Давай научимся жить?

Я замолчала, потому что неожиданно вспомнила Питера. Не его очередную нелепую шутку. Не привычную улыбку. Не очередное «Эльза», сказанное так, что хотелось запустить в него подушкой. Я вспомнила совсем другого Питера. Того, который несколько минут назад стоял возле моей кровати, засунув руки в карманы толстовки, будто не знал, куда их деть, и смотрел на меня так тихо и растерянно, словно действительно боялся, что я больше никогда не открою глаза. Именно этот взгляд никак не выходил у меня из головы. Я сердито натянула одеяло почти до самого подбородка и раздражённо фыркнула.

— Нет, даже не надейся, — пробормотала я, сама не понимая, обращаюсь ли к собственному сердцу или к тому нахальному идиоту с кислородной канюлей. — Мне вполне хватает одного проблемного органа. Второй я заводить точно не собираюсь.

Но, как назло, именно после этих слов уголки моих губ сами собой дрогнули в улыбке. И это раздражало меня ничуть не меньше, чем сегодняшние анализы.

Глава 16

Настоящая поддержка не стирает боль, но делает её не такой одинокой.

Лора долго не хотела отпускать меня одну, и, если честно, я даже не удивлялась, потому что в последние дни она смотрела на меня так, будто я была не пациенткой с дилатационной кардиомиопатией, а маленьким ребёнком, которому нельзя выходить из палаты без сопровождения взрослого.

Сначала она встала прямо перед моей кроватью, скрестив руки на груди и всем своим видом показывая, что обсуждение закрыто ещё до того, как я успею открыть рот, потом несколько раз перевела взгляд на экран переносного монитора, который теперь сопровождал меня буквально везде, словно был моим новым раздражающим соседом по комнате, проверила давление, задала привычные вопросы о головокружении, слабости и боли в груди, а после всего этого тяжело выдохнула и поправила ремень небольшого аппарата, висящего у меня через плечо.

— Десять минут, — строго сказала она, затягивая ремешок чуть удобнее и внимательно следя за тем, чтобы я не попыталась сделать вид, будто прекрасно могу справиться сама. — И только потому, что я знаю тебя достаточно хорошо и понимаю: если я сейчас скажу «нет», ты всё равно дождёшься момента, когда я отвернусь, и попытаешься сбежать без разрешения.

Я медленно закатила глаза, осторожно спуская ноги с кровати и стараясь не показывать, насколько неприятной была эта обычная процедура после нескольких дней почти постоянного лежания.

— Лора, — протянула я, придерживаясь рукой за край матраса, пока она помогала мне подняться, — у меня больное сердце, а не криминальное прошлое. Я не собираюсь выпрыгивать из окна и устраивать побег века.

Она посмотрела на меня с таким выражением лица, будто уже представляла именно такую ситуацию.

— Не уверена, — пробормотала она, поправляя мою кофту и проверяя, чтобы провод монитора не зацепился за одежду. — Иногда мне кажется, что с твоим характером ты вполне способна организовать побег даже из реанимации.

— Если понадобится, организую.

Лора только тяжело вздохнула и покачала головой.

— Вот именно поэтому я и иду рядом.

Я хотела съязвить в ответ, но вместо этого только тихо фыркнула, потому что внутри уже начинала появляться знакомая тяжесть, которая приходила каждый раз, когда моё сердце понимало, что я решила сделать что-то слишком обычное для здорового человека.

Палата Мии соседняя, буквально за стенкой, но каждый шаг давался чуть тяжелее, чем хотелось признавать. Ноги быстро начали напоминать о слабости, сердце билось громче и быстрее обычного, а маленький монитор за плечом время от времени издавал короткий сигнал, заставляя Лору тут же поворачивать голову в мою сторону с таким взглядом, будто она была готова в любой момент схватить меня за руку и вернуть обратно в кровать.

Когда мы наконец дошли до Мии, она остановилась и повернулась ко мне.

— Если почувствуешь хотя бы малейшее головокружение, сразу зовёшь меня, — сказала Лора, загородив дверь одной рукой и внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Хорошо.

— Эмма, я серьёзно.

Я устало посмотрела на неё.

— Лора, хорошо.

Она поджала губы, явно понимая, что спорить со мной бесполезно. Только после этого она наконец кивнула и медленно ушла по коридору, ещё несколько раз оборачиваясь через плечо, будто надеялась увидеть, что я передумала.

Я осторожно толкнула дверь палаты. Внутри было непривычно тихо. Не той спокойной тишиной, которая иногда появлялась вечерами, когда мы все сидели вместе, читали книги или смотрели фильмы, перебрасываясь глупыми комментариями, а другой — тяжёлой и незнакомой, словно сама комната ещё не успела привыкнуть к тому, что недавно произошло.

Мия лежала на кровати. Она была очень бледной после наркоза, лицо казалось слишком маленьким и уставшим, а губы пересохли настолько, что она время от времени машинально проводила по ним языком, даже не замечая этого движения.

Она не услышала, как я вошла. Её взгляд был прикован к одеялу. К той части кровати, где раньше под ним была нога. Я остановилась возле двери на несколько секунд, потому что именно тогда впервые по-настоящему поняла, насколько всё изменилось. Не на словах и не в медицинской карте. В этой комнате и га этой кровати.

Я медленно подошла ближе и осторожно опустилась на стул рядом с ней, стараясь двигаться как можно плавнее, потому что после короткой прогулки сердце всё ещё никак не хотело успокаиваться. Монитор за плечом тихо пискнул. Мия медленно повернула голову. Несколько секунд она просто смотрела на меня, словно пыталась понять, действительно ли я здесь, а потом снова перевела взгляд вниз. На пустое место под простынёй.

— Странно, — тихо сказала она, проводя ладонью по одеялу и едва заметно хмурясь. — Я ведь всё ещё её чувствую.

Доктор Брукс рассказывал нам про фантомные ощущения ещё до операции, объяснял, что мозг не может просто за несколько часов перестроиться и забыть о части тела, которая была с человеком всю жизнь. Но одно дело — услышать это во время обычного разговора с врачом. И совсем другое — сидеть рядом с человеком, который пытается понять собственное тело заново.

Мия немного пошевелила пальцами руки, будто проверяя свои ощущения, а потом тихо нахмурилась.

— Мне кажется, будто пальцы на ноге замёрзли, — она попыталась усмехнуться, но улыбка вышла слишком слабой. — Представляешь?

Я посмотрела на неё и медленно кивнула.

— Представляю.

Хотя на самом деле нет. Я не могла представить. И, наверное, никогда не смогу. Несколько секунд мы просто молчали.

За окном медленно падали жёлтые листья, где-то в коридоре смеялись медсёстры, проехала каталка, кто-то закрыл дверь процедурного кабинета, и больница продолжала жить своим обычным шумным существованием, словно не произошло ничего особенного. Только для одной палаты всё стало иначе.

Мия осторожно подняла руку и коснулась простыни там, где раньше была её нога. Пальцы дрогнули. Она тут же убрала руку, будто испугалась собственного движения. А потом неожиданно тихо спросила:

— Эмм…

Я повернула голову. Она долго молчала, глядя куда-то в сторону окна, и я уже решила, что она передумала говорить.

— Я красивая?

Я открыла рот, но слова не пришли сразу.

Потому что впервые за долгое время я действительно не знала, как ответить правильно. Не потому, что ответ был сложным. А потому, что любые слишком красивые слова могли прозвучать как ложь. Мия заметила моё молчание и грустно улыбнулась.

— Видишь…

Я сразу подняла взгляд.

— Даже не начинай.

Мой голос прозвучал жёстче, чем я хотела, но я не смогла остановиться.

— Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу, когда люди начинают смотреть на меня с жалостью.

Она тихо вздохнула и повернула голову ко мне.

— Я тоже.

— Тогда не ищи её в моих глазах.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, а потом я осторожно накрыла её ладонь своей, чувствуя, какая она холодная.

— Посмотри на меня, — сказала я уже мягче, немного сжав её пальцы.

Мия нехотя подняла взгляд.

— Ты правда думаешь, что стала менее красивой из-за этого? — продолжила я, проводя большим пальцем по её руке, — если бы сегодня утром мне предложили поменяться с тобой местами, я бы не согласилась.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы кто-то прожил хотя бы один день с тем, что каждый день живёт внутри меня, — тихо сказала я, чувствуя, как после этих слов сердце снова начинает ускоряться. — Но и ты должна понимать, что никто не хотел бы оказаться на твоём месте сегодня.

Я глубоко вдохнула и на секунду закрыла глаза, пытаясь успокоить неприятное давление в груди. Монитор снова тихо пискнул. Мия сразу нахмурилась.

— Эмма, — она посмотрела на меня с лёгким раздражением, которое было слишком похоже на моё собственное. — Ты устала.

Я привычно закатила глаза.

— Не льсти себе. Это моё сердце просто решило напомнить всем, что оно тоже участвует в разговоре.

На этот раз Мия действительно рассмеялась. И я поймала себя на мысли, что именно этот маленький звук был первым нормальным моментом за весь день. Потому что иногда мы не можем исправить то, что произошло. Не можем вернуть человеку то, что он потерял. Но можем хотя бы на несколько секунд вернуть ему ощущение, что он всё ещё тот же человек.

Я уже собиралась убрать руку с ладони Мии и подняться со стула, решив, что ей сейчас нужно немного побыть не только со мной, но и с собственными мыслями, когда дверь палаты тихо открылась, впуская внутрь знакомый силуэт

Сначала я даже не повернула голову, потому что в больнице двери открывались и закрывались постоянно, а после нескольких месяцев здесь ты перестаёшь реагировать на каждый звук вокруг, но потом услышала спокойный голос, который невозможно было перепутать ни с чьим другим.

— Надеюсь, я не помешал.

Я посмотрела в сторону двери и едва заметно приподняла бровь. Майк стоял на пороге палаты, держа в руках небольшой букет цветов, который выглядел настолько непривычно в его руках, что я несколько секунд просто молча смотрела на него. Не потому, что цветы были странными. А потому что Майк был последним человеком, от которого я ожидала увидеть что-то настолько очевидное. Мия тоже заметила его, и я сразу увидела, как её выражение лица изменилось. Всего на секунду, но этого было достаточно. Она попыталась сохранить привычное спокойствие, но её щёки предательски порозовели, и я едва удержалась, чтобы не улыбнуться.