Давай научимся жить?

— Проверить — да. Любимая — спорный вопрос.

— Поздно оправдываться.

Лора негромко рассмеялась, поставила стаканчик на тумбочку и привычным движением поправила край моего одеяла.

— Как самочувствие?

— Прекрасно. Собираюсь пробежать марафон, потом покорить Эверест, а вечером пересадить себе здоровое сердце.

— Значит, голова работает как обычно.

— Спасибо за комплимент.

Она покачала головой, взяла пульсоксиметр и привычно надела его мне на палец.

— Голова работает, язык тоже. Уже неплохо.

Я наблюдала, как она внимательно смотрит на экранчик прибора, записывает цифры в планшет и машинально считает пульс.

— Голова не кружилась?

— Нет.

— Боль в груди?

— Нет.

— Одышка сильнее обычного?

— Только когда некоторые медсёстры начинают задавать слишком много вопросов.

— Понятно, — спокойно кивнула Лора, будто действительно записала мой ответ в карту. — Значит, состояние стабильное.

Я взяла таблетки, одну за другой отправила их в рот и запила водой, привычно морщась.

— Когда-нибудь вы признаетесь, что специально покупаете самые горькие лекарства?

— Конечно. Мы с доктором Бруксом каждую пятницу проводим тайное собрание и выбираем, чем ещё испортить тебе жизнь.

— Я так и знала.

Лора неожиданно прищурилась и посмотрела на меня так внимательно, что мне сразу не понравилось выражение её лица.

Слишком довольное.

— Что? — насторожилась я.

— Ничего.

— Лора.

— Совсем ничего, — она улыбнулась так, будто снова насмотревшись своего любимого турецкого сериала, запаслась новой сплетней или новостью.

Я прищурилась, смотря на неё, дав понять, что не отстану.

— Скажи честно… Питер тебе всё-таки понравился? — Лора прищурилась в ответ, опираясь бедром о подоконник, и сложила руки на груди так, будто собиралась сейчас провести самый серьёзный допрос в моей жизни.

Я как раз сделала глоток воды и тут же закашлялась.

— Господи… — прохрипела я, ставя стакан обратно на тумбочку и недоверчиво посмотрев на неё. — Вы серьёзно?

— Более чем, — кивнула Лора, едва сдерживая улыбку. — Не каждый день вижу, как одна очень вредная пациентка перестаёт рычать на одного очень конкретного человека.

— Лучше измерьте мне температуру, — пробормотала я, откидываясь на подушку и театрально прикладывая ладонь ко лбу. — Кажется, бред начался не у меня, а у вас.

— Температуру измерю позже, — спокойно ответила Лора, открывая планшет и делая какие-то пометки. — А пока ответь на вопрос.

— Нет.

— Я ещё не договорила.

— А мой ответ уже готов.

Лора тихо рассмеялась, закрыла планшет и подошла ближе к кровати.

— А что? — она пожала плечами, поправляя капельницу, стоявшую возле стены. — Симпатичный парень.

— Не замечала.

— Высокий.

— Шкаф тоже высокий, — пожала я плечами, делая вид, что меня куда больше интересует окно, чем этот разговор.

— Красивый.

— Это субъективно.

— С хорошим чувством юмора.

— Вот здесь мы точно расходимся во мнениях, — фыркнула я, скрестив руки на груди. — Если человек считает смешными свои собственные шутки, это уже диагноз.

— А мне показалось, что вчера вечером ты над некоторыми всё-таки улыбалась.

— Это был приступ слабости.

— Ну, конечно.

— И вообще, — продолжила я, поджимая ноги под себя, — он меня раздражает.

— Настолько, что ты разговаривала с ним почти полчаса? — Лора вопросительно подняла бровь и посмотрела на меня поверх очков.

— Исключительно в воспитательных целях.

— Ага.

— Не верите.

— Совсем не верю, — честно призналась она, и уголки её губ тут же поползли вверх.

Я тяжело вздохнула и закатила глаза.

— Почему взрослые люди так любят всё выдумывать?

— Мы не выдумываем, мы замечаем очевидное.

— Особенно когда не касается их самих.

Лора тихо рассмеялась.

— Эмма, — протянула она уже мягче, присаживаясь на край соседней кровати. — Иногда полезно перестать видеть во всех угрозу.

Я ненадолго замолчала.

— А кто сказал, что я вижу в нём угрозу?

— Тогда почему ты так старательно убеждаешь всех вокруг, что он тебе безразличен?

Я уже открыла рот, чтобы ответить очередной колкостью, но дверь палаты неожиданно распахнулась с таким грохотом, что мы обе одновременно повернули головы.

— Эмма! — радостно воскликнула Мия, буквально влетая внутрь, размахивая небольшой серебристой бутылочкой так, словно только что выиграла Олимпиаду. — Я его нашла!

Я подозрительно прищурилась.

— Кого?

— Не кого, а что! — она победно подняла флакон над головой и широко улыбнулась. — Тоник!

— Очень за тебя рада, — невозмутимо ответила я, снова устраиваясь на подушке поудобнее. — Пользуйся на здоровье.

— Не для меня.

Я медленно перевела взгляд с бутылочки на её слишком довольное лицо.

— Нет.

— Да.

— Мия…

Она подошла к моей кровати, упёрла свободную руку в бок и посмотрела на меня тем взглядом, которым обычно врачи сообщают, что спорить бесполезно.

— Пора подкрасить твою прядку.

Я машинально коснулась светлой пряди возле виска и недовольно поморщилась.

— Она прекрасно выглядит.

— Она выцвела.

— Это называется естественный оттенок.

— Это называется «ты уже месяц обещаешь её обновить».

— Я была занята.

— Чем?

— Болела, — пожала я плечами с таким видом, будто привела самый весомый аргумент на свете.

Я тихо вздохнула и посмотрела сначала на Лору, потом на Мию.

— Вы обе однажды сведёте меня в кардиологию.

Лора рассмеялась первой.

— Эмма, — сказала она, направляясь к двери, — ты вообще-то уже в ней числишься.

Я несколько секунд молча смотрела ей вслед, а потом обречённо простонала:

— Иногда мне кажется, что вы все собрались здесь исключительно для того, чтобы издеваться надо мной.

— Неправда, — весело ответила Мия, уже откручивая крышку флакона. — Мы тебя ещё и любим.

Ни одного спокойного утра. Мия уже десять минут скакала вокруг моей кровати с тоником в руке, словно проводила какой-то древний шаманский ритуал, от которого зависела не только судьба моих волос, но и, судя по её серьёзному выражению лица, возможно, всего отделения. Она то подходила ближе, рассматривая мои пряди у окна, то отходила назад, прищуривалась и наклоняла голову в сторону, будто пыталась увидеть будущее в моём цвете волос.

Иногда мне казалось, что она и Лора каким-то образом родственницы. Не знаю, возможно, у них где-то существует тайное семейное собрание людей, которые считают своим долгом приносить в жизнь окружающих хаос, громкую музыку и слишком много энтузиазма с самого утра. Другого объяснения их неиссякаемой жизнерадостности я просто не находила.

После того как я привела себя в порядок и переоделась в заранее подготовленную футболку для экспериментов Мии с волосами, я наконец смогла сесть напротив окна. Подготовленная — это, конечно, громко сказано. Просто Мия однажды увидела, как я испортила любимую футболку краской, и решила, что теперь все мои вещи должны быть «защищены от Эммы». Учитывая её способности, я бы сказала, что защищать нужно было скорее комнату.

С того самого раза, когда она предложила мне попробовать тоник, я больше не сопротивлялась. Не потому, что вдруг полюбила яркие цвета или внезапно решила превратиться в человека, который носит одежду с принцессами и улыбается незнакомцам в коридоре. Просто я поняла одну вещь — спорить с Мией было бесполезно. Она могла проиграть спор. Но всё равно сделать по-своему.

Мои волосы всегда были цвета угля. Тёмные, почти чёрные, и Мия постоянно говорила, что они выглядят так, будто их специально создавали для какого-нибудь дорогого шампуня из рекламы. Я считала это преувеличением. Она считала, что я ничего не понимаю в красоте. Возможно, в этом вопросе она была права. Мия слишком хорошо умела замечать то, что другие давно переставали видеть. Наверное, именно поэтому она так часто восхищалась моими волосами.

Когда-то у неё самой были длинные золотистые волосы, которыми она гордилась больше всего на свете. Однажды она показывала мне фотографии из телефона, где стояла перед зеркалом с огромной копной локонов и улыбалась так ярко, что даже через экран было понятно — тогда она чувствовала себя счастливой. Она долго листала снимки, вспоминая, как укладывала волосы по часу перед школой, а потом, заметив мой взгляд, с улыбкой сказала, что раньше выглядела как настоящая принцесса. Я тогда, конечно же, не могла просто согласиться. Я сказала, что она скорее выглядела как человек, который слишком сильно поверил рекламе шампуня. Она сначала возмущённо посмотрела на меня, прижав телефон к груди, но уже через несколько секунд рассмеялась. Мия всегда так делала. Она могла обидеться. Но никогда не умела долго злиться.

— Обожаю эту футболку, — тихо пробормотала она, аккуратно отделяя очередную прядь и нанося на неё тоник. Её брови были слегка сведены от концентрации, словно она не волосы красила, а проводила сложнейшую медицинскую операцию.

Я опустила взгляд на розовую ткань с изображением нескольких принцесс и несколько секунд молча изучала этот предмет одежды, который совершенно не соответствовал моему характеру.

— С принцессами? — я приподняла бровь, глядя на своё отражение в окне. — Серьёзно?

Мия даже не подняла головы, продолжая осторожно распределять цвет по волосам.

— Конечно.

Она произнесла это таким тоном, будто я спросила, нравится ли ей дышать. Я тихо вздохнула и провела пальцами по ткани футболки.

— Тогда зачем ты отдала её мне?

Только после этого она посмотрела на меня через отражение и улыбнулась.

— Потому что хочу чаще видеть тебя не только в чёрном.

Я уже собиралась придумать очередную колкость, но на секунду замолчала. Потому что Мия сказала это слишком просто. Без жалости. Без попытки изменить меня. Просто как факт. Будто она действительно верила, что мне идёт что-то кроме вечного траура.

— Ты понимаешь, что иногда ведёшь себя так, будто решила меня усыновить? — спросила я, наблюдая за тем, как она снова возвращается к моим волосам.

Мия тихо рассмеялась и слегка покачала головой, не прекращая работу.

— А ты иногда ведёшь себя так, будто тебе запрещено получать удовольствие.

Я снова хотела возразить. Правда хотела. Но вместо этого только закатила глаза. Потому что самое раздражающее в Мии было то, что иногда она попадала точно в цель. Через пару минут она снова начала напевать. Сначала тихо, почти себе под нос, а потом всё громче, пока я не поняла, что мой утренний план провести хотя бы десять минут в тишине окончательно провалился. Конечно же, это были песни принцесс. Все. Абсолютно все.

Казалось, у Мии был отдельный внутренний плейлист, который включался каждый раз, когда ей становилось грустно или просто хотелось сделать окружающим людям немного веселее. Я фыркнула, но не остановила её. Потому что я любила, когда Мия пела. Не потому, что у неё был идеальный голос. Иногда её высокие ноты действительно хотелось запретить законом. Но когда она пела, я слушала её. А не своё сердце. Не этот слишком громкий стук внутри груди, который напоминал мне о болезни даже в самые обычные моменты. Не больницу. Не скрип каталок. Только Мию.

Даже когда её песни принцесс постепенно сменились на «Холодное сердце», а через несколько минут она уже пыталась взять ноту, которую, кажется, сама природа запретила для всего человечества, я всё равно ничего не сказала. Просто сидела у окна и позволяла ей быть собой. Потому что, возможно, именно это мне в ней и нравилось больше всего. Мия никогда не заставляла меня становиться другой.

Она просто каждый день напоминала, что даже у человека, который привык жить в темноте, всё ещё может появиться немного диснеевского цвета.

Глава 11

Некоторые встречи меняют всю жизнь. Даже если длятся всего несколько месяцев.

Я снова проснулась посреди ночи. Не потому, что мне приснился кошмар или кто-то разбудил меня шумом в коридоре. Всё было намного банальнее и, что раздражало больше всего, привычнее. Иногда мне казалось, что моё сердце — единственное существо в этой больнице, которое совершенно не умеет соблюдать тишину. Вокруг могли спать люди, врачи могли наконец уйти с поста, аппараты могли перестать пищать, но оно всё равно продолжало напоминать о себе каждым ударом, будто специально проверяло, насколько сильно может вывести меня из себя.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и пыталась игнорировать этот звук. Не получилось. Через несколько минут я сдалась, раздражённо отбросила одеяло и села на кровати.

— Великолепно, — тихо пробормотала я, прижав ладонь к груди. — Даже ночью у меня нет возможности от тебя отдохнуть.

Конечно, сердце ничего не ответило. Хотя иногда мне казалось, что оно делает это специально. Я осторожно поднялась, накинула толстовку поверх тёплой пижамы и вышла в коридор.

Ночная больница всегда казалась мне немного ненастоящей. Днём здесь было слишком много всего: голоса врачей, разговоры пациентов, смех Мии, вечные споры Джона и даже Питер, который умудрялся познакомиться с человеком за тридцать секунд. А ночью всё исчезало. Оставалась только тишина. И мысли. А мысли, как известно, редко бывают хорошей компанией. Именно поэтому я поднялась на крышу. Не потому, что хотела устроить красивую сцену, как в фильмах, где главный герой стоит под дождём и осознаёт смысл жизни. Хотя, если честно, больничная крыша действительно слишком хорошо подходила для людей с проблемами. Наверное, где-то существовало негласное правило: если у тебя сложная жизнь — найди крышу, посмотри вдаль и задумайся о прошлом. Я просто хотела немного тишины.

Холодный воздух сразу ударил в лицо, заставив меня плотнее запахнуть толстовку, но я всё равно подошла и села на раскладной стульчик. Город внизу жил своей жизнью. Горели окна домов. Где-то проезжали машины. Люди возвращались домой, ругались из-за мелочей и даже не представляли, что в это же время кто-то сидит на крыше больницы и ведёт очередной спор с собственным организмом. Я достала из кармана небольшой блокнот. Он давно стал частью моей ночной рутины. Некоторые люди ведут дневники. Некоторые записывают планы. А я писала письма. Точнее, одному человеку. Маме. Хотя она никогда их не увидит.

Я открыла чистую страницу, взяла карандаш и несколько секунд просто смотрела перед собой. Иногда мне казалось странным, что можно годами писать человеку, который даже не знает, где ты находишься. Но, наверное, в этом и был смысл. Некоторые слова нужны не тому, кто их получает. А тому, кто их пишет. Я склонилась над блокнотом и начала выводить первые строчки. Через несколько минут дверь на крышу открылась. Я даже не сразу подняла голову. Почему-то я уже знала, кто это. Наверное, потому что только один человек в этой больнице обладал удивительной способностью появляться именно тогда, когда его меньше всего ждёшь.

— Знаешь, обычно люди предупреждают, когда собираются устраивать ночные посиделки на крыше.

Я медленно подняла взгляд.

Питер стоял у двери, придерживая её одной рукой, а второй поправляя рукав своей толстовки. Конечно. Кто ещё.

— Обычно люди не приходят ночью на крышу больницы, — ответила я, закрывая блокнот, сделав карандаш закладкой между страниц.

Питер прикрыл дверь за собой и неспешно подошёл ближе, слегка улыбаясь.

— Забавно.

Он опустил взгляд на меня, а потом на пустое место рядом.

— Потому что мы оба сейчас здесь.

Он сел рядом, оставив, между нами, небольшое расстояние, и посмотрел на город. Я ничего не сказала. И, к моему удивлению, он тоже не начал заполнять тишину. Это было подозрительно.

— Ты простудил горло? — спросила я, повернув голову в его сторону. — Или случилось что-то настолько серьёзное, что ты решил пять минут помолчать?

Питер тихо усмехнулся и покачал головой.

— Нет, просто решил проверить, умею ли я это делать.

Он задумчиво посмотрел перед собой.

— Нет, думаю, что нет.

— Неожиданное открытие.

Он улыбнулся, но спорить не стал. Несколько секунд мы просто сидели молча. Потом он нагло начал на меня пялиться.

— Почему не спишь?

— Не получается, — я пожала плечами, проводя пальцами по краю блокнота.

Питер внимательно посмотрел на меня.

— Из-за чего?

Я закатила глаза.

— Скаво, ты всегда задаёшь вопросы так, будто собираешь информацию для досье?

— Просто спрашиваю, — он чуть поднял руки, показывая, что сдаётся.

Я посмотрела на него несколько секунд, а потом постучала пальцами по груди.

— Мешает.

Его взгляд сразу опустился на мою руку.

— Оно слишком громкое. Иногда мне кажется, что оно специально пытается привлечь внимание. Будто ему мало того, что оно и так самое проблемное место во мне.

Питер слегка нахмурился, но не начал говорить то, что обычно выдают люди. «Всё будет хорошо». «Не думай об этом». «Не переживай». Он просто сидел рядом. Но счастье тишины длилось недолго.

— Может, оно стало сильнее барахлить из-за кого-то? — с ехидной улыбкой наклонился он ко мне ближе.

— Ты можешь помолчать?

— Может из-за одного симпатичного парня, например? — он подвинулся ко мне ещё ближе.

— Ты про Майка? — уже я с ехидной улыбкой посмотрела на него и встала со стула.

Питер лишь кратко усмехнулся, дав понять, что закончил.

— Оно похоже на тебя, — сказал он спустя несколько секунд, лениво крутя в руках край рукава и показывая мне на грудь.

— В каком смысле?

— Такое же упрямое.

Я прищурилась.

— Ты сейчас сравнил меня с моим сердцем?

— Да, — он кивнул так спокойно, будто сказал что-то совершенно очевидное.

— Это оскорбление.

— А мне кажется, комплимент.

— У тебя странное понимание комплиментов.

— У тебя странное понимание о симпатичных парнях.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное, но вместо этого только тихо усмехнулась. Питер снова посмотрел на мой блокнот, что остался на стуле.

— Ты рисовала?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Очень убедительно. Кого рисуешь?

На секунду я замолчала.

Потом обернулась и посмотрела на блокнот, который он уже держал в своих руках.

— Положи, это личное, — очень резко сказала я, сама того не ожидая.

Питер медленно вернул блокнот на своё место, разводя руками в разные стороны, как разводят заложники, если в них целятся. Я же кинула на него злобный взгляд, отошла в сторону и наблюдала за ночным городом. Спустя пару минут, стало очень холодно. Конечно, подавать виду я не собиралась. Вот только когда застучали зубы, я решила, что пора возвращаться.

Обернувшись, я увидела, как Скаво уже принёс свой термос, печеньки и плед на котором нарисованы морские обитатели.

— Я не хочу, чтобы доктор Брукс потом ругал нас, за наше новое место. А он будет, если продолжишь там стоять, так что садись, — он придвинул стулья ближе друг к другу, открыл термос и наливал чай в одноразовые стаканчики.

Я же, стараясь сохранить невозмутимое лицо, уселась, накинув ногу на ногу и скрестив свои ледяные руки на груди.

— Держи, Эльза, — протянул мне стакан, а после накинул на мои плечи свой плед.

Подув в стаканчик, чтобы остудить кипяток, я почувствовала запах ромашки. Он заварил ромашку?

— Вкусно, — безэмоционально выдала я.

— Ромашка с мёдом. Поможет хоть немного успокоиться твоему моторчику.

Мои щёки моментально покраснели и точно не из-за холода или горячего напитка. Я сделала ещё один глоток чая, осторожно придерживая стакан обеими руками, и всё ещё пыталась понять, почему меня вообще так сильно раздражает происходящее. Питер Скаво сидел рядом со мной на крыше больницы, укрыв меня своим пледом, хотя я даже не просила, принёс чай, хотя я собиралась сделать вид, что мне совершенно не холодно, и каким-то чудом умудрялся делать всё это так спокойно, будто не совершал невероятно добрый поступок, за который я теперь должна была бы чувствовать благодарность. А я ненавидела чувствовать благодарность. Потому что благодарность делала людей ближе. А близость всегда была опасной. Особенно для меня.

Я привыкла, что люди либо жалеют меня, либо боятся сказать что-то не то, либо начинают обращаться со мной так, будто я сделана из стекла и могу разбиться от одного неосторожного слова. Питер же вёл себя так, будто я обычный человек.

— Ты сейчас смотришь на меня так, будто пытаешься найти доказательство того, что я психопат, — усмехнулся он, заметив мой взгляд, и чуть наклонил голову в сторону, рассматривая меня с той самой спокойной улыбкой, которую я до сих пор не могу понять.

Я медленно отвела взгляд к городу, сделав ещё один глоток чая.

— Я просто пытаюсь понять, в какой момент ты стал настолько подозрительно нормальным.

Питер тихо рассмеялся, опустив взгляд на свой стакан, который он держал в руках, согревая пальцы.

— Подозрительно нормальным?

— Да, — я пожала плечами, поправляя край пледа на своих плечах, хотя делать это было совершенно необязательно. — Обычно люди, которые с первого дня нравятся всем в больнице, либо что-то скрывают, либо слишком много смотрели мотивационных видео.

Он задумчиво посмотрел куда-то вверх, словно действительно анализировал мои слова.

— А если я просто хороший человек?

Я повернула голову и посмотрела на него с самым серьёзным выражением лица, на которое была способна.

— Тогда это ещё подозрительнее.

Питер усмехнулся и покачал головой.

— Знаешь, Эльза, иногда мне кажется, что ты специально ищешь повод не доверять людям.

Я уже приготовила язвительную фразу. Но он сказал это не с упрёком. Просто как наблюдение. Поэтому я лишь фыркнула и отвернулась.

— Иногда мне кажется, что ты слишком много замечаешь.

— А ты делаешь вид, что тебе всё равно, но замечаешь каждую мелочь.

Я хотела возразить. Правда хотела. Но вместо этого только сильнее закуталась в плед. Потому что он снова сказал что-то раздражающе близкое к правде. Чтобы сменить тему, Питер вдруг достал телефон из кармана и протянул мне один наушник, удерживая его между пальцами.

— Держи.

Я посмотрела сначала на него, потом на наушник, словно он предложил мне не музыку послушать, а что-то незаконное.

— Это что?

Он приподнял бровь.

— Очень интимный момент вообще-то.

— Наушники?

— Для тебя — да.

Питер спокойно надел второй наушник и включил музыку. Я закатила глаза, но всё же сдалась. Через несколько секунд в голове зазвучала музыка. Я нахмурилась. Медленно. Очень выразительно. Питер заметил это сразу. Конечно. Он вообще слишком хорошо замечал мои реакции.

— Я просто пытаюсь понять, почему человек с таким лицом слушает именно это.

— А что не так с моим лицом?

Я окинула его взглядом.

— Ничего. Просто я ожидала что-нибудь спокойное. Может, классику. Или музыку для людей, которые выращивают цветы и никогда не повышают голос.

Питер рассмеялся, запрокинув голову назад.

— А я ожидал, что ты слушаешь что-то вроде «я ненавижу весь мир».

Я задумалась на секунду.

— Это даже не песня.

— Но подходит ведь, — он смеялся уже громче.

— Это рок?

— Да, — он кивнул, переключая трек.

Я посмотрела на него с притворным разочарованием.

— Почему я не удивлена?

— Потому что ты слишком быстро меня раскусила.

— Нет, потому что у тебя вид человека, который будет говорить: «Эта песня изменила мою жизнь», а потом выяснится, что он просто услышал её три года назад в случайном видео.