Прыгуны. Книга первая: Эмиль

Саид Мариф

Прыгуны. Книга первая: Эмиль

Глава 1

Утро наступило без предупреждения и, как обычно, без малейшего уважения к человеческому достоинству.

Эмиль открыл один глаз и сразу понял две вещи: он больше не на Церере, а тело, в котором он проснулся, вчера обращалось с алкоголем как с личным врагом, которого нужно победить любой ценой.

— О-о-о... — выдавил он. Голос звучал так, будто его пропустили через камнедробилку.

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Последнее воспоминание пахло шампанским из пыльцы лунных лилий: Церера, дворец князя Астероидных Поясов, хрустальный купол и звёзды, которые смотрели на него так, будто тоже собирались продолжить банкет.

Эмиль моргнул. Над головой вместо звёзд и вакуума были толстые, подозрительно пахнущие дёгтем дубовые балки. Воздух вокруг всё ещё слабо искрил, а на языке таял горьковатый привкус космической пыли — верный признак того, что переход завершился буквально только что.

— Так, — прошептал он, пытаясь нащупать связь с реальностью.

Пл-оп! — так он называл перемещение между мирами. Обычно после него сначала приходили боль, запахи и чужие мозоли. Потом — имя. Потом — долги, враги и прочие подробности, из-за которых имя начинало казаться самой безобидной частью новой жизни.

На этот раз переход случился во сне. Эмиль терпеть не мог, когда Мультивселенная проявляла инициативу.

Эмиль медленно сел. Кровать под ним жалобно скрипнула на языке, понятном только термитам. Он осмотрел свои руки. Они были грязными, мозолистыми и принадлежали человеку, который явно зарабатывал на хлеб чем-то более тяжёлым, чем дегустация редких вин.

— Великолепно, — пробормотал он.

Это было почти утешительно. Законы физики менялись. Цвет неба менялся. Количество пальцев иногда тоже. А вот Эмиль с утра всегда хотел воды и умереть.

Эмиль осторожно, стараясь не расплескать остатки мозга, сполз с кровати. Ноги коснулись холодного, неровного каменного пола, и от ступней по всему телу пробежала неприятная дрожь.

Он подошёл к окну. В лицо ударил воздух, густой и многослойный. За окном лежало Средневековье — или что-то достаточно похожее, чтобы сразу захотелось проверить зубы, кошелёк и наличие ближайшего выхода.

— Опять... — вздохнул Эмиль, прислонившись лбом к холодной каменной стене. — Грязь, суеверия и отсутствие нормальной стоматологии.

В прошлой жизни (которая закончилась вчера на Церере) его пальцы изящно сжимали бокал с шампанским, а теперь они выглядели так, будто ими пытались остановить взбесившийся мельничный жёрнов.

«Интересно, — подумал он, — в этой версии реальности я хотя бы умею читать? Или мой предел мечтаний здесь — это не быть съеденным волками по дороге к колодцу?»

Он оглядел комнату в поисках зеркала или хотя бы ведра с водой. Ему крайне необходимо было узнать, с каким лицом ему придётся торговаться за завтрак, и убедиться, что эволюция в этом мире не наградила его жабрами или третьим глазом на затылке.

Только теперь Эмиль заметил, что комната была не такой уж пустой. У стены стояла дорожная сумка, старая, потёртая, но сшитая с такой любовью к ремням, карманам и тайным отделениям, какую обычно проявляют люди, которым часто приходится убегать от погоды, зверей и налоговой.

В углу стояло треснувшее зеркало. Из зеркальных глубин на него взглянуло лицо, которое, к счастью, не вызвало немедленного желания вызвать экзорциста. Вполне приличный экземпляр: не старый, с челюстью, способной разгрызать орехи, и глазами человека, который знает о жизни чуть больше, чем положено крестьянину. На левом предплечье виднелась вязь старых шрамов, складывающихся в сложный геометрический узор — местный аналог профессиональной лицензии.

На спинке стула висел плащ, изнутри исписанный мелкими отметками: узлы, значки, стрелки, короткие слова на полустёртых языках. На полу валялась карта, но не обычная, а многослойная: поверх рек и дорог были нанесены странные линии, похожие на трещины в стекле.

Эмиль поднял карту, повертел её в руках и понял, что не понимает ни одного обозначения.

А потом понял, что пальцы понимают.

Они сами нашли север, сами отметили изгиб реки, сами задержались на тонкой голубой линии, уходящей к горам.

— Так, — сказал Эмиль. — Кажется, я здесь не просто пьющий турист.

Рядом стоял кувшин, запах из горлышка которого мог бы сбить на лету неосторожную муху. Эмиль, повинуясь инстинкту, который за сотни лет стал острее бритвы, сделал осторожный глоток.

— Ох… — он удивлённо причмокнул. — Это же… «Шато-де-Помойка» урожая прошлого года? Нет, на вкус на удивление прилично.

Вино оказалось тем самым магическим эликсиром, который заставляет шестерёнки реальности вращаться чуть менее болезненно.

Одежда тоже не подвела. Это был не шёлк князей Цереры, но и не мешковина, от которой чешешься даже в следующей жизни. Добротный суконный камзол, штаны, которые не пытались развалиться при первом шаге, и — о, чудо! — кошель. Эмиль взвесил его на ладони. Приятный, тяжёлый звук серебра отозвался в его душе нежной мелодией.

Но тут его желудок издал звук, очень похожий на рык раненого дракона. Зверский голод, верный спутник любого уважающего себя Прыгуна, напомнил, что прыжки между мирами — штука беспощадная. Перемещение сжигает столько калорий, будто ты пробежал марафон, неся на плечах рояль.

— Сначала — топливо, — решил Эмиль, направляясь к двери. — К чёрту поиски высшего смысла, если в животе такая пустота.

Он осторожно спускался по лестнице, которая под его весом стонала так драматично, словно была сделана из деревьев, которые при жизни мечтали стать скрипками.

Внизу, в общем зале, жизнь уже била ключом, причём, судя по запаху, ключом разводным. Несмотря на то что солнце только-только начало подглядывать в окна, зал был наполовину полон. Люди здесь обладали той удивительной утренней энергичностью, которая обычно свойственна только обитателям серых и невзрачных миров, застрявших в Средневековье.

Эмиль, стараясь не привлекать внимания к своему новому «я», проскользнул в самый дальний угол. Столик там был липким, но зато стратегически выгодным: спина защищена стеной, а из тени удобно наблюдать за тем, как эта реальность пытается притвориться нормальной.

— О, проснулся наконец, Барнаби! — раздался звонкий голос. Эмиль вздрогнул. «Барнаби?» — подумал он. Что ж, могло быть и хуже. В одной из реальностей его звали Пупусик, и это были самые долгие три дня в его жизни.

К столу шла девушка. Она ловко лавировала между столами, неся на одной руке поднос, на котором было столько посуды, сколько не каждый атлант удержал бы на плечах. Подойдя к столу, она посмотрела на него с той смесью жалости и иронии, которую обычно приберегают для любимых, но безнадёжных родственников.

— Ну что, — спросила она, вытирая стол фартуком, который, судя по пятнам, был свидетелем как минимум трёх гражданских войн, — тебе как обычно?

«Как обычно». Два самых опасных слова в любой новой жизни. После них человеку могли принести чашку травяного настоя, жареную рыбу, долговую расписку или сырое сердце кабана.

— Да... — выдавил он, придав голосу максимальную уверенность человека, который точно знает, чего хочет, но слишком аристократичен, чтобы это называть. — Именно так. Как обычно. Сегодня... особенный день, так что не скупись.

Девушка хмыкнула и умчалась в сторону кухни.

Эмиль облегчённо выдохнул и прислушался. Гул голосов в зале был похож на потревоженный улей. За соседними столами только и разговоров было, что о каком-то грандиозном событии.

— Говорят, сам лорд де Понс выставил своего лучшего бойца! — гремел какой-то бородач, размахивая куском колбасы.

— Пфе! — отозвался его сосед. — Паладины Ордена Святой Кочерги, как их тут зовут за глаза, в этот раз настроены серьёзно. На турнире будет такая рубка, что кузнецы озолотятся на правке доспехов!

— Скорее бы уже... На турнире паладинов всегда лучший эль в округе!

Эмиль прищурился. Орден Святой Кочерги? Если местные религиозные воины черпают вдохновение в печных принадлежностях, турнир обещал быть как минимум нескучным.

«Барнаби, — размышлял он, барабаня пальцами по столу. — Интересно, Барнаби — это мастер меча, местный дурачок или просто парень, который удачно нашёл кошель с серебром?»

Эмиль вздрогнул, когда девушка с грохотом опустила перед ним поднос. На нём лежало нечто, подозрительно напоминающее кусок жареного грозового облака, гарнированное ярко-синими побегами чего-то, что, возможно, ещё утром имело собственное мнение о жизни. Компанию этому кулинарному ребусу составлял пузатый глиняный кувшин с вином.

Девушка, прежде чем уйти, ткнула пальцем в кувшин.

— Это не пить залпом. Ты сам просил напоминать.

Эмиль посмотрел на кувшин.

— Я?

— Ты. После прошлого раза сказал: «Если я снова попытаюсь залить этим похмелье, бей меня по рукам».

— И ты била?

— Два раза. Потом ты сказал, что терапия помогает.

Эмиль уважительно посмотрел на отсутствующего Барнаби.

— Начинаю ценить этого человека. Он хотя бы пытался выстроить систему.

Выглядело блюдо, мягко говоря, не аппетитно. Он рискнул. Через пять минут тарелка сияла первозданной чистотой.

Эмиль откинулся на спинку стула, и в этот момент на сытый желудок память наконец соизволила навести порядок в его голове. Туман «вчерашнего» развеялся, и он осознал, кто он в этой версии реальности.

Он был Трополазом. Официально — путешественником, картографом и первооткрывателем, а неофициально — одним из немногих людей, способных найти единственный верный путь в любой ситуации. Его нынешний путь лежал к Хрустальным Хребтам Азурита — легендарным пикам на горизонте, которые светились по ночам холодным голубым светом и, по слухам, имели целую кучу вредных привычек. Большинство из которых были смертельными.

Лорд де Понс, правитель Саксона, нанял Барнаби как Трополаза, чтобы найти дорогу, которая не убьёт всех участников экспедиции.

Но Барнаби, будучи человеком, который ценил эстетику момента, решил совместить визит к лорду с посещением проходящего неподалёку Турнира Паладинов. В конце концов, смотреть на то, как люди в консервных банках пытаются доказать свою значимость, — одно из древнейших развлечений во всех известных вселенных.

— Хрустальные Хребты подождут, — пробормотал Эмиль, вытирая рот рукавом своего вполне приличного камзола. — Горы стоят там миллионы лет, вряд ли они убегут куда-то в ближайшие дни.

На поясе у камзола висел тяжёлый латунный прибор. Эмиль сначала принял его за слишком самоуверенный компас, потом — за карманные часы, потом — за маленький храм безумного механика. Теперь память Барнаби услужливо подсказала: это стеземетр.

Стеземетр был штукой редкой, капризной и крайне личной. Эмиль не сталкивался ни с чем подобным, хотя в одной из прошлых жизней — в мире, одержимом собственными выдуманными историями — видел кое-что похожее. Там один пират носил за пазухой компас, который показывал не север, а то, чего его владелец хотел больше всего на свете. Полезная вещь, если знать, чего хочешь. Стеземетр работал иначе. Он не спрашивал, чего ты хочешь. Он знал выбранную тобой цель и указывал верный путь — не кратчайший, не безопасный, не тот, который понравился бы разумному существу с крепкими сапогами и любовью к долгой жизни, а именно верный: тот, по которому Трополаз ещё мог добраться до выбранной цели. Каждый такой прибор настраивали под одного владельца — под его шаг, волю, кровь и странное внутреннее чувство дороги. В чужих руках стеземетр становился просто дорогой латунной безделушкой, способной разве что красиво поблёскивать и уверенно молчать.

Крышка открылась с тихим щелчком. Под стеклом лежала тонкая стрелка и поблескивала крошечная линза.

Стрелка указала на дверь.

Потом, словно передумав, с достоинством сделала полный оборот и ткнулась в сторону кувшина.

— Вот это я понимаю, — сказал Эмиль.

И взял кувшин.

Стрелка тут же дрогнула, словно обиделась, и указала куда-то на северо-восток. За окном, за крышами, за дымом и петушиным самодовольством утра, в той стороне должны были лежать горы.

На стекле прибора выступила тонкая полоска голубого инея.

Эмиль медленно закрыл крышку.

— А вот это уже похоже на работу. Неприятно.

Профессия обязывала его знать дорогу, но интуиция Прыгуна подсказывала, что самая интересная тропа сегодня ведёт прямиком на турнирную арену. Кроме того, турнир был не только развлечением. Там будут люди де Понса, паладины, наёмники, проводники, пьяные ветераны и самые свежие слухи. Если Барнаби хотел понять, что творится вокруг Хрустальных Хребтов, арена была не худшим местом для начала.

По крайней мере, там должен быть хороший эль.

Дорога к хорошему элю оказалась не просто долгой — она явно полагала, что достойный напиток должен сперва убедиться в серьёзности намерений путника.

Место проведения турнира, известное в округе как Замок Опалённой Розы, находилось в паре часов неспешной ходьбы от Грязноводска. Путь к нему пролегал среди пейзажей, достойных королевской галереи, хотя королевские художники обычно благоразумно не передавали запахи.

Раньше здесь обитал могущественный Орден Паладинов Светоносной Розы, пока в один «прекрасный» четверг их не решили стереть из того, откуда обычно стирают ордена. Этот день официальные хроники называли «днём очищения грешников», а люди без должного уважения к канцелярии — резнёй.

Местные жители, люди практичные, быстро поняли, что название “Светоносная Роза” больше не соответствует состоянию недвижимости. “Опалённая Роза” звучало честнее.

Но, как это часто бывает, после “очищения грешников” природа расцвела с такой силой, будто земля решила извлечь из трагедии хоть какую-то практическую пользу.

Эмиль шёл по цветочному лугу, где пчёлы жужжали так громко и лениво, будто им платили почасовую ставку. Замок возвышался впереди — шедевр готической архитектуры с острыми шпилями, которые теперь, вместо того чтобы грозить небесам праведным гневом, гостеприимно принимали в свои ниши аистов и плющ.

— Идеально, — пробормотал Эмиль, поправляя ремень своей сумки. — Определённо, в вырезании орденов есть какая-то неуловимая эстетика.

Вокруг него тянулись вереницы людей. Крестьяне в воскресных рубахах, торговцы, предлагающие вам всё, о чём ваша душа даже не догадывалась, и, конечно же, паладины, каждый со своим оруженосцем. Звенели они всем, чем только можно было звенеть, так активно, будто надеялись распугать саму смерть.

Эмиль остановился на пригорке, достал стеземетр и для порядка покрутил его в руках. Латунный прибор был настроен на Хрустальные Хребты — так, чтобы в любой момент знать, в какой стороне цель.

Стрелка показывала север.

Потом — северо-северо-запад.

Потом снова север, но как-то неуверенно, словно сомневаясь.

Потом она остановилась и задрожала мелкой, почти незаметной дрожью, как живое существо, почуявшее что-то неприятное.

Эмиль нахмурился. Стеземетры не дрожали. Это были точные приборы, которые делали одно из двух: либо показывали направление, либо честно признавались в поломке. Промежуточных состояний у них не было.

Он постучал по корпусу пальцем.

Стрелка успокоилась и снова уверенно уставилась на север.

— Ну и ладно, — пробормотал Трополаз, убирая прибор. — Наверное, залежался.

Он двинулся вниз по склону к ярмарке, стараясь не думать о том, что стеземетры не залёживаются. Они не залёживаются, не устают и не нервничают. По крайней мере, ни один из тех, что Барнаби видел раньше.

Турнирная ярмарка представляла собой огромный, пульсирующий организм, главной целью которого было извлечение звонкой монеты из карманов зевак любыми, даже самыми антисанитарными способами.

Здесь продавали всё, что можно было благословить, подделать, поджарить или завернуть в тряпицу с надписью «древнее».

Эмиль прошёл мимо лотка с подлинными зубами святого Пафнутия и отметил, что святой, судя по ассортименту, при жизни обладал челюстью весьма воинственного крокодила. Затем увернулся от торговки амулетами от сглаза, чей собственный глаз дёргался с такой убеждённостью, что реклама выходила неубедительной.

После этого он остановился у тележки, над которой вился густой мясной пар.

Продавец — пузатый мужичок с бегающими глазками и статичной улыбкой, производивший впечатление человека, способного продать песок в пустыне, — тут же материализовался перед Эмилем.

— Знаменитый Героический Пирог, милсдарь! — затараторил торговец. — Рецепт древний, как стены этого замка! Придаёт сил, отваги и желание совершать подвиги — желательно не раньше, чем будет съеден последний кусок!

— Нет, спасибо. Подвиги на сегодня не запланированы, — осторожно ответил Трополаз. — А вносить изменения в расписание после завтрака я считаю дурной приметой.

Торговец посмотрел на него с искренним разочарованием человека, у которого на глазах рушилась чужая героическая судьба.

Отказавшись от пирога, немного побродив между прилавками, Эмиль заметил, что ярмарочная площадь стремительно пустеет. Это не было похоже на панику — люди не вопили, не бросали недоеденные яблоки и не топтали друг друга, спасаясь от внезапно вырвавшегося на свободу дракона или взбесившегося боевого козла. Нет, толпа рассасывалась деловито, организованно и как-то буднично.

Эмиль, не теряя времени на раздумья, влился в хвост человеческой реки, добровольно отдаваясь во власть великого, древнего и абсолютно безотказного стадного инстинкта.

Обогнув последнюю башню, массивную и густо поросшую мхом вперемешку с застарелой копотью, Эмиль был готов увидеть что угодно: явление демона, бунт крестьян или, на худой конец, массовую драку. Но местная реальность оказалась куда громче, пыльнее и азартнее.

Сразу за замком начиналось огромное открытое пространство, плотным, гудящим кольцом окружённое тысячной толпой зрителей. Эмиль протиснулся сквозь ряды зевак, выбрался в первый ряд и замер от неожиданности.

Перед ним лежал идеально выверенный овальный трек. Вытоптанная до состояния каменной твёрдости земля, чёткие радиусы поворотов, деревянные отбойники — всё это до боли напоминало Эмилю профессиональные гоночные кольца из его самого первого мира. Разница заключалась лишь в том, что вместо гладкого асфальта здесь была утрамбованная грязь, а вместо ревущих плазменных двигателей воздух разрывало яростное ржание и мерный, сотрясающий землю стук копыт.

Официальная гонка, судя по всему, ещё не началась. Сейчас на трассе шёл разогрев. По кольцу, поднимая густые тучи пыли и закладывая лихие виражи, неслись настоящие боевые колесницы. Это были лёгкие, хищные конструкции из прочного дерева и кованой бронзы, запряжённые превосходными скакунами. Возницы в лёгких доспехах разных цветов уверенно правили четвёрками лошадей, проверяя сцепление с грунтом и присматриваясь к соперникам.

Толпа ревела, деловито оценивая шансы каждого экипажа. Здесь пахло настоящим адреналином, скоростью и очень большими деньгами.

Внезапно на плечо Эмиля опустилась тяжёлая, закованная в латную перчатку рука. И опустилась так, что обычный человек ушёл бы по щиколотку в землю.

— Ржавый Свет! Я бы узнал эту сутулую, похмельную осанку из тысячи! — прогудел над ухом густой, рокочущий бас. — Не думал, что ты променяешь свои обожаемые болота на глоток свежей пыли!

Эмиль обернулся. Перед ним возвышался мужчина в доспехах, которые кардинально отличались от тех сияющих парадных консервных банок, что красовались перед замком. Эти латы были матовыми, покрытыми сетью глубоких царапин и вмятин — следами настоящих, а не турнирных сражений. Лицо паладина пересекал старый шрам, но серые глаза смеялись.

Память Барнаби услужливо выдала нужный файл. Сэр Годфри из Ордена Святого Железного Дуба. Паладин-ветеран, с которым они вместе прошли две крайне скверные королевские экспедиции на Северные Рубежи. Это был человек, который уважал хорошего Трополаза больше, чем любого генерала. Потому что генералы умеют только посылать на смерть, а Трополазы — ещё и возвращать оттуда живыми.

Ещё он вспомнил, что Барнаби, так же как и он, недоумевал, как железный дуб может быть святым. Но спросить напрямую сэра Годфри не отваживался.

— Сэр Годфри, — Эмиль позволил себе скупую, профессиональную улыбку, потирая ушибленное плечо. — Рад видеть вас в добром здравии. Судя по количеству вмятин на вашей кирасе, королевская служба всё так же полезна для здоровья. Что вы здесь забыли? Я думал, Железные Дубы не опускаются до участия в ярмарочных потехах.

— А мы и не опускаемся, — Годфри хмыкнул, опираясь на ограждение арены и кивая в сторону трека. — Официальный турнир — это для молодняка, чтобы девкам глазки строить. А вот Большие Гонки — это политика, Барнаби. Политика и очень большие деньги.

Паладин указал массивным пальцем на проносящуюся мимо колесницу, украшенную чёрно-золотым гербом.

— Пять великих орденов, по две колесницы от каждого, — сказал Годфри. — Ещё две выставляет лорд провинции. Итого двенадцать экипажей, двенадцать поводов для гордости и примерно столько же способов переломать себе шею. Победа даёт престиж, контракты и право год смотреть на остальных сверху вниз. Поэтому едут они не осторожно.

Годфри многозначительно посмотрел на Эмиля.

— Никаких копий и луков, разумеется. Но... притирать к бортам, подрезать и использовать кнуты с утяжелителями не запрещено. До финиша доедут далеко не все двенадцать, друг мой.

— Сэр Годфри, — задумчиво произнёс Эмиль, провожая взглядом колесницу, у которой на ходу подозрительно скрипело левое колесо. — Я абсолютно уверен, что человек с вашим богатым жизненным опытом не только досконально знает правила этого узаконенного членовредительства, но и обладает не менее глубокими познаниями о том, где в этом хаосе можно раздобыть глоток хорошего вина. Или хотя бы такого, от которого не слезает эмаль с зубов.

Годфри расхохотался. Звук его смеха напоминал грохот телеги с металлоломом, весело катящейся по крутой булыжной мостовой.

— Как говорится у нас в ордене, — отсмеявшись, торжественно изрёк паладин, назидательно подняв вверх закованный в сталь палец, — неисповедимы пути, ведущие к Святому Железному Дубу. Но из всех путей лучше всего выбрать тот, на котором стоит хороший трактир!

Паладин снова хлопнул Эмиля по плечу (в этот раз Трополаз успел вовремя сгруппироваться) и кивнул в сторону массивного шатра из плотной серой парусины, возвышавшегося на небольшом пригорке чуть поодаль от основной ревущей толпы. Над входом болтался выцветший флаг с эмблемой перечёркнутой подковы.

— Там квартируют ветераны, и те, кто делает ставки крупнее медного гроша. У них есть отличный обзор на первый поворот — самое кровавое место трассы. Пошли, угощаю. Заодно покажу тебе, кого выставил на эти гонки наш орден. Поверь, это зрелище стоит кувшина лучшего вина!

Глава 2

Внутри шатёр разительно отличался от пёстрого, крикливого балагана снаружи. Здесь не было случайных зевак — только люди с лицами, похожими на старые тактические карты, где шрамы заменяли реки и границы государств. Пахло дорогой кожей, трубочным зельем, оружейной смазкой и — хвала всем богам мультивселенной — действительно приличным вином.

Годфри по-хозяйски кивнул паре угрюмых ветеранов, уверенно провёл Эмиля мимо длинного стола, где букмекеры деловито взвешивали серебро на точных весах.

Из задней части шатра широкий проход выводил на деревянный помост — нечто вроде почётной ложи, приподнятой над землёй и отгороженной от пыльной трассы толстыми дубовыми перилами. Места здесь и впрямь были отличные: помост нависал прямо над стартовой линией, обеспечивая панорамный вид на весь трек и, в особенности, на тот самый первый, коварный поворот, о котором упоминал паладин.

Молчаливый послушник тут же материализовался рядом, всучив Годфри и Эмилю по тяжёлому серебряному кубку, до краёв наполненному густым тёмно-рубиновым напитком.