Давай научимся жить?

— Не хорошо.

Я видела, что он действительно жалеет. Но злость всё ещё не проходила.

— Иди, — тихо сказала я.

Питер поднял на меня глаза.

— Что?

— Эмма, прекрати, иначе опять начнётся аритмия, — бросил в меня гневный взгляд Майк, а потом перевёл его на Питера, — тебе лучше уйти.

Он тяжело выдохнул, развернулся и медленно вышел из гостиной, впервые с момента своего появления в отделении, не сказав ни одной шутки напоследок.

Глава 8

У каждого здесь был свой диагноз. Но страх звучал одинаково.

После завтрака жизнь в нашем отделении возвращалась в привычное русло. Кто-то уходил на процедуры, кто-то лениво перелистывал короткие видео на телефоне, растянувшись в кресле, а кто-то, как Джон, уже минут пятнадцать безуспешно пытался доказать медсестре, что двойная порция бекона жизненно необходима его печени.

— Джон, — устало сказала Лора, складывая планшет в папку, — если доктор Брукс увидит, что я опять разрешила тебе две порции, он первым делом лишит премии меня.

— Но печень требует жертв, — трагично вздохнул Джон, прижимая ладонь к груди. — А моя вообще скоро сбежит.

— Она не сбежит.

— Почему?

— Потому что ей уже некуда.

Майк тихо усмехнулся, не отрывая взгляда от книги, а я закатила глаза.

— Господи, вы можете хоть один день не обсуждать органы за завтраком? — возмутилась Лора.

— Можем, — спокойно ответил Майк, переворачивая страницу. — Но тогда Джон начнёт обсуждать еду.

— Я уже обсуждаю еду, — возмутился тот, ткнув вилкой в тарелку. — Посмотрите на этот бекон. Он настолько тонкий, что через него можно читать.

Мия звонко рассмеялась, запрокинув голову назад, а затем потянулась к своей неизменной коробочке с пластырями, лежавшей рядом с кружкой. Пока мы спорили, она сосредоточенно выводила на очередном пластыре маленькое улыбающееся солнце.

После истории с Питером прошло два дня и отделение словно выдохнуло, но тут же задержало дыхание. Никто больше не вспоминал его имя, хотя оно, казалось, продолжало висеть где-то под потолком холла вместе с запахом бекона. Даже Джон, который обычно не мог прожить десяти минут без очередной нелепой шутки о еде, подозрительно притих и ушёл на процедуры раньше обычного, а Майк, прихватив книгу, молча скрылся в библиотеке.

Наверное, читать ему сейчас хотелось не больше, чем мне, но книги были его способом переживать всё то, что невозможно исправить. Мы с Мией остались одни. Она сидела на широком подоконнике, поджав под себя здоровую ногу, а вторую осторожно вытянув вдоль стены. На коленях лежала её любимая коробка с пластырями, которую она без конца открывала и закрывала, хотя сегодня не нарисовала ни одного нового рисунка. Маленькие разноцветные квадратики с медведями, звёздами, лимонами и динозаврами лежали внутри так же аккуратно, как всегда, но пальцы Мии не тянулись к маркерам. Она просто перебирала их кончиками пальцев, будто проверяла, на месте ли каждый.

За окном ветер лениво качал верхушки клёнов, срывая очередные пожелтевшие листья, и мне вдруг пришло в голову, что осень удивительно похожа на нашу больницу. Всё вокруг ещё живое, ещё красивое, но каждый уже понимает, что скоро что-то неизбежно изменится.

— Не злись на него, — неожиданно сказала Мия, не отрывая взгляда от коробки, и осторожно провела большим пальцем по пластырю с нарисованной пандой. — Он ведь правда не хотел.

Я тихо фыркнула и прислонилась плечом к оконной раме.

— Ты сейчас серьёзно? — спросила я, повернув голову к ней. — После всего, что он ляпнул, ты ещё его защищаешь?

Мия пожала плечами так легко, будто речь шла о разбитой кружке, а не о её собственной жизни.

— Он не защищается, потому что считает себя виноватым. Значит, и мне незачем нападать.

— Иногда мне кажется, что ты родилась без инстинкта самосохранения, — пробормотала я, складывая руки на груди. — Нормальный человек хотя бы обиделся бы.

— Я обиделась, — тихо ответила она, наконец подняв на меня глаза, и в её улыбке впервые за долгое время появилось что-то уставшее. — Просто иногда сил хватает только на то, чтобы пережить день. На обиду уже ничего не остаётся.

От этих слов у меня внутри неприятно кольнуло. Я отвела взгляд, сделав вид, что рассматриваю двор, хотя на самом деле просто не хотела, чтобы она заметила выражение моего лица. Утешать людей я никогда не умела. Всё, на что меня хватало, — это язвить тем, кто причинял им боль.

Несколько минут мы молчали. Где-то внизу медсёстры перекрикивались через пост, в коридоре проехала скрипучая каталка, а потом снова стало спокойно, будто вся больница решила дать нам возможность договорить то, что слишком долго оставалось внутри.

— Эмма… — Мия вдруг закрыла крышку коробки и крепко прижала её к груди, словно это была не коробка с пластырями, а спасательный круг. — Можно я скажу тебе одну ужасно глупую вещь?

— Ты сейчас разговариваешь с человеком, который однажды получил выговор за то, что угнал инвалидную коляску ради гонок по коридору, — усмехнулась я, повернувшись к ней. — После этого удивить меня довольно сложно.

Она тихо рассмеялась, но смех быстро растворился.

— Мне совсем не страшно потерять ногу.

Я нахмурилась.

— Врёшь.

— Нет, — она медленно покачала головой и опустила взгляд на собственные ладони. — То есть конечно, страшно. Но не из-за неё самой.

Она ненадолго замолчала, словно пыталась подобрать слова, которые до этого никогда не произносила вслух.

— Я боюсь проснуться после операции и понять, что исчезла не только нога.

Я непонимающе посмотрела на неё. Мия глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, а потом тихо продолжила:

— Помнишь, как доктор Брукс сказал, что человеку приходится заново учиться ходить? Так вот мне кажется, что мне придётся заново учиться быть Мией. Я всю жизнь танцевала, бегала, садилась на шпагат быстрее всех в группе, носилась по дому так, что мама не успевала меня поймать. Потом заболела, но всё равно оставалась собой. Просто медленнее. А теперь… — она нервно улыбнулась, пожав плечами. — А вдруг однажды я посмотрю в зеркало и увижу там совершенно другого человека? Не больного. Не здорового. Просто другого.

Я молчала. Не потому, что не знала, что ответить. Потому что понимала её слишком хорошо. Мне тоже было страшно однажды проснуться другим человеком. Только я боялась не зеркала. Я боялась дня, когда сердце перестанет справляться, и меня перестанут узнавать родители, друзья и я сама. Я медленно подошла к Мие, опёрлась бедром о подоконник и осторожно ткнула её пальцем в лоб.

— Ты знаешь, что происходит, когда человек теряет ногу?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Нет.

— Он остаётся тем же самым занудой, который заставляет меня пить кофе без сахара, потому что «так полезнее».

Она тихо засмеялась.

— Я никогда такого не говорила.

— Говорила. Просто забыла.

— Неправда.

— Правда. И вообще, если после операции ты вдруг решишь стать серьёзной, я лично напишу жалобу доктору Бруксу.

Мия уже смеялась по-настоящему, вытирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони.

— За что?

— За некачественную операцию. Потому что настоящая Мия обязана смеяться громче всех.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент дверь гостиной распахнулась. На пороге стоял Джон, едва переводя дыхание после быстрого подъёма по лестнице.

— Девочки, — сказал он, улыбаясь какой-то слишком загадочной улыбкой. — Вас тут… приглашают.

Я вопросительно подняла бровь.

— Кто?

Джон усмехнулся и сложил руки на груди.

— Один очень виноватый молодой человек попросил передать, чтобы вся наша компания через пятнадцать минут поднялась на крышу.

— На крышу? — переспросила Мия, удивлённо округлив глаза.

— Именно.

Я недоверчиво посмотрела сначала на Джона, потом на Мию.

— Только не говорите, что Скаво опять что-то придумал.

— Не знаю, что именно он придумал, но последние два часа он носился по всей больнице быстрее санитаров, выпрашивал капельницы у администрации, старые простыни у прачечной, бумагу у детского отделения и шоколад у кухни. Даже доктор Брукс сделал вид, что ничего не замечает.

Я тяжело вздохнула. Конечно. Если уж Питер чувствовал себя виноватым, то, судя по всему, собирался исправляться с тем же размахом, с которым обычно влипал в неприятности.

Глава 9

Некоторые собирают воспоминания. Она собирала поводы улыбаться.

— Если он снова решил перед кем-нибудь извиняться публично, — проворчала я, натягивая рукава своей толстовки почти до кончиков пальцев, — я развернусь и уйду.

— Не уйдёшь, — уверенно сказала Мия, наклоняясь за своей коробкой с пластырями.

— Это ещё почему?

— Потому что ты слишком любопытная.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в гостиную заглянул Джон.

— Вы ещё здесь? — удивлённо спросил он, оглядывая нас так, будто ожидал увидеть пустую комнату. — Питер сказал, что если через десять минут никто не придёт, то он лично спустится за Эммой.

Я закатила глаза.

— Пусть попробует.

— Передать?

— Передай, что сначала ему придётся пережить меня.

Джон только хмыкнул и распахнул перед нами дверь. До крыши нужно было подняться ещё на два пролёта выше нашего отделения. Казалось бы, ерунда. Для любого здорового человека. Для меня же каждая лестница превращалась в маленькое соревнование с собственным сердцем, которое почему-то всегда считало ступеньки своим личным врагом. Первые несколько ступенек я преодолела спокойно, привычно держась ладонью за прохладные металлические перила. Потом дыхание стало тяжелее, а где-то под грудиной появилась знакомая тупая тяжесть, словно кто-то незаметно положил внутрь грудной клетки кирпич. Я остановилась. Всего на несколько секунд. Просто чтобы дождаться, пока сердце перестанет колотиться так, будто собиралось выскочить наружу.

— Эмма, — негромко позвал Джон, уже поднявшийся на площадку этажом выше. Он не спускался обратно и не делал жалостливого лица, за что я была ему благодарна. Вместо этого он просто протянул мне руку и лениво улыбнулся. — Может, перестанешь изображать независимую женщину хотя бы на лестнице?

— Не дождёшься.

— Конечно. Но попробовать стоило.

Я поднялась ещё на несколько ступенек, чувствуя, как лёгкие неприятно жжёт. Джон всё так же молча ждал наверху, не торопя меня, и не повторяя дурацкое «ты как?», которое я ненавидела сильнее любой болезни. Когда до него оставалось всего две ступеньки, он снова протянул руку.

— Только попробуй сказать, что справишься сама.

— Справлюсь сама.

— Вот упрямая.

Он всё равно аккуратно взял меня за локоть, помогая преодолеть последние ступени так естественно, будто делал это уже тысячу раз.

— Никому не рассказывай, — тихо пробормотала я, стараясь отдышаться. — Репутация грозной стервы сама себя не сохранит.

— Поздно, — усмехнулся Джон. — Я уже видел, что ты милашка.

— Тогда придётся тебя убрать.

Мия тихонько рассмеялась, и её смех эхом разнёсся по пустой лестничной клетке. Наверху виднелась тяжёлая металлическая дверь, ведущая на крышу. Из-под неё пробивался тёплый жёлтый свет, а вместе с ним доносилась едва слышная музыка. Джон переглянулся с нами и, театрально потерев ладони, прошептал:

— Ставлю пять долларов, что Скаво опять нарушил минимум три больничных правила.

— Всего три? — фыркнула я, наконец выровняв дыхание. — Не недооценивай его.

Джон потянул на себя тяжёлую дверь, и холодный осенний ветер сразу ударил в лицо, растрепав волосы и заставив невольно прищуриться. Несколько секунд я почти ничего не видела, потому что с тёмной лестничной клетки мы вышли прямо в мягкий золотистый свет, который совершенно не вязался ни с больницей, ни с крышей, ни вообще с чем-либо, что я ожидала увидеть. Я медленно сделала ещё один шаг и остановилась.

— Что… — выдохнула Мия рядом со мной.

Кажется, это было единственное слово, которое сейчас подходило. Крыша больше не выглядела крышей. По всему её периметру тянулись прозрачные трубки от капельниц, внутри которых мягко мерцали маленькие гирлянды, и издалека казалось, будто по ним течёт не физраствор, а жидкий тёплый свет.

Над нашими головами лениво покачивались десятки бумажных журавликов, звёзд и маленьких сердечек, вырезанных настолько неровно, что сразу становилось понятно — их делали дети, причём каждый вложил в свою фигурку столько старания, сколько только мог. Белые больничные простыни, натянутые между металлическими конструкциями, превратились в подобие шатра, который ветер то раздувал, словно парус, то снова отпускал, заставляя ткань мягко колыхаться над головами. Даже старые каталки, которые обычно возили пациентов по коридорам, сегодня выглядели иначе. Кто-то застелил их идеально выглаженной простынёй, расставил кружки с горячим чаем, печенье, шоколадки, мандарины и несколько стеклянных банок, в которых вместо цветов стояли сухие осенние ветки с красными листьями. И почему-то именно это выглядело самым красивым. Не дорогие украшения. Не идеальный порядок. А ощущение, будто всё здесь собрано руками человека, который очень хотел исправить собственную ошибку.

— Ну… — раздался знакомый голос.

Я подняла голову. Питер стоял возле импровизированного стола, засунув руки в карманы толстовки, и впервые с момента нашего знакомства выглядел так, словно совершенно не понимал, куда деть собственные руки. Рядом с ним, поправляя один из бумажных фонариков, спокойно стоял Майк, а выражение его лица говорило лишь об одном: да, он помогал, но никогда добровольно в этом не признается.

— Привет, — осторожно произнёс Питер, виновато улыбнувшись. — Не был уверен, что вы вообще придёте.

Я молча обвела взглядом крышу ещё раз, замечая всё новые мелочи. На одной из простыней были нарисованы маленькие жёлтые листья, на другой — смешные рожицы, а возле стены кто-то поставил старую больничную стойку для капельницы, с которой теперь свисали бумажные оригами вместо пакетов с лекарствами. Он потратил на это несколько часов. Обошёл половину больницы. Попросил помощи у персонала. Каким-то невероятным образом уговорил Майка добровольно заниматься рукоделием. И всё это только потому, что сказал одну глупую фразу. Чёрт возьми. Мне совершенно не хотелось признавать, что я впечатлена. Поэтому я лишь сложила руки на груди и, стараясь сохранить самое недовольное выражение лица, на которое была способна медленно посмотрела на Питера.

— Если это попытка подкупить меня шоколадом, — сказала я, кивнув в сторону стола, — то вынуждена тебя разочаровать. Я стою значительно дороже.

Несколько секунд он смотрел на меня так серьёзно, что я уже решила — не понял шутку. Потом уголки его губ всё-таки дрогнули.

— Ну вот, — облегчённо выдохнул он, театрально прижимая ладонь к груди. — А я уже испугался, что Эльзу окончательно заморозило.

— Не льсти себе, — фыркнула я, пряча невольную улыбку. — Просто я ещё не решила, чем именно тебя убить.

♥ ♥ ♥ ♥ ♥

Позади меня продолжал звучать смех. Не громкий, не показной, а тот самый, который рождается сам собой, когда людям действительно хорошо рядом друг с другом. Я обернулась всего на секунду и невольно задержала взгляд на нашей маленькой компании. Джон уже успел где-то раздобыть огромный зелёный термос и теперь с видом профессионального бариста разливал чай по разномастным кружкам, которые явно собирал по всей больнице, Майк молча держал стопку бумажных стаканчиков и, как обычно, не вмешивался в происходящее без необходимости, а Мия сидела на складном стульчике между ними, закутавшись в огромный клетчатый плед почти до самого носа. Вернее, закутали её мальчики. Пока Джон ворчал, что «на крыше холоднее, чем в морозилке», Майк совершенно спокойно поднялся со своего места, молча расправил плед и осторожно укрыл им её плечи, словно это было самым естественным поступком на свете.

— Эй, — возмутилась Мия, высовывая наружу только нос. — Я вообще-то ещё не превратилась в сосульку.

— Пока нет, — ответил Джон, подталкивая ей кружку с чаем. — Но я не собираюсь объяснять доктору Бруксу, почему ты решила заработать какое-нибудь воспаление ради красивого вида.

— Зато вид действительно красивый, — пробормотала она, прижимая ладони к горячей кружке. — Иногда ради такого можно и замёрзнуть.

— Нет уж, — вмешался Майк, спокойно поправляя край пледа, который ветер снова пытался стащить с её плеч. — Замерзать будешь после выписки. Сейчас это слишком дорогое удовольствие.

Мия только закатила глаза и улыбнулась так искренне, что я неожиданно поймала себя на мысли: наверное, именно ради таких улыбок Питер и носился сегодня несколько часов по всей больнице, выпрашивая простыни, капельницы и шоколад.

Я тихо отошла чуть дальше, туда, где свет от самодельных гирлянд становился мягче и почти не перебивал звёзды. Осенью небо всегда казалось ближе, чем летом. Воздух становился прозрачнее, холоднее, а созвездия словно вспыхивали ярче, будто понимали, что скоро их снова спрячут тяжёлые зимние облака. Я медленно опустилась прямо на прохладный бетон, подтянула колени к груди и, обхватив их руками, позволила себе впервые за долгое время просто смотреть вверх, ни о чём не думая. Хотя нет. Думала я слишком много. О том, что завтра всё снова станет обычным. Мы вернёмся в палаты, врачи — к анализам, медсёстры — к бесконечным таблеткам и капельницам, а сегодняшний вечер останется всего лишь воспоминанием, которое со временем обязательно станет одним из тех моментов, по которым начинаешь скучать ещё до того, как он закончился.

Я услышала шаги ещё до того, как рядом кто-то остановился. Только один человек в этой больнице умудрялся ходить так, будто специально предупреждал весь мир о своём приближении. Сначала негромко стукнул носком кроссовка по металлическому порогу, потом задел какой-то камешек, который с тихим звоном покатился по крыше, а уже через секунду рядом со мной опустился Питер, оставив, между нами, достаточно места, чтобы я не смогла обвинить его в нарушении личных границ.

Несколько секунд он ничего не говорил. Для него это было почти подвигом.

— Начинаю переживать, — наконец произнёс он, тоже поднимая голову к небу, будто пришёл сюда исключительно ради созерцания звёзд. — Ты молчишь уже минуты три. Я даже проверил, не уснула ли.

Я не повернула головы.

— Если бы уснула, ты бы уже разбудил меня каким-нибудь идиотским вопросом.

— Например?

— Например: «Эльза, а снег в твоём королевстве тоже храпит?»

Он тихо рассмеялся, а потом театрально прижал ладонь к груди.

— Вот видишь. Значит, чувство юмора у тебя всё-таки есть.

— Нет. Просто ты слишком предсказуемый.

— Обидно.

— Переживёшь.

Он качнул головой, улыбаясь себе под нос, а потом тоже замолчал. На этот раз тишина не раздражала. Наверное, потому что её не приходилось заполнять. Ветер лениво перебирал края простыней, где-то позади снова засмеялась Мия, Джон принялся доказывать, что горячий шоколад — это вообще-то суп, а не напиток, и только Майк, кажется, продолжал делать вид, то совершенно не участвует в разговоре, хотя уголки его губ предательски выдавали обратное.

— Ты всё ещё злишься? — неожиданно спросил Питер, не отрывая взгляда от неба.

Я медленно пожала плечами.

— А как ты думаешь?

— Думаю, если бы очень сильно злилась, то столкнула бы меня с крыши ещё минут пять назад.

— Не льсти себе, — усмехнулась я, покосившись на него. — Я бы сначала дождалась, пока ты доешь шоколад. Жалко продукты.

Он тихо фыркнул.

— Уже лучше.

— Что именно?

— Ты снова язвишь.

— Это мой язык любви.

— Тогда мне сегодня крупно повезло, — ехидно улыбнувшись, прошептал он.

Я закатила глаза так выразительно, что он рассмеялся уже вслух.

— Когда-нибудь, — пробормотала я, снова переводя взгляд на звёзды, — ты дошутишься.

— Надеюсь на это, снежная королева.

Несколько секунд мы снова молчали, и именно в эту тишину он вдруг сказал совсем другим голосом — спокойным, без привычной улыбки и постоянной игры.

— Мне правда стыдно, Эмма.

Я повернулась к нему.

Впервые за всё время он не пытался перевести всё в шутку. Не улыбался. Не строил смешных гримас. Просто сидел рядом, сцепив пальцы в замок, и смотрел куда-то вперёд.

— Я понял, что сказал, только когда увидел её лицо, — тихо продолжил он, тяжело выдохнув. — Хотел разрядить обстановку. Получилось, наоборот.

Я долго смотрела на него, потом снова перевела взгляд на ребят. Мия уже смеялась над очередной глупостью Джона, придерживая кружку обеими руками, Майк в который раз поправил плед на её плечах, а сам делал вид, будто вообще не замечает, что заботится о ней.

— Знаешь, никто долго на тебя не обижался. К сожалению, — тихо произнесла я. — Все понимали, что ты неудачно пошутил.

Питер мягко посмотрел на меня. В его глазах, цвета сегодняшнего заката, я заметила краткую благодарность. Я помолчала ещё несколько секунд, потому что слова давались неожиданно тяжело.

— Я удивлена.

Он нахмурился.

— Тем, что я придурок?

— Это я поняла ещё в первый день, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос прозвучал так же равнодушно, как обычно.

Он улыбнулся, и я вдруг поняла, что впервые вижу эту улыбку без привычного озорства. Она не пыталась меня задеть, не провоцировала на очередную перепалку и не скрывала за собой очередную колкость. В ней было что-то удивительно тёплое и спокойное, отчего стало совсем некстати трудно вспомнить, почему ещё неделю назад этот парень раздражал меня одним своим существованием.

Я медленно обвела взглядом всю крышу — гирлянды в трубках от капельниц, бумажных журавликов, которые кружились на ветру, смешные рисунки детей из онкологического отделения — и неожиданно поймала себя на мысли, что уже не вижу перед собой больничную крышу. Я видела место, которое кто-то очень старался сделать похожим на дом.

— Всем этим, — наконец сказала я, кивнув вокруг. — Честно говоря, я думала, ты умеешь только много болтать.

Он улыбнулся совсем иначе, чем обычно. Не широко. Не самоуверенно. Просто тепло.

— А оказалось?

Я негромко вздохнула.

— Оказалось, что иногда ты ещё и делаешь.

Несколько секунд он ничего не отвечал, а потом тихо произнёс:

— Это, наверное, самый приятный комплимент, который я когда-либо от тебя слышал.

Я тут же фыркнула.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он посмотрел на меня с той самой улыбкой, которая начинала раздражать меня меньше обычного.

— Потому что теперь я знаю, что где-то глубоко внутри Эльзы всё-таки живёт тёплая Эмма.

— Ошибаешься, — ответила я, едва заметно улыбнувшись. — Она там давно замёрзла.

Глава 10

Есть болезни, которые видны на снимках. И есть те, которые живут внутри сердца.

Я проснулась ещё до того, как в коридоре привычно заскрипели колёса медицинской тележки. Наверное, организм уже давно выучил расписание лучше любого будильника. Сначала просыпалась я. Потом сердце напоминало, что оно существует. Затем появлялась Лора с таблетками и очередной попыткой сделать из меня добропорядочного пациента. Ничего нового. Именно поэтому, услышав знакомый скрип за дверью, я даже не открыла глаза.

— Если вы опять пришли портить мне утро, — пробормотала я в подушку, — то вынуждена сообщить, что оно уже испорчено самим фактом моего пробуждения.

— Доброе утро и тебе, солнышко, — ответила Лора, открывая дверь бедром, потому что обе руки были заняты планшетом и пластиковым стаканчиком с таблетками. — Иногда я думаю, что ты специально придумываешь новые способы встретить меня без единого намёка на дружелюбие.

Я медленно высунула лицо из-под одеяла.

— А иногда я думаю, что вы приходите сюда исключительно ради того, чтобы проверить, жива ли ваша любимая пациентка.