Эшфорд

Когда гробы стали опускать в землю, я отвернулась. Я не смогла смотреть. Я смотрела на свои ботинки, на маленькую лужу, в которой плавал жёлтый лист, на ровные ряды надгробий вдалеке, на всё, кроме земли, которую сейчас бросали лопатой.

Харрис стоял рядом и молчал. Это, наверное, было лучшее, что он мог сделать. Молчать и быть рядом.

С другой стороны от меня стояла Кира, моя школьная подруга. Она приехала одной из первых, в чёрном платье, с собранными в неаккуратный пучок рыжими волосами, и за всё время церемонии не сказала мне ни слова. Я была ей за это благодарна.

Когда всё закончилось, ко мне ещё долго подходили люди. Я говорила: «спасибо». К концу я перестала чувствовать своё лицо.

Харрис довёз меня до дома. В машине он молчал почти всю дорогу, только в самом конце сказал:

— Сегодня вам не нужно быть сильной. Просто переживите этот вечер.

Я кивнула. И вышла.

Дом встретил меня знакомой тишиной. Я повесила пальто рядом с папиной курткой и замерла. От неё всё ещё пахло его одеколоном — деревом и чем-то цитрусовым. В толпе я узнала бы этот запах с закрытыми глазами.

Я прошла в гостиную, села на диван и просидела так, наверное, час. Может, два. За окном темнело. В какой-то момент я поняла, что мне нужно решить, что я делаю дальше.

Я не могла здесь жить. Стены, ещё недавно родные, теперь давили на меня.

* * *

На следующее утро я позвонила Харрису.

— Я хочу продать дом, — сказала я без вступления.

Он вздохнул и спросил:

— Вы уверены?

— Да.

— Ребекка, я обязан спросить: вы понимаете, что это решение нельзя будет отменить?

— Понимаю.

— По закону вы вправе распорядиться домом. Но у вас впереди университет. Вы уже подали документы?

— В три места. Ещё в сентябре.

— Дом мог бы стать вашей опорой. Именно поэтому родители оставили его вам.

— Мистер Харрис, я не могу здесь жить. Всё напоминает о них.

В трубке было тихо несколько секунд.

— Хорошо. Я найду риелтора. Продажа займёт несколько недель, возможно месяцев. До тех пор вы можете оставаться в доме.

— Я не останусь, — сказала я. — Я уезжаю. Дом можно будет показывать без меня.

Он помолчал.

— Ребекка. Вы что-то решили насчёт… другого вопроса?

— Я хочу узнать всю правду.

— Будьте осторожны.

— Я знаю. Спасибо.

Я положила трубку и поднялась туда, куда не заходила после аварии, — в спальню родителей.

* * *

Дверь открылась тихо. Кровать была заправлена, на тумбочке лежала мамина недочитанная книга, вся в закладках.

В комнате было светло и пахло бергамотом.

Я открыла мамин шкаф, и меня окутал аромат духов — ваниль и что-то цветочное. На секунду я снова увидела её на кухне: «Ешь, пока тёплое, Бек. И не выдумывай».

Я доставала вещи по одной. Свитера. Платья. Рубашки. Шарф, в котором она была на моём выпускном из средней школы. Жакет, в котором она ходила на собеседования. Кардиган, в котором она читала книги по вечерам.

На чердаке я нашла коробки и стала складывать их вещи. Я не могла оставить их. Мама всегда говорила: «Вещи должны жить, Бек. Хранить — это не любовь, это страх».

К вечеру всё было упаковано. Я позвонила в благотворительный фонд. Женщина ответила тёплым, отрепетированным голосом.

— Мы можем приехать завтра, — сказала она. — Утром удобно?

— Да, — ответила я. — Утром удобно.

Я оставила себе три вещи.

Папину кожаную куртку, мамин наполовину пустой флакон духов и фотографию с пляжа — ту, где я в дурацкой соломенной шляпе, мама смеётся, а папа щурится на солнце.

Всё остальное я сложила.

Утром приехали двое грузчиков и женщина из фонда. Поначалу я смотрела, как они выносят коробки, потом села на ступеньки и слушала только хлопанье двери.

После их отъезда дом стал гулким. В мамином шкафу остались пустые плечики, они тихо звякнули, когда я закрыла дверцу.

Я постояла секунду, прижавшись лбом к деревянной створке.

— Спасибо, — сказала я тихо. — За всё.

И вышла из их комнаты.

* * *

Кира пришла ко мне на следующий день.

Она стояла на пороге с пакетом еды, супом в контейнере и пирогом, который испекла её мама.

Кира Мэддокс была моей лучшей подругой с пятого класса. За одной партой мы быстро прошли путь от «дай ручку» до ночёвок после ссор с родителями. Невысокая, рыжая и веснушчатая, она умела слушать так, что рядом с ней не хотелось притворяться. Мы вместе готовились к экзаменам и собирались поступить в один университет, снять квартиру и начать взрослую жизнь вдвоём.

После больницы я ей так и не позвонила.

Накануне поздно вечером я всё-таки написала:

«Кир. Ты не спишь?»

«Не сплю. Что у тебя?»

«Мне нужно тебе кое-что показать. Не по телефону. Можешь приехать завтра?»

«Конечно. В девять буду у тебя».

— Бек… куда делись все вещи?

— Я их отдала. Я уезжаю.

— Куда? И что ты собираешься делать? — Лицо Киры выражало страх.

Я молча протянула ей письмо.

Кира прочитала письмо дважды.

— Бек, — сказала она тихо. — Бек.

— Я знаю.

— Что ты собираешься делать?

— Хочу поехать к Эшфорду и сначала увидеть его своими глазами. Просто прийти к нему я не могу. Посмотри, кто он.

Я протянула ей телефон с открытой статьёй.

В заголовке Джонатана Эшфорда называли одним из богатейших людей страны.

— Какого чёрта, Бек? Как такое вообще возможно?

— Не знаю. Но хочу понять, почему меня записали мертворождённой, и кто это сделал. Если я приду к воротам и объявлю себя его дочерью, меня даже слушать не станут.

Кира несколько секунд смотрела на экран, потом на меня.

— У маминой сестры агентство домашнего персонала в Калифорнии. Она работает с богатыми семьями. Я не знаю, есть ли у неё выход на Эшфордов, но могу спросить.

— Она согласится помочь?

— Не обещаю. Но я поговорю с ней сегодня. Если есть хоть один шанс, мы его используем.

— Спасибо. Я не знаю, что бы без тебя делала.

— Для начала не делала бы это одна.

Я кивнула.

Кира обняла меня крепко, и я подумала, что если у меня и осталось что-то родное в этом мире, то это её плечо и резкий запах яблочного шампуня, которым она пользовалась с шестнадцати лет.

Кира позвонила тёте в тот же день. Вечером пришло сообщение:

«Она готова с тобой поговорить завтра по видео в одиннадцать утра».

* * *

Ровно в одиннадцать я открыла ноутбук.

Когда соединение установилось, я увидела женщину лет пятидесяти, в строгой блузке цвета слоновой кости, с короткими уложенными светлыми волосами. На ней были очки с тонкой оправой и помада нейтрального оттенка.

— Элейн Харпер, — представилась она. — Кира коротко рассказала о вашей ситуации. Вы ищете работу и хотите попасть именно в дом Эшфордов.

Я кивнула. У меня вспотели ладони.

— Я Ребекка Миллер. Мне восемнадцать. Две с половиной недели назад погибли мои родители. После похорон я нашла письмо и оказалось, что они меня удочерили, причём документы оформили незаконно.

Элейн не моргнула.

— Продолжайте.

— В письме есть имя мужчины, который, скорее всего, мой биологический отец. Джонатан Эшфорд.

Только тогда Элейн моргнула.

— Я хочу попасть в его дом и узнать правду, но, если я просто приду и постучу в ворота, меня не пустят дальше охраны.

Элейн долго молчала.

— Вы понимаете, что моё агентство — не благотворительный фонд?

— Понимаю.

— И что одна ошибка может разрушить репутацию, которую я строила годами?

— Понимаю.

— Если я проведу вас в такой дом, и вы устроите сцену, я потеряю не только этого клиента.

— Я не буду устраивать спектакль.

— А что вы будете делать?

— Работать, — сказала я. — Что бы вы мне ни поручили. И ждать момента.

Она смотрела на меня очень внимательно.

— Месяц назад их экономка искала младшую помощницу в восточное крыло. Временная должность, испытательный срок. Вакансия ещё открыта.

— Это их дом? — переспросила я тихо. — Главный?

— Главная резиденция в Бел-Эйр.

Я кивнула. Сердце заколотилось.

— Тогда всё будет по правилам: проверка, договор и два дня обучения. В доме вы работаете, соблюдаете протокол и не ставите под угрозу моё агентство. Согласны?

— Принимаю.

— Согласование займёт около десяти дней. Я пришлю инструкции. Забронируйте билет только после моего письма.

— Спасибо вам.

— До свидания, Ребекка.

Она отключилась.

* * *

Десять дней слились в один. Я подписала бумаги Харриса, дом выставили на продажу. Последние ночи я провела в маленьком отеле, больше не могла слушать мамины часы на кухне.

В Калифорнии я сразу поехала в офис Элейн. Два дня она учила меня протоколу, а в конце протянула адрес и пожелала удачи.

Я забрала вещи из отеля и вызвала такси. Пока машина ехала через город, страх спорил с нетерпением, и ни один не побеждал.

Дорога заняла больше часа. Сначала тянулась обычная городская трасса — щиты, мотели, заправки, бесконечные офисные коробки. Потом билборды исчезли, деревьев стало больше, а шоссе сузилось до тихой двухполосной дороги между каменными оградами.

Каменные ограды — вот что я запомнила первым. Длинные, ухоженные, непрерывные, словно кто-то однажды решил, что эта земля больше не для всех. Из-за них виднелись только верхушки деревьев.

— Богатые места, — сказал водитель, заметив, как я смотрю в окно. — Дома тут не покупаются, а наследуются.

— Понимаю.

Дорога ушла вверх, потом снова вниз. Деревья стали ещё выше. Я заметила, что мы давно не видели ни одной заправки, ни одного магазина, ни одной светящейся вывески. Только дорога, ограды и тишина за стеклом.

Наконец машина свернула на узкую асфальтовую полосу между двумя высокими каменными столбами. Никакой таблички. Никакого названия. Только номер, выгравированный в камне.

— Приехали, — сказал водитель. — Дальше не пустят. Без разрешения через ворота не проедешь.

Я заплатила, вышла и вытащила чемодан. Машина развернулась и уехала, звук мотора растворился в плотной тишине.

Я осталась одна.

Передо мной возвышались ворота.

Высокие, чёрные, кованые — без вензелей и украшений. В серые каменные столбы по обе стороны были встроены камеры, одна повернулась вслед за мной. Рядом с переговорным устройством блестела небольшая табличка.

ЭШФОРД.

Я посмотрела на фамилию, и у меня перехватило дыхание.

Я стояла перед домом человека, который не знал, что я существую.

Я сделала шаг ближе к решётке и впервые увидела за ней дорогу.

За воротами тянулась широкая аллея, мощённая серым камнем. Старые липы стояли по обе стороны ровными рядами и смыкались кронами над дорогой. В просвете между ними виднелся дом.

Он был огромным.

Центральная часть поднималась на три этажа, два боковых крыла — на два. Светло-серые каменные стены, тёмная шиферная крыша, высокие дымоходы и строгие ряды узких окон. В нескольких комнатах горел свет, чуть смягчая холодный фасад.

К главной двери вёл портик с четырьмя колоннами и широкими ступенями, стёртыми посередине. Тёмное дерево, потускневшая латунь — всё выглядело так, будто пережило несколько поколений.

Перед домом кругом шла подъездная дорога. В центре стоял сухой фонтан, вокруг — безупречно подстриженный газон.

Справа тянулась линия топиариев, слева серое небо отражалось в стекле оранжереи. В глубине виднелась крыша отдельного здания.

На площадке у входа стояли тёмно-зелёный Range Rover, чёрный Bentley и низкая спортивная машина с длинным капотом.

Я опустила руку с кнопки переговорного устройства, которой ещё не коснулась. Просто стояла и смотрела сквозь решётку ворот.

И мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно. Это был не просто дом. Это была крепость, выстроенная поколениями, чтобы внутрь не входил никто чужой.

Я подумала о маме. О том, как она писала это письмо где-то у нас на кухне, представляя, что я сейчас стою тут.

И я подумала о женщине, имя которой было записано на флешке. Эвелин. О той, что умерла, рожая меня в эту самую семью.

Я выдохнула.

Подняла руку.

И нажала кнопку.

Где-то в каменной коробке тихо зашумел сигнал. Потом — короткий щелчок, и приятный женский голос произнёс ровно:

— Резиденция Эшфорд. Слушаю вас.

Я наклонилась к переговорному устройству и заставила себя говорить спокойно.

— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Ребекка Миллер. Я от агентства Харпер. Меня ждут.

Короткая пауза — и сердце успело удариться о рёбра.

— Одну минуту, мисс Миллер. Открываю.

Раздался тихий, тяжёлый щелчок. Ворота дрогнули и медленно, торжественно, без единого скрипа поползли в стороны.

Я взяла ручку чемодана.

И сделала первый шаг внутрь.

Глава 3

Ворота закрылись за моей спиной с тем же тихим щелчком. Я не обернулась. Чемодан катился по аллее, и гравий хрустел под колёсами.

Аллея тянулась на несколько сотен метров. На полпути я остановилась: мне нужно было перевести дыхание.

«Не спеши, — сказала я себе. — Тебя там не ждут. Это ты пришла к ним».

Я глубоко вдохнула, проверила телефон и перевела его в беззвучный режим. Элейн особо предупредила: звонок на территории сочтут дурным тоном. Поправив лёгкую куртку, я пошла дальше.

Вблизи дом казался ещё больше. Фасад был сложен из серого камня десятков оттенков, каждое окно — почти в человеческий рост. Парадная дверь из тёмного дуба оказалась двойной, с тяжёлыми латунными ручками.

Я не успела дойти до ступеней, как одна из створок открылась изнутри.

На пороге стояла невысокая женщина лет пятидесяти. Серебристые волосы были собраны в безупречно гладкий пучок, на белой блузке лежала тонкая нитка жемчуга. Её неподвижная осанка выдавала человека, много лет работавшего там, где нельзя терять лицо.

— Мисс Миллер, — сказала она. — Я Маргарет Хэйворд, старшая экономка резиденции. Прошу.

Я поднялась по ступеням и вошла.

Внутри пахло старым деревом, свежими цветами и воском для полов. Над двусветным холлом висела хрустальная люстра. Слева темнел погашенный камин, справа изгибалась мраморная лестница с тёмными перилами. Картины на стенах усиливали ощущение, что я вошла не в дом, а в музей.

Маргарет молча подождала, пока я приду в себя.

— Сначала несколько правил, — сказала Маргарет.

Я кивнула.

— Отвечайте хозяевам коротко и только по работе. Когда они входят в комнату, остановитесь и ждите дальнейших указаний.

— Поняла.

— Телефон в рабочих зонах запрещён. Никаких фотографий и разговоров о семье — ни за пределами дома, ни с персоналом.

— Поняла.

— Если вас что-то напугает или вы не будете знать, как ответить, идите ко мне. Не пытайтесь разбираться сами. Я служу здесь двадцать три года. Это ясно?

— Да.

— Хорошо. — Она позволила себе короткую профессиональную улыбку. — Оставите вещи, переоденетесь, и я представлю вас семье.

Слова «представлю вас семье» прозвучали в моей голове как удар.

Маргарет повела меня по дому, на ходу называя комнаты. Фарфоровые вазы, картины, книги в кожаных переплётах, серебряные рамки — взгляд цеплялся за вещи, которые здесь считались обычными, а мне казались музейными.

Меня поселили в восточном крыле. В маленькой безупречной комнате были узкая кровать, шкаф, стул и крошечная ванная. Окно выходило в сад. На кровати лежали форма и инструкция в пластиковом конверте.

— Переоденьтесь, — сказала Маргарет. — Без украшений и уберите волосы. У вас есть пятнадцать минут.

— Поняла.

Она вышла, и Я осталась одна.

Я села на край кровати. Сердце колотилось.

Я была здесь.

В доме Джонатана Эшфорда.

Платье оказалось безликим — именно таким, какое делает человека незаметным. Я собрала волосы в низкий хвост.

Из чемодана я достала письмо и распечатанные копии файлов. Сложила их и спрятала в карман платья.

* * *

Через пятнадцать минут Маргарет постучала.

— Готовы?

— Да.

— Идёмте. И ещё одно, мисс Миллер.

— Да?

— Хозяин не разговаривает с младшим персоналом. Не обращайтесь к нему первой — это серьёзное нарушение.

Я кивнула.

Я кивнула, уже зная, что нарушу это правило.

* * *

«Малой» гостиную называли лишь по сравнению с остальным домом. Она была размером с школьную столовую: высокие окна, мраморный камин и морской пейзаж над ним. Я уцепилась за спокойное серое море взглядом, откладывая момент, когда придётся посмотреть на людей.

В гостиной было трое.

Мужчина с фотографий сидел справа от камина. На низком столике перед ним лежали бумаги, тонкие очки и нетронутая чашка чая. Тёмные волосы серебрились у висков. Когда мы вошли, он не поднял глаз.

Это был он. Джонатан Эшфорд.

Я узнала его раньше, чем разглядела. Какая-то часть меня узнала его до того, как мозг сравнил его с фотографиями из интернета.

На светлом диване сидела блондинка в кремовой шёлковой блузке. Гладкая причёска, жемчуг, безупречные руки — ни одна деталь не позволяла угадать её возраст.

Она улыбнулась, едва Маргарет переступила порог, и у меня внутри что-то напряглось.

— Маргарет, — сказала она. Голос был мягкий, бархатный, отточенный. — Это наша новая помощница?

— Да, миссис Эшфорд. Мисс Миллер. Из агентства Харпер, временная позиция в восточном крыле.

— Чудесно. — Она оглядела меня с головы до ног, замечая каждую деталь. — Подойдите ближе, дорогая. Не стесняйтесь.

Я сделала два шага вперёд.

— Меня зовут Селена, это мой муж Джонатан и наша дочь Айви. Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Восемнадцать. — Она улыбнулась шире, и от этой улыбки мне стало холоднее. — Как мило. И вы из…

— Маргарет тебе всё перешлёт, мама, — раздался голос с другого края дивана.

Я повернула голову.

В углу, поджав ноги, сидела девушка примерно моего возраста. Она почти растворялась в обивке. На ней был свободный графитовый лонгслив, и её собственные волосы тоже были тёмными, не как у матери. У неё было миловидное лицо и очень прямой взгляд.

— Айви, — мягко упрекнула Селена. — Я просто знакомлюсь с человеком, который будет работать в нашем доме.

— Ты не знакомишься. Ты допрашиваешь.

— Не драматизируй, дорогая.

Айви снова уткнулась в телефон, но я поймала ещё один быстрый, настороженный взгляд.

Джонатан в кресле наконец поднял глаза.

Он коротко кивнул Маргарет, затем на мгновение посмотрел на меня. Глаза у него были спокойные, серо-зелёные.

Как у меня. У родителей были карие глаза, и в детстве я часто спрашивала, в кого мои. Меня бросило сначала в жар, потом в холод.

Он опустил глаза обратно в свои бумаги, не сказав ни слова.

— Я провожу мисс Миллер обратно, — сказала Маргарет. — Прошу прощения за беспокойство.

— Никакого беспокойства, — пропела Селена. — Добро пожаловать в наш дом, мисс Миллер.

Маргарет коротко наклонила голову и шагнула в сторону двери, ожидая, что я последую.

И вот тут что-то во мне щёлкнуло.

Если я сейчас уйду, то могу неделями ходить по дому незаметной тенью, расставлять цветы и поправлять подушки, пока этот человек будет сидеть за соседней дверью и ничего не знать.

Я не сдвинулась с места.

— Простите. Прежде чем уйти, я должна кое-что сказать.

В комнате стало тихо.

Маргарет повернула ко мне голову очень медленно. На её лице промелькнула паника.

Селена приподняла одну бровь.

Айви опустила телефон.

Джонатан медленно поднял глаза снова. Теперь он смотрел прямо на меня.

— Мисс Миллер, — предупреждающе произнесла Маргарет. — Это не…

— Я знаю. — Я посмотрела только на Джонатана. — Простите, мистер Эшфорд. Я нарушаю все правила, но иначе не могу.

Джонатан не сказал ни слова. Он просто смотрел.

— Что вы хотите сказать? — спросил он наконец.

Голос оказался ниже, чем я ожидала.

Я достала письмо и распечатки, положила их на столик рядом с его очками и нетронутым чаем.

— Я действительно пришла от агентства. Но работа — не главная причина, по которой я здесь.

Селена медленно поставила чашку, которую держала в руке. Она ничего не сказала.

— Три недели назад погибли мои родители. После похорон я нашла письмо. Оказалось, они удочерили меня младенцем.

Я перевела дыхание. Никто в комнате не двигался.

— Восемнадцать лет назад в частной клинике родилась девочка. Её мать, Эвелин Эшфорд, умерла той же ночью, а ребёнка записали мертворождённым. Но девочка выжила. Её тайно передали в приют.

Я заставила себя поднять глаза.

— Эта девочка — я. А имя её отца, указанное в документах, — ваше.

Комната будто перестала дышать.

Джонатан не шевельнулся. Даже не моргнул.

Селена медленно повернула голову к мужу.

— Джонатан… дорогой, это какое-то… — начала Селена.

Он поднял ладонь. Не глядя на неё. Маленький, почти невидимый жест.

Селена замолчала на полуслове, будто он выключил звук.

Я никогда не видела, чтобы один человек останавливал другого одним движением.

Айви сидела неподвижно. Её лицо медленно теряло выражение, а взгляд не отрывался от меня.

Джонатан протянул руку к столику.

Взял конверт, достал письмо и начал читать.

Я не двигалась. В углу тикали напольные часы, и в тишине вдруг щёлкнул их механизм. Собственное дыхание казалось слишком громким.

Маргарет, стоявшая в полушаге за моей спиной, тоже не двигалась.

Джонатан читал долго.

Закончив письмо, он аккуратно вернул его в конверт. Затем просмотрел распечатки. На записи из клиники задержался дольше.

Затем поднял глаза.

Тогда я наконец увидела его потрясение.

Лицо осталось почти неподвижным, но взгляд изменился. Словно внутри человека, привыкшего всё контролировать, рухнула опорная стена.

Он смотрел на меня.

— Сколько вам лет? — спросил он.

Голос звучал ровно, но стал чуть ниже.

— Восемнадцать.

— В каком месяце вы родились?

— В июле. Двадцатого.

Селена едва слышно ахнула. Я не повернулась.

Джонатан на секунду закрыл глаза.

— Тогда мне сказали, что ребёнок не выжил, — произнёс он, будто не мне, а самому себе. — А моя жена умерла у меня на руках.

В горле у меня что-то сжалось.

— Я поверил. И верил восемнадцать лет.

Он наконец посмотрел на Селену.

— Селена, — сказал он. — Оставь нас.

— Джонатан, дорогой, давай мы все вместе…

— Селена. Оставь нас.

Голос у него не повысился и не дрогнул.

Она поднялась медленно и изящно, разгладила блузку и улыбнулась так, что по спине прошёл холодок.

— Какая необычная история. Уверена, мы во всём разберёмся.

И вышла, не оглядываясь.

Айви осталась.

Джонатан посмотрел на неё.

— Айви, — сказал он, — пожалуйста, ты тоже.

— Папа.

От слова «папа» внутри всё перевернулось. Я знала из документов: Айви не была его родной дочерью. Но для неё он был отцом. Почему-то это задело сильнее, чем я ожидала.

— Айви, — повторил он. — Я попрошу тебя ещё раз.

Айви прошла мимо, не взглянув на меня. Уже у двери сбилась с шага и на мгновение обернулась.

Маргарет тоже вышла.

Джонатан указал на кресло напротив.

— Мисс Миллер. Садитесь.

Я села.

И только теперь мне стало по-настоящему страшно.

* * *

Он молчал, пытаясь уложить услышанное в голове.

— Я задам вам несколько вопросов, — сказал он наконец. — Вы согласны?

— Согласна.

— Кто оформил ваше удочерение?

Я назвала имена, даты и штат.

— У вас сохранились оригиналы документов?

— Большая часть в банковской ячейке у моего адвоката. Здесь, со мной, копии.

— У вас есть адвокат?

— Да. Дэниел Харрис. Он был адвокатом моих приёмных родителей.

Что-то в лице Джонатана дрогнуло.

— Я знаю Дэниела Харриса.

— Кто ещё знает, что вы здесь сегодня?

— Адвокат, моя подруга и её тётя — хозяйка агентства Харпер. Больше никто.

— Журналисты?

— Нет.

— Социальные сети?

— Нет.

Он коротко кивнул.

— И последний вопрос. — Он помедлил. — Чего вы хотите?

— Правды. Если документы ошибаются, я уйду и больше не потревожу вашу семью.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— Тогда сделаем ДНК-тест. Сегодня. Я вызову врача.

— Я согласна.

— До результата вы останетесь здесь как гостья. Без прессы и без разговоров об этом с моей семьёй. Согласны?

— Согласна.

— Я ничего вам не обещаю, мисс Миллер.

— Понимаю.

— Хорошо.

Он позвал Маргарет. — Переселите мисс Миллер в гостевую комнату восточного крыла. И срочно вызовите врача для анализа.

— Будет сделано, мистер Эшфорд.

Он снова посмотрел на меня.

— Если вы говорите правду… я не знаю, как просить у вас прощения.

Он встал. Подошёл к камину. Постоял спиной ко мне.