытое окно.

— Ну куда же ты, птица? Мы же хотели всего лишь… согреться?!

Пламя уже охватило белье и деревянную ножку кровати, но Петра, казалось, не замечала этого. Завороженная, она смотрела на разгорающееся пламя и улыбалась… той самой жуткой, хладнокровной улыбкой, на которую способен лишь убийца!

— Подожди! Вернись, Воруша! — кричала она, беря в руки полыхающее полено, — Сейчас нам будет тепло!

***

Карл с усердием натирал холку своего любимого Беста. Арабский скакун был подарен ему совсем недавно, и, едва оседлав его, Карл понял, что это лучший подарок, который только мог преподнести ему отец. Грациозный, сильный и своенравный конь отражал все черты характера юного владельца. Они подружились с первых минут знакомства и вот уже более полугода были неразлучны. Расчесав гриву и хвост, юноша отошёл назад и невольно залюбовался скакуном. Конюшня находилась на заднем дворе замка неподалёку от прачечной, где по обыкновению Генриэтта занималась стиркой и громко напевала народные песни.

Этим утром Карл не сразу услышал суматошные крики экономки. Пожилая Генриэтта бежала и спотыкалась, на ходу заламывая руки:

— Младе пане! Младе пане! Пожар! В комнате пани Петры огонь!!!

Карл резко обернулся, щетка выпала из его рук и глухо стукнулась о дощатый пол. Лицо экономки было белее мела, руки дрожали, а по раскрасневшимся от ветра щекам катились слезы.

— Что?! — выкрикнул Карл, голос его сорвался с мальчишеской звонкости на хриплый, взрослый крик. — В покоях Петры?!

Он не стал переспрашивать, не пытался унять дрожь в пальцах, а просто рванул прочь из конюшни, мимо опешившей Генриэтты, мимо прачек, застывших с мокрым бельем в руках, мимо слуг, которые только теперь начали понимать: случилось нечто страшное. Бест, почуяв перемену, тревожно заржал, ударил копытом в перегородку, но Карл даже не обернулся. Ноги несли его через двор, по скользким от дождя плитам, вверх по лестнице, туда, где из-под двери покоев Петры уже пробивалась тонкая, зловещая полоска оранжевого света.

— В замке никого! Я еле нашла вас! Я пыталась отворить ее комнату, но там заперто, и пани… она смеется там… — слышался сзади голос Генриэтты.

Карл, не чуя ног, вбежал в каминную и в тот же миг взлетел по ступеням вверх. Огонь вырывался из-под двери комнаты Петры, грозя смести под руинами пепелища весь замок. Карл забарабанил в дверь что есть силы.

— Петра!!! Открой!!! Это я, Карл! Что случилось??! Открой сейчас же, мы горим!!!

За дверью послышался тихий смешок.

— Зато нам теперь тепло! Воруше и мне тепло!

Подоспевшая Генриэтта поставила рядом два ведра воды и, тяжело дыша, прислонилась к стене.

— Она сошла с ума! Бедняжка. — Хрипло прошептала она.

Карл повертел головой по сторонам и, схватив со стены крюк для камина, попытался выломать дверь. Вдвоем с Генриэттой они боролись с мощной дубовой дверью до тех пор, пока не послышался треск и верхний угол крепления не объяло пламенем. Надавив плечом, он поддал ее, и открывшаяся им картина повергла в ужас. В центре комнаты, объятой пламенем, стояла Петра. Ноги ее пожирал огонь, едкий дым заполонил собой все помещение. Она стояла, раскинув руки в стороны и крепко сжав губы. Карл скинул с себя кафтан и, подбежав к сестре, принялся сбивать огонь. Руки его коснулось пламя, и страшная боль пронзила все тело. В эту секунду его поразило то, что Петра совершенно никак не реагировала на его действия. Едва он дотронулся до нее, как она тут же упала замертво. Жуткий крик кухарки вывел его из оцепенения.

— Она умерла! Пани сгорела! — прокричала Генриэтта и свалилась без чувств.

Карл стоял посреди хаоса, не чувствуя ни жара, ни боли в обожженных руках. Петра лежала у его ног, неподвижная, словно вырезанная из холодного камня, а вокруг все ещё плясали языки пламени, будто насмехаясь над тем, как быстро оборвалась жизнь. Из оцепенения его вырвал не крик, а тишина. Она наступает всегда после крика, когда звук уже сорвался, а эхо ещё висит в воздухе, тяжёлое и липкое. Он медленно поднял глаза и увидел Аугуста: тот застыл в дверном проеме, побелевший, словно из него разом вынули все краски мира. За его спиной мелькали тени слуг, кто-то кричал, кто-то тянул Аугуста назад, но он не двигался, только смотрел, и в этом взгляде было столько боли, что Карлу захотелось закричать, чтобы заглушить ее.

— Нет… — прошептал Карл, сам не понимая, к кому обращено это слово: к брату, к Петре или к самому небу, которое сегодня оказалось таким равнодушным. — Нет, этого не может быть… Я же только, что… я пытался…

Он снова наклонился к сестре, коснулся ее плеча, и тут же отдернул руку, потому что кожа была холодной, пугающе холодной. Огонь не сжигал ее, а вытягивал последнее тепло. На пальцах осталась сажа, смешанная с чем-то липким, и этот запах гари теперь въедался в сознание, и становился частью этого кошмара. В коридор ворвался герцог Стефан в доспехах, накинутых наспех, с мечом в руке. Но, увидев картину перед собой, он замер, и меч с глухим лязгом выпал из его руки, ударившись о каменный пол.

— Петра… — голос герцога прозвучал не как приказ, а как тихий, надломленный шепот человека, который вдруг понял, что крепость его пала, и защищать больше нечего. — Доченька… Аугуст наконец сдвинулся с места, шагнул вперед, опустился на колени рядом с Петрой и осторожно приподнял ее голову.

— Она не могла… — бормотал он, пытаясь убедить самого себя. — Она была сильной… она держалась… она не могла просто так… Карл смотрел на них обоих и чувствовал, как внутри что-то ломается. Он вспомнил, как всего несколько часов назад чистил Беста, как любовался его грацией, как думал, что день будет обычным, спокойным и даже счастливым. Теперь от этого дня не осталось ничего, кроме пепла, криков и омерзительной тишины в душе. Слуги метались вокруг, кто-то пытался тушить огонь, кто-то склонился над Генриэттой, все еще лежавшей без чувств. Стефан медленно опустился на колени напротив Аугуста, протянул руку, коснулся волос Петры и вдруг резко отвернулся, не вынеся этого прикосновения.

— Уберите огонь, — глухо приказал он, и голос его звучал так, словно каждое слово давалось ему с невыносимой болью. — Уберите все это… Пусть здесь будет тишина. Пусть она… пусть она отдохнет.

Пламя постепенно угасало, его заливали водой, засыпали песком, сбивали мокрыми одеялами. Карл отступил к стене, прижался к холодному камню, чувствуя, как боль от ожогов наконец прорывается сквозь оцепенение. Он смотрел на сестру, на брата, на отца и понимал, что мир, который он знал, только что рухнул. И теперь впереди была только неизвестность, темная и пугающая, как ночь без звезд. За окном, над башнями замка, кружил иссиня — черный ворон. Он сделал круг, и исчез в серых тучах, оставив после себя лишь легкое, едва уловимое ощущение, что кто-то все это время пытался их предупредить, но они не смогли услышать.

Спустя несколько дней траурная процессия медленно двигалась в сторону местного погоста. Позади повозки с гробом шли шестеро человек: Аугуст, Карл, Стефан, Генриэтта и два мальчика-пажа, несшие в руках белые цветы. Тишина, разрывавшая округу, была невыносимой, и Карл заговорил первым. Его перебинтованные руки и глаз сильно болели, но душевная боль была невыносимее.

— Я отомщу за нее! Клянусь! Отомщу, отец! — с вызовом сказал он, глядя под ноги. Грязная земля чавкала под его ногами, превращая каждый шаг в тягучую трясину.

— Я помогу тебе, братец! Не переживай, — тихо отозвался Аугуст. -Всему свое время. Сначала я научу тебя тому, что умею сам, и вместе мы отомстим барону. Отец будет нами гордиться. Так ведь?

Герцог Стефан шел впереди, не поднимая головы, и его широкие плечи казались сейчас чуть поникшими, сама тяжесть горя придавила этого могучего человека. Он не ответил на слова Карла, но пальцы его, стиснутые в кулаки, побелели, а на виске нервно пульсировала голубая жилка. Генриэтта, едва переставлявшая ноги, тихо всхлипывала, прикрывая лицо концом платка. Ее глаза покраснели от слез, а голос, когда она наконец решилась заговорить, звучал хрипло, оттого, что слова царапали горло.

— Не надо, младе паны… Не надо про месть. Пусть пани Петра покоится с миром. Она бы не хотела, чтоб из-за неё лилась кровь…

Карл вскинул голову, и в его взгляде вспыхнула ярость, смешанная с болью.

— А что мне еще делать?! — выкрикнул он, и голос его сорвался, став мальчишеским и беспомощным. — Я стоял там, я видел, как она… как пламя… а я ничего не смог! Ни спасти, ни удержать! Если я не отомщу, значит, все было зря!

Аугуст осторожно положил руку ему на плечо, чтобы не задеть обожженные места.

— Не зря, — твердо сказал он. — Ты пытался, а значит, можешь сделать то, что никто другой не сделает. Но месть не должна быть слепой. Слепая месть сжигает того, кто мстит, так же, как огонь сжег нашу Петру.

Стефан наконец остановился и медленно повернулся к сыновьям. Его лицо было серым, изможденным, но в глазах сверкнуло прежнее пламя, что заставляло дрожать даже самых дерзких врагов.

— Аугуст прав, — произнес он глухо, но так, что его услышали все, даже пажи, замершие с белыми цветами в руках. — Мы не пойдем на поводу у гнева. Но и не оставим это безнаказанным, пусть все знают: род Миловичей не прощает обид!!!

Карл опустил взгляд на свои перебинтованные руки. Ткань пропиталась сукровицей, каждый шаг отдавался болью, но эта боль была понятной, настоящей. Но та, что жила внутри, она была слишком огромной, чтобы ее можно было вынести.

— Я не буду сидеть сложа руки, — упрямо пробормотал он. — Я научусь всему, чему ты сможешь меня научить, Аугуст. И если правда окажется такой, что потребует крови, то я не отступлю. Аугуст чуть заметно кивнул.

— Хорошо. Тогда начнем с малого, с того, что я знаю об алхимии и тайных знаках. В том огне было что-то неестественное. Я видел это, и я найду тому подтверждение. Процессия снова двинулась вперед, даже Генриэтта, вытерев слезы, пошла дальше, крепко сжимая в пальцах мокрый платок. Пажи шли молча, их маленькие лица были серьезными, почти взрослыми в этот страшный день. Они не понимали всего, но чувствовали: происходит нечто важное, нечто, что изменит этот замок, эту семью и долину. Когда процессия подошла к погосту, старый священник уже ждал их у свежевырытой могилы. Ветер трепал его рясу, и в глазах читалось не просто сочувствие, а глубокое понимание: он хоронил не просто юную герцогиню, он провожал в вечность часть души этого места. Стефан первым подошел к гробу, провел ладонью по крышке, как — будто хотел еще раз убедиться, что это не дурной сон.

— Прости меня, доченька, — прошептал он так тихо, что услышали только самые близкие. — Прости, что не уберег. Но я клянусь: тот, кто отнял тебя, ответит. И не только перед людьми, но и перед Богом!

Он отошел назад и подал знак священнику. Слова молитвы плыли над погостом, смешиваясь с шумом ветра и далеким криком ворона, который снова появился на краю кладбища, сел на сухую ветку старого дуба и замер. Карл смотрел на гроб, и слезы, которых он так старался не показывать, все же покатились по его щекам. Но в груди уже разгоралось другое чувство, не просто горе, а холодная, твердая решимость. Старый герцог и два его сына повернулись и пошли прочь туда, где их ждал замок, полный теней и невысказанных вопросов. Ворон, сидевший на ветке склонил голову, прислушиваясь к чему — то, а потом взмахнул крыльями и исчез за серыми тучами, оставив после себя лишь ощущение, что за этой историей наблюдают не только живые.

Глава III

Санкт-Петербург.

1913 г.

Петербургская сторона.

Квартира барона фон Збрах.

Ближе к шести часам вечера, когда палящее солнце перекатилось на западную сторону, к дому на Каменноостровском проспекте стали съезжаться гости. Первым прибыл граф Веселовский с супругой Юлией и двумя очаровательными дочками. Девочки несли в руках подарочные коробки, перевязанные яркими лентами. Графиня, грациозно подобрав кружевное платье, с гордостью несла свой статус. Высокомерная осанка, вздернутая голова и чуть заносчивый взгляд. Юлия Николаевна слыла в городе женщиной властной и бескомпромиссной. Рьяный борец за честь и правду, она при любой ситуации оставалась верна своим принципам, порой даже в укор собственной семье. Ее муж Всеволод Аркадьевич, напротив, был человеком веселого нрава (о чем, собственно, и говорила его фамилия), карточным игроком и повесой. Столь принципиальная и верная супруга отнюдь не мешала ему проматывать имения и периодически совершать адюльтеры.2

— Оленька, смотри под ноги! Ты несешь подарок, не хватало его еще уронить! — строгим голосом сделала замечание дочери графиня. Девочка вздрогнула и, опустив голову, зашагала медленнее. Вторая дочь зло зыркнула на Оленьку и, поджав губы, обогнала ее. Процессия прошла в парадную и скрылась из виду.

Почти следом прибыл следующий экипаж. Из коляски вышел холеный мужчина примерно лет тридцати пяти. Сняв с головы цилиндр, он стряхнул невидимую пыль со смокинга и медленно направился по аллее. То был Александр Михайлович Удалов, владелец нескольких аптек, доходных домов и пары букинистических лавок. Завидный холостяк, по совместительству носящий титул помещика. Гостей можно представлять до бесконечности, но мы переместимся в квартиру барона и обратим внимание на его сына.

Генрих фон Збрах стоял в большой зале напротив окна и сосредоточенно всматривался в толпу прибывающих гостей. Молодой человек был не столь хорош собой, как его отец, но назвать его некрасивым было нельзя. Высокий, правильно сложенный, он имел небольшой изъян в виде родимого пятна на щеке, которого очень стеснялся. Черные вьющиеся волосы, карие глаза, крупный нос и волевой подбородок придавали его образу мужественности и благородства. Будучи студентом-медиком, Генрих увлекался ботаникой и часами мог рассказывать о чудесных свойствах растений и их влиянии на человеческий организм. В одном из загородных поместий юноша разбил зимний сад и выращивал там растения, способные, по его собственному заверению, вылечить любую хворь.

В последние несколько месяцев его заботила иная проблема, которая занозой влезла в его тонкую и израненную душу. На одном из званых балов Генрих страстно влюбился в княжну Ксению Альдербанскую. Она была дочерью друга его отца и долгое время прожила за границей. Генрих помнил ее маленькой девочкой, с которой они вместе бегали по саду в поисках опавших яблок. Позже отец определил ее в Женевский пансион, и княжна на долгие годы отбыла в Швейцарию. Встретив ее на балу у Звонаревых, Генрих был очарован неземной красотой Ксении Дмитриевны. Белокурая, с яркими голубыми глазами, она казалась хрупким ангелом, спустившимся на грешную землю. Влюбленный парень не мог долго скрывать свои притязания и, улучив момент, признался в своих чувствах. Ксения сдержанно выслушала пылкого юношу и, аккуратно подбирая слова, дала понять, что давно и крепко любит другого. Мир Генриха рухнул в ту же секунду, и он надолго замкнулся в себе. Родители тщетно пытались вразумить его, но он и слушать никого не желал. Слишком сильна и слепа была его любовь к Ксении. И в этот летний вечер он безотрывно всматривался в экипажи, желая увидеть приближение дилижанса графа Альдербанского.

— Mon chéri!3 Знаю твою печаль, но позволь развеять все сомнения. Князь непременно прибудет, и я хочу попросить тебя об одном: не строй ложных иллюзий. Птица, однажды полюбившая терновник, никогда не улетит в камыши!

Генрих вздрогнул и медленно обернулся. Баронесса фон Збрах стояла в полутени зала, в строгом, но изящном платье темно-изумрудного цвета; в ее взгляде читалась не просто материнская нежность, а та особая, горькая мудрость женщины, которая слишком многое повидала, чтобы верить в легкие чудеса.

— Прости, матушка, — глухо произнес Генрих, отводя взгляд к окну. — Я не могу… не могу просто «забыть». Это не как насморк, который проходит от отвара из липы. Баронесса тихо подошла и остановилась рядом, не пытаясь обнять, не нарушая его личного пространства.

— Я не прошу забыть, — спокойно сказала она. — Я прошу не строить свою жизнь на том, чему не суждено случиться. Любовь, которая не находит ответа, становится тяжелым камнем. Она не украшает путь, она гнет к земле.

Генрих горько усмехнулся, коснувшись пальцами родимого пятна на щеке. Привычный, почти неосознанный жест, когда он чувствовал себя уязвимым.

— А если я не хочу ее отпускать? — прошептал он. — Если мне кажется, что стоит только подождать, еще немного, и она поймет… все почувствует…

— Она уже поняла. Просто ее сердце выбрало другого. И в этом нет ни твоей вины, ни ее злобы: так устроены сердца. Одни тянутся к солнцу, другие к тени. И бесполезно уговаривать солнце стать тенью.

За окном раздался скрип колес, и Генрих снова напрягся, подался вперед, стараясь разглядеть сквозь сгущающиеся сумерки лицо той, ради которой его сердце билось так отчаянно. Но экипаж, проехав мимо, свернул на боковую аллею. Он тяжело выдохнул, и плечи его чуть опустились.