Давай научимся жить?

— Если ты опять собираешься предложить мне покрасить волосы, сразу предупреждаю, — сказала я, бросая куртку на спинку кресла и проходя в комнату, — я ещё не забыла тот случай с фиолетовой прядью, когда ты уверяла меня, что это «неудачный эксперимент, который всё равно выглядит красиво».

Мия подняла голову и улыбнулась. Но улыбка была слабее обычной.

— Она действительно выглядела красиво, — тихо сказала она, закрывая коробку и прижимая её к себе.

Я прищурилась.

— Вот.

Я медленно подошла ближе и села напротив неё.

— Именно так и начинаются подозрительные разговоры. Сначала ты делаешь мне комплимент, потом говоришь что-то, после чего я неделю злюсь на весь мир.

Джон, который сидел на диване, читая новые рецепты выпечек и лениво крутил в руках кубик из настольной игры, даже не поднял головы.

— Подтверждаю. В прошлый раз после твоего «Эмма, тебе нужно попробовать что-то новое» она три дня ходила и называла всех людей с зелёными волосами преступниками.

Я повернула голову в его сторону.

— Потому что это было преступление.

— Это был мой цвет волос.

Мия тихо рассмеялась, но уже через секунду снова стала серьёзной. И вот тогда я поняла. Она не просто ждала удобного момента. Она собиралась сказать нам что-то, что сама уже несколько дней носила внутри. Майк тоже это заметил. Он сидел у окна с книгой в руках, но закладка всё ещё оставалась на одной странице, а взгляд давно был не на строчках.

— Что случилось? — спросил он спокойно, закрывая книгу и кладя её рядом с собой.

Мия посмотрела на него, потом на нас. На секунду она выглядела совсем маленькой. Не той Мией, которая могла спорить с врачом о том, что больничный суп нельзя считать едой.

— Мне назначили операцию, — сказала она, перебирая пальцами край рукава.

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Мы знали. Конечно, знали. Мы знали о саркоме. Знали, что лечение не даёт нужного результата. Знали, что врачи обсуждали разные варианты. И знали самое страшное — если опухоль не удастся остановить, им придётся удалить часть ноги. Но одно дело знать это где-то глубоко внутри. И совсем другое — услышать дату.

— Когда? — тихо спросил Джон, перестав крутить кубик в руках.

Мия посмотрела вниз.

— Сегодня вечером.

Несколько секунд никто не говорил. Я смотрела на неё и пыталась представить, что она чувствует. Сегодня утром она проснулась человеком с двумя ногами. А завтра проснётся уже другой. И как бы сильно я ни хотела сделать вид, что всё можно исправить шуткой, некоторые вещи невозможно спрятать даже за самым хорошим сарказмом.

— Ну…

Я первой нарушила тишину, потому что если этого не сделаю я, то кто-нибудь начнёт говорить что-то слишком правильное и слишком грустное. А я ненавидела такие моменты.

— Тогда после операции у тебя официально появится преимущество перед всеми нами.

Мия подняла взгляд.

— Преимущество?

Я пожала плечами, откидываясь на спинку кресла.

— Конечно. Ты сможешь быстрее передвигаться на коляске и официально обгонять Джона в коридорах.

Джон сразу посмотрел на меня с возмущением, положив ладонь на живот.

— Почему именно я всегда становлюсь частью твоих попыток поддержки?

— Потому что ты удобная мишень.

— Это ужасно.

— Зато честно.

Мия улыбнулась настоящей улыбкой, пуская и маленькой, короткой, но она появилась. И я зацепилась за неё. Потому что именно ради этого я и говорила. Чтобы хотя бы на несколько секунд она перестала думать о сегодняшнем вечере.

Только вот моё собственное тело решило, что ему тоже есть что сказать. Сначала я почувствовала знакомый сильный удар в груди. Потом второй. Слишком быстрый и громкий. Я ненавидела это ощущение. Когда сердце напоминало о себе именно тогда, когда я меньше всего хотела показывать слабость.

Я опустила взгляд и обернувшись незаметно прижав ладонь к груди. Может быть, если сделать вид, что ничего не происходит, оно тоже решит успокоиться. Конечно, нет. Потому что моё сердце было таким же упрямым, как и я.

— Эмма.

Голос Майка прозвучал спокойно. Я сразу обернулась глаза.

— Даже не начинай.

Он медленно поднялся с кресла, оставив книгу на столе раскрытой.

— Я только хотел дать тебе воду, — он протянул стакан, и я раздражённо посмотрела на него.

— Ты специально делаешь вид, что не переживаешь?

— Нет.

Он слегка пожал плечами.

— Я просто знаю, что, если начну переживать, ты разозлишься.

Он был прав. Что было ещё хуже. Я взяла стакан и сделала несколько глотков. Питер всё это время стоял возле дивана, молча наблюдая за нами, и только когда убедился, что я снова нормально дышу, подошёл ближе.

— Я могу сказать что-нибудь умное, — произнёс он, остановившись рядом со столом.

Я посмотрела на него поверх стакана.

— Не надо.

— Хорошо.

— Всё? — я удивилась больше обычного.

— Да, — он пожал плечами. — Иногда лучший способ помочь — не раздражать тебя.

— Ты быстро учишься.

— Приходится, — он подарил мне ту самую тёплую улыбку, от которой моё сердце заметно успокаивалось.

Мия наблюдала за нами, а потом осторожно протянула руку и коснулась моей ладони.

— Эмма.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Спасибо, — она немного сжала мои пальцы.

Я лишь кинула на неё вопросительный взгляд, она обняла меня.

— За то, что ты пытаешься сделать вид, будто это просто ещё один день.

Я отвела взгляд. Потому что она опять попала точно туда, куда не надо.

— После операции, — пробормотала я, поправляя край её рукава, — ты всё ещё обязана дать мне посмотреть свои новые носки с котами.

Мия тихо рассмеялась.

— Ты невозможная.

Посмотрев на них всех, я и вдруг поняла, что именно это было самым страшным в больнице. Не диагнозы. Не операции. Не слова врачей. А то, что каждый день ты мог узнать, что жизнь человека рядом с тобой завтра станет другой. Но пока Мия сидела рядом. Пока Джон спорил. Пока Майк молча следил, чтобы я выпила воду. Пока Питер пытался шутить даже тогда, когда это было неуместно.

♥ ♥ ♥ ♥ ♥

Двери операционного блока всегда выглядели одинаково. Белые. Холодные. Совершенно безразличные к тому, кто сейчас через них пройдёт. Сегодня они почему-то казались ещё тяжелее.

Я сидела на пластиковом стуле возле стены, положив ладонь поверх тонкой футболки туда, где под тканью прятался небольшой датчик кардиомонитора. Каждое движение сопровождалось лёгким натяжением проводов, уходивших под одежду, и это ужасно раздражало. После утреннего приступа доктор Брукс даже слушать не стал мои привычные возражения, молча подозвал Лору, а через несколько минут я уже ходила по отделению, ощущая себя новогодней гирляндой.

— Только попробуй его снять, — предупредила тогда Лора, приклеивая последний электрод и внимательно посмотрев на меня так, словно заранее знала, о чём я сейчас думаю.

— Даже мысли такой не было, — невинно ответила я, разведя руками.

— Эмма.

— Что?

— Ты сейчас врёшь настолько плохо, что мне даже обидно.

Я тогда только закатила глаза. Теперь же была готова признать, что, наверное, доктор всё-таки оказался прав. Сердце с самого утра вело себя слишком беспокойно. Наверное, оно тоже понимало, какой сегодня день. Напротив меня стояла мама Мии.

Она крепко прижимала телефон к уху, но уже почти не слушала человека по ту сторону, потому что её собственные слёзы звучали гораздо громче любых слов. Она снова и снова вытирала лицо смятыми бумажными салфетками, тут же доставала следующую, нервно комкала её в ладонях и, делая глубокий вдох, пыталась взять себя в руки, хотя было совершенно очевидно, что сил на это у неё уже давно не осталось.

— Нет… — её голос сорвался почти сразу, стоило собеседнику начать говорить. Она отвернулась к окну, словно надеялась, что так никто не увидит её слёз, и свободной рукой бессильно провела по волосам. — Не надо сейчас говорить мне, что всё будет хорошо… пожалуйста, не надо… Ты даже приехать не смог.

Она замолчала, слушая ответ, после чего резко покачала головой.

— Какая теперь разница, почему? — почти шёпотом произнесла она, крепче сжимая телефон. — Какая разница, Виктор, кто виноват? Через несколько минут нашей дочери отрежут ногу, а ты рассказываешь мне про совещания.

Последние слова прозвучали настолько тихо, что почти растворились в воздухе. Она сбросила вызов, прижала телефон к груди и, закрыв лицо ладонями, медленно опустилась на ближайший стул.

Я отвела взгляд. Смотреть на это было почти невозможно. Джон сидел рядом со мной, широко расставив ноги и сцепив пальцы в замок так крепко, что костяшки побелели. Обычно он не мог прожить и минуты без очередной болтовни о еде, но сегодня словно забыл все слова, только нервно покачивал ногой и время от времени поглядывал в сторону двери палаты, будто надеялся, что врачи вдруг выйдут и скажут, что операция отменяется. Питер стоял немного поодаль возле окна. Одной рукой он держал телефон, другой машинально крутил кожаный браслет на запястье.

— Да, Майк, — негромко говорил он, глядя во двор больницы. — Пока ещё нет. Сейчас должны вывезти. Не переживай, я всё расскажу. Конечно.

Я знала, что Майк не смог приехать. Ещё в обед он вместе с отцом уехал на обследование в другой город, и впервые за долгое время одного человека из нашей компании в трудный день не оказалось рядом. Наверное, именно поэтому коридор казался каким-то непривычно пустым.

Дверь палаты медленно открылась. Разговоры сразу стихли. Даже мама Мии поднялась со стула раньше, чем успела убрать телефон в карман. Каталку медленно вывезли в коридор. Мия лежала удивительно спокойно. Настолько спокойно, что от этого становилось страшнее. Её голова, лишённая волос, казалась ещё меньше обычного, тонкие пальцы крепко сжимали плюшевую акулу, подаренную когда-то Майком, а сама она внимательно рассматривала каждого из нас, словно пыталась запомнить наши лица.

— Господи… — тихо выдохнула она, закатив глаза. — Ну что вы смотрите так, будто меня сейчас казнить повезут?

Никто не ответил. Она недовольно нахмурилась.

— Эй, вообще-то я вернусь.

Джон шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу и натянуто улыбнулся.

— Конечно вернёшься, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, и осторожно ткнул её пальцем в плечо. — Ты мне ещё деньги должна.

— Какие ещё деньги? — возмутилась Мия, театрально округлив глаза.

— За последние три шоколадки.

— Наглая ложь.

Её губы дрогнули в улыбке, а глаза заблестели от скорых слёз.

Этого оказалось достаточно, чтобы у мамы снова задрожали руки.

— Эмма, — позвала она уже значительно тише, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Если после операции я стану нытиком…

— Не станешь, — перебила я её, изо всех сил стараясь удержать улыбку. — Потому что тогда я лично придушу тебя подушкой.

— Вот теперь узнаю свою Эмму.

Каталка прямо как ужасных мелодрамах, медленно двинулась вперёд.

Мы молча пошли следом. Колёса негромко постукивали по стыкам плитки, и почему-то именно этот звук вдруг начал раздражать меня сильнее всего. Каждый новый удар отдавался где-то глубоко внутри грудной клетки, смешиваясь с собственным сердцебиением, которое неожиданно стало слишком громким. Я сделала вдох. Воздуха оказалось мало. Ещё один. Ничего не изменилось. Под футболкой противно завибрировал датчик. Я остановилась. Перед глазами будто кто-то медленно опустил полупрозрачную серую занавеску.

— Нет… — едва слышно прошептала я самой себе, осторожно касаясь ладонью стены. — Только не сейчас. Не смей, я тебе сказала.

Мне казалось, что, если я просто постою несколько секунд, всё обязательно пройдёт. Не прошло. Пол неожиданно стаж жидким под ногами. Воздух стал густым, словно его вдруг заменили водой. Я попыталась сделать ещё один шаг вперёд, но ноги предательски подкосились.

— Эмма, — голос Джона прозвучал совсем рядом.

Я даже не поняла, в какой момент начала падать. Только почувствовала, как сильные руки успели подхватить меня прежде, чем я ударилась о плитку, а Джон, удерживая меня за плечи, быстро взял меня на руки.

— Эй… — испуганно произнёс он, осторожно придерживая мою голову. — Эмма, смотри на меня… слышишь?

Я пыталась. Но его лицо уже расплывалось. Где-то справа резко оборвался разговор. Я увидела, как Питер буквально сорвался с места вместе со своим кислородным рюкзаком. Телефон всё ещё был прижат к его уху.

— Майк, — быстро сказал он, почти переходя на бег. — Я перезвоню.

Он не дождался ответа и просто сбросил вызов. Кардиомонитор под одеждой вдруг пронзительно запищал, и этот звук мгновенно разрезал весь коридор. Кто-то закричал. Кто-то уже бежал в нашу сторону. И сквозь постепенно исчезающие голоса я отчётливо услышала один-единственный.

— Эмма! Ты где?! — голос Лоры разнёсся по всему коридору, полный такого страха, какого я никогда раньше в нём не слышала.

Я хотела ответить. Очень хотела. Но вместо слов из груди вырвался только судорожный, болезненный вдох, а потом мир медленно растворился в белом свете больничных ламп. Боже, какая я тряпка.

Глава 15

Мы мечтали не о богатстве. Не о славе. Мы мечтали встретить следующий Новый год вместе.

Сознание возвращалось медленно, будто кто-то очень осторожно вытаскивал меня из густой воды, не позволяя всплыть слишком резко. Сначала появился ровный, размеренный писк монитора, затем холод пластырей на груди, неприятно стягивающих кожу, потом ощущение чего-то тяжёлого на левой руке, и только спустя несколько секунд я поняла, что это манжета тонометра, которую, видимо, забыли снять после очередного измерения давления. Казалось, пока я спала, кто-то успел превратить меня в новогоднюю ёлку, увешанную проводами, датчиками и медицинскими приборами, которым, судя по всему, доверяли больше, чем мне самой.

Голова гудела так, словно внутри неё работал старый двигатель, а тело казалось чужим, невероятно тяжёлым и совершенно не желающим двигаться. Я осторожно попыталась вдохнуть глубже, но грудную клетку тут же неприятно сдавило изнутри, заставив меня поморщиться и отказаться от этой затеи. Нет, сердце не болело. Оно просто… устало. Так, бывало, после каждого серьёзного приступа, когда оно, словно капризный ребёнок, напоминало окружающим, что именно оно устанавливает здесь правила.

Я медленно приоткрыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок своей палаты, узнавая каждую трещину, каждую неровность белой краски и каждый маленький скол возле лампы. Только потом взгляд начал опускаться ниже, цепляясь за знакомые предметы. Штатив с почти пустой капельницей. Переносной монитор возле кровати, по экрану которого лениво бежали зелёные линии. Провода, тянущиеся к датчикам на моей груди. Ещё один маленький датчик был закреплён чуть ниже ключицы, и я сразу вспомнила слова доктора Брукса о том, что после сегодняшнего приступа меня несколько дней будут наблюдать особенно внимательно.

— Кажется… она проснулась, — негромко произнёс знакомый голос.

Я повернула голову. Первым я увидела Питера. Он сидел на неудобном пластиковом стуле почти вплотную к моей кровати, широко расставив ноги и уперев локти в колени, а пальцы сцепив в замок так крепко, что костяшки побелели. Обычно он не мог спокойно усидеть и пяти минут, обязательно что-нибудь вертел в руках, качал ногой или выводил кого-нибудь из себя очередной колкостью, но сейчас сидел совершенно неподвижно.

У окна стоял Джон, засунув руки в карманы спортивной кофты. Услышав голос Питера, он резко поднял голову от телефона, в котором до этого, кажется, безуспешно пытался делать вид, что читает новости, и облегчённо выдохнул, словно всё это время сам не замечал, как задерживал дыхание.

И только потом мой взгляд остановился на Майке. Он вообще не должен был быть здесь. Стоя возле двери и скрестив руки на груди, он смотрел на меня настолько внимательно, что мне сразу стало неловко.

— Ну наконец-то, — тихо сказал он, медленно подходя ближе к кровати, и, остановившись рядом, внимательно всмотрелся в моё лицо, словно хотел убедиться, что я действительно пришла в себя, а не просто случайно открыла глаза. После этого он коротко кивнул самому себе и, развернувшись к двери, спокойно добавил: — Я позову доктора Брукса. Скажу, что ты проснулась.

Он уже взялся за дверную ручку, когда я, сама удивившись тому, насколько тихо прозвучал мой голос, позвала его: — Майк.

Он сразу остановился, но обернулся не резко, а очень спокойно, будто боялся, что любое лишнее движение снова меня испугает.

— Что? — спросил он, не убирая руку с дверной ручки.

— Ты же уехал.

Несколько секунд Майк молчал, потом едва заметно пожал плечами и, опустив взгляд в пол, ответил так буднично, словно речь шла о походе в магазин, а не о нескольких десятках километров дороги:

— Уже приехал.

Я непонимающе посмотрела сначала на него, потом на Питера. Тот тяжело выдохнул, потёр ладонью затылок и, наконец позволив себе привычную полуулыбку, покачал головой.

— Вообще-то он примчался сюда быстрее, чем успели закончить твоё обследование, — сказал он, стараясь говорить легко, но голос всё равно выдавал усталость. — Я даже подумал, что он где-то по дороге нарушил половину правил дорожного движения.

— Не половину, — спокойно возразил Майк, открывая дверь, но перед тем, как выйти, всё же посмотрел на Питера. — Максимум треть.

— Вот видишь, — Питер развёл руками и впервые за всё это время улыбнулся уже чуть свободнее. — Даже не отрицает.

— Потом поговорим, — тихо ответил Майк, после чего вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В палате сразу стало непривычно тихо. Я перевела взгляд на Джона и только сейчас заметила, насколько уставшим он выглядел. Под глазами залегли тёмные круги, волосы растрепались так, будто он уже несколько часов без конца запускал в них пальцы, а на рукаве кофты остались едва заметные пятна от кофе. Он поймал мой взгляд, неловко улыбнулся и, подойдя ближе, осторожно поправил сползшее с моего плеча одеяло.

— Не вздумай больше так делать, — тихо сказал он, стараясь улыбнуться, но уголки его губ всё равно предательски дрогнули. — Я тебя, между прочим, еле поймал, а ты вообще не лёгкая.

— Спасибо, — прохрипела я, пытаясь улыбнуться в ответ.

— Не за что, — фыркнул он, качнув головой. — В следующий раз предупреждай заранее, если решишь падать. Я хотя бы успею подготовиться.

Я мысленно усмехнулась. И только теперь заметила, что Питер всё это время продолжал молча смотреть на меня. Не смеялся. Не подкалывал. Просто смотрел. Потом медленно поднялся со стула, подошёл ближе и, сунув руки в карманы толстовки, негромко произнёс:

— Знаешь, Эльза… — он на секунду отвёл взгляд, словно подбирая слова, а потом снова посмотрел мне прямо в глаза, и в этот раз в его голосе не было ни капли привычной насмешки. — Не делай так больше, ладно? Потому что ещё одного такого дня я, кажется, не вывезу.

❄ ❄ ❄ ❄ ❄

Дверь за ними закрылась удивительно тихо, хотя всего несколько минут назад в палате одновременно находились доктор Брукс, Лора, Питер, Джон и Майк, каждый говорил что-то своё, кто-то поправлял мою капельницу, кто-то проверял датчики, кто-то пытался пошутить, чтобы разрядить обстановку, а теперь вокруг вдруг стало так спокойно, что единственным звуком остался ровный писк монитора, который терпеливо отсчитывал удары моего сердца, будто специально напоминая, что после сегодняшнего дня ему больше никто не доверяет.

Я медленно повернула голову к окну и устало выдохнула. На улице уже начинало темнеть. Осень вообще никогда не спрашивает, готов ли человек к её приходу. Она просто однажды приносит холодный ветер, листья под ногами и ранние сумерки, после которых кажется, будто день закончился раньше, чем ты успел хоть что-нибудь сделать.

Осторожно подняла руку, я рассматривая белые круглые датчики, приклеенные к груди, тонкие провода, тянущиеся к переносному монитору, и тяжело вздохнула.

— Ну вот, — пробормотала я, разглядывая всю эту конструкцию так внимательно, словно видела её впервые. — Теперь я официально человек-розетка.

Монитор тут же пискнул чуть быстрее. Я закатила глаза.

— Даже не начинай. Мы оба знаем, что драматизировать в этой палате имею право только я.

Цифры на экране снова изменились.

— Предатель.

Я устало откинулась на подушку и прикрыла глаза, но перед ними почти сразу возникло лицо доктора Брукса. За восемь месяцев я научилась понимать его почти так же хорошо, как собственное сердце, и именно поэтому сегодняшний разговор понравился мне меньше всего, потому что он почти не шутил.

Доктор Брукс вообще редко позволял себе выглядеть обеспокоенным. Обычно он обязательно находил повод съязвить, говорил, что мои анализы снова решили испортить ему настроение, ворчал на Лору за слишком крепкий кофе или называл меня самым упрямым пациентом во всём отделении, но сегодня, когда программатор закончил считывать память моего кардиовертера, он слишком долго молчал, внимательно рассматривая экран, после чего медленно снял очки, устало потёр переносицу и посмотрел на меня тем самым спокойным взглядом, который всегда означал, что дела обстоят намного серьёзнее, чем ему хотелось бы показывать. Я, конечно же, не удержалась. Спросила, неужели прибор наконец признался ему, что на самом деле главная проблема моего сердца — отвратительный характер хозяйки. Лора тогда даже тихо хихикнула. Доктор Брукс — нет. Именно это мне совершенно не понравилось.

Он очень спокойно объяснил, что причиной обморока стало нарушение ритма, которое успел зафиксировать кардиовертер, после чего долго рассказывал про какие-то показатели, эпизоды тахикардии и необходимость круглосуточного наблюдения, а я почти не слушала медицинские термины, потому что куда лучше слов понимала выражение его лица. Он переживал. И пытался сделать так, чтобы этого не заметила я. Не получилось.

Теперь несколько дней мне предстояло жить с этим монитором, который должен был следить за каждым ударом сердца, словно я внезапно разучилась справляться самостоятельно, и доктор Брукс ещё раз, уже почти у самой двери, совершенно серьёзно попросил меня забыть про лестницы, любые нагрузки и мои любимые попытки доказать окружающим, что со мной всё прекрасно. Можно подумать, я специально упала в обморок посреди коридора исключительно ради того, чтобы разнообразить будни всего отделения. Я тихо усмехнулась собственным мыслям, но улыбка почти сразу исчезла.

Перед глазами неожиданно всплыло лицо Майка. Он ведь действительно уехал. Я сама провожала его, слушала, как Джон шутил про восхитительный ужин после обследований, а Питер пытался выяснить, привезёт ли тот что-нибудь вкусное обратно, и даже не думала, что через несколько часов снова увижу его возле своей кровати. Он вернулся. Не потому, что должен был. Потому что испугался. И это почему-то оказалось намного тяжелее самого приступа.

Я никогда не боялась собственных диагнозов так сильно, как боялась увидеть страх в глазах людей, которых любила. Болеть было проще. Проще пить таблетки, соглашаться на бесконечные обследования, терпеть капельницы, делать вид, что ничего особенного не происходит, чем однажды открыть глаза и увидеть, что Питер больше не улыбается, Джон перестал отпускать свои дурацкие комментарии, а Майк, который вообще не умел показывать эмоции, контролировал каждое своё движение. Конечно, я не умру. Ведь иначе, я не рассказала бы вам эту историю. Но мне тогда было жутко страшно за всех этих людей.

Я медленно провела ладонью по одеялу и тяжело выдохнула.

— Молодец, Моррис, — тихо сказала я самой себе, рассматривая потолок. — Просто блестяще. Всегда мечтала собрать вокруг своей кровати столько народу.

Монитор снова тихо пискнул.

— Ой, да хватит, — устало пробормотала я, бросив на него недовольный взгляд. — Можешь не напоминать. Ты сегодня уже сделал всё, чтобы этот день запомнили не только мы с тобой.