Эшфорд

Ирина Убариева

Эшфорд

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 1

Свет ударил в глаза, и веки сжались сами. Я не понимала, где нахожусь. Мысли не складывались, грудь сдавливало, и каждый вдох отдавался ноющей болью где-то под рёбрами. Пахло стерильным и резким. Рядом что-то ровно щёлкало, отсчитывая секунды.

Я попробовала пошевелить рукой. В локтевом сгибе тут же потянуло тупой болью. Губы были сухими, язык тяжёлым. Я сглотнула, и от этого движения внутри всё неприятно дрогнуло.

Палата была светлой, но свет не грел. Он лежал ровным тонким слоем на белых стенах, на металлической стойке капельницы, на занавеске, которую едва шевелило вентиляцией. В окне, наполовину закрытом жалюзи, темнело.

Я не помнила, как сюда попала. Последнее, что осталось: шум дороги, влажный асфальт, свет фар, мамин голос, обрывок отцовского смеха. Потом удар. Потом ничего.

Я попыталась приподняться — и палата поплыла. К горлу подступила тошнота. Я вдохнула глубже, пережидая, и услышала, как приоткрылась дверь.

Вошла медсестра, лет сорока, в тёмно-синей форме, с аккуратно собранными волосами.

— О, вы очнулись, — сказала она негромко. Голос у неё был спокойный, будничный. — Это хорошая новость. Как себя чувствуете?

Я посмотрела на неё и открыла рот, но голоса не было. Сглотнула ещё раз. Горло скребло, как наждаком.

— Воды… — выдохнула я.

Она кивнула, налила из графина в бумажный стакан и поднесла к моим губам. Я сделала глоток, потом второй. Холодная вода прошла вниз и на секунду прояснила голову.

— Меня зовут Ким, — сказала медсестра, поправляя подушку. — Вы в больнице Святой Марты. Лёгкое сотрясение, ушибы, несколько швов. Жизни ничего не угрожает. Понимаете меня?

Я кивнула. Слова доносились как из соседней комнаты.

— Где… — Голос опять подвёл. — Где мама? Папа?

Ким проверяла капельницу и не сразу подняла глаза. А когда подняла, в них мелькнуло что-то, от чего мне стало холодно.

— Сейчас подойдёт врач, — мягко сказала она. — Он всё объяснит. Я только сниму показатели и позову его.

Простыня под ладонями холодела.

— Просто скажите. — Собственный голос прозвучал неестественно ровно. — Они здесь? Они…

Она вдохнула, будто собиралась ответить. Вместо этого накрыла мою руку тёплой ладонью.

— Врач сейчас придёт.

Меня это не успокоило. Если бы с мамой и папой всё было хорошо, мне сказали бы сразу. Такое говорят сразу.

Я хотела спросить ещё, но в горле встал ком.

Ким вышла, оставив дверь приоткрытой. В коридоре шаркали шаги, кто-то приглушённо переговаривался, проехала тележка.

Я смотрела в потолок и собирала память по кускам. Мне казалось, надо вспомнить что-то важное, но мысли проскальзывали мимо.

Минут через десять вошёл врач — высокий, в белом халате, с усталым лицом. На бейдже значилось: «Доктор Ричардс». Он сначала посмотрел на монитор и только потом на меня.

— Ребекка Миллер?

— Да.

— Я доктор Ричардс. Вы попали к нам после аварии. Состояние стабильное, но до завтра мы оставим вас под наблюдением. — Он замолчал, и дышать стало трудно. — Ребекка, я должен вам сообщить…

Желудок сжался, сердце тяжело ударило о рёбра.

— Они… — выдавила я и не смогла договорить.

Он придвинул стул и сел рядом с кроватью.

— Мне очень жаль. — Он говорил тихо и не прятал глаз. — Ваши родители погибли на месте.

Я смотрела на его губы и не понимала слов. Он как будто говорил на языке, которого я никогда не слышала.

Воздух застрял в горле. На секунду мне почудилось, что сейчас из-за двери выйдут люди с камерами и объявят, что это чудовищный розыгрыш. Со мной такого произойти не могло.

— Нет, — сказала я почти деловито. — Нет, вы ошиблись.

Он не стал спорить. Вот это напугало сильнее всего.

— Ребекка, у вас есть кому позвонить? Родственники, друзья. Кто-нибудь может к вам приехать?

В детстве я часто спрашивала про родню. Мне хотелось шумных семейных праздников, как у друзей. Родители переглядывались и отвечали одно и то же: «Мы давно с ними не общаемся, милая. Так будет лучше». Со временем я перестала спрашивать. Теперь внутри отчётливо прозвучало то, чего я боялась: я осталась одна.

— Я… — начала я и замолчала.

— Вам сейчас нужна поддержка, — осторожно продолжил он. — Мы можем пригласить психолога. Или связаться с человеком, которому вы доверяете.

Я машинально кивала — так было проще, чем думать. Его слова пролетали мимо.

— Можно… — сказала я наконец. — Можно мне домой?

Он чуть приподнял брови.

— Сегодня нет. Вы теряли сознание, у вас сотрясение, нам нужно убедиться, что нет осложнений. — Он помолчал. — Но я вас понимаю. Завтра, если всё будет стабильно, обсудим выписку.

Он встал.

— Я попрошу медсестру заглядывать. Если станет хуже или просто понадобится кто-то рядом — нажмите кнопку.

Я закрыла глаза. Он тихо вышел.

Я осталась одна с белым потолком и прибором, который продолжал отсчитывать секунды. Слёзы так и не пришли.

Ким вернулась через минуту, снова сняла показатели, поправила одеяло.

— Хотите, посижу с вами немного?

Мне на секунду захотелось вцепиться в её руку, как в поручень. Вместо этого я покачала головой.

— Спасибо. Я просто хочу тишины.

Она кивнула и ушла.

Не знаю, сколько прошло времени. Я лежала и смотрела в окно. Иногда кто-то заходил, проверял приборы, спрашивал, не тошнит ли меня и не кружится ли голова. Я отвечала, что нет.

Когда я снова открыла глаза, за окном было солнце. В коридоре послышались шаги, и вошёл доктор Ричардс.

— Доброе утро, Ребекка. Как спали?

— Голова болит. Терпимо.

Он осмотрел швы, посветил мне в глаза фонариком и убрал его в карман.

— Первые дни возможны головная боль, слабость, раздражительность. Станет хуже — сразу звоните. А так я готов вас выписать.

Ким принесла мои вещи и помогла подняться.

Одежда была грязной и мятой. Я натянула её, стараясь не смотреть на бурые пятна на рукаве. Хотелось одного — добраться домой и смыть с себя больничный запах.

У выхода висело большое зеркало в металлической раме. Я увидела себя впервые после аварии и остановилась так резко, что человек за спиной чуть в меня не врезался.

Из зеркала смотрела чужая девушка. Лицо вытянулось, губы потрескались, под глазами залегли тёмные круги. Во взгляде не осталось ничего от той, которую я помнила.

На улице в лёгкие ударил холодный влажный воздух. Я поёжилась и запахнула свитер плотнее. Тёплые сентябрьские дни кончились, начиналась промозглая осень.

— Ребекка?

У бордюра стояла полицейская машина, рядом — высокий, чуть сутулый мужчина в форме.

— Идите сюда. Я отвезу вас домой.

Я подошла, почти не чувствуя ног.

— Майкл Ривз, — представился он. — Сержант патрульной службы. Из больницы попросили вас подвезти.

— Спасибо. — Я забралась на заднее сиденье.

Он помедлил, подбирая слова, и не нашёл ничего лучше:

— Соболезную. Мне правда очень жаль.

Всю дорогу я смотрела на улицы, по которым раньше ездила с родителями. Люди шли по тротуарам, спешили на работу, стояли в очереди, сидели в кафе. Мир не остановился.

Когда мы подъехали, ноги снова ослабели. Я поблагодарила Ривза и пошла к двери. Дом выглядел брошенным. Ключ повернулся в замке с трудом.

В прихожей всё было на своих местах. Папина куртка на крючке. Мамины туфли ровно у стены. На тумбочке — запасные ключи от машины, которой больше не было.

Я прошла в гостиную. На диване лежал мамин плед, рядом планшет, на котором отец вечно во что-то играл. На столике осталась чашка с подсохшим чайным кругом. В доме по-прежнему пахло ванилью: мама расставила аромалампы во всех комнатах.

Я села на край велюрового дивана и огляделась. Телевизор был выключен. Часы на стене тикали оглушительно.

Я не плакала. Дошла до кухни, открыла холодильник и увидела контейнеры с едой, которую готовила мама. К горлу подступила тошнота, и я захлопнула дверцу.

На стене висел календарь с мамиными пометками: «оплатить счёт», «забрать костюм из химчистки», «Ребекка — собеседование в университет». Меня затрясло. Все их планы, мечты, вечерние разговоры на кухне оборвались в одну секунду, а календарь висел и ничего об этом не знал.

Я поднялась к себе. В комнате всё осталось как было: учебники, тетради, аккуратно сложенная одежда. На комоде стояла фотография с прошлогодней поездки в Калифорнию — мы втроём на пляже, щуримся от солнца и верим, что так будет всегда.

У шкафа я машинально посмотрела в зеркало на дверце и остановилась, как будто ждала, что отражение сейчас станет привычным. Глаза оставались сухими и чужими. Я коснулась повязки на виске — и меня вдруг накрыло злостью. Стиснув зубы, я её сорвала.

«Так-то лучше», — подумала я.

Достала чистую одежду и пошла в ванную. Горячая вода била по плечам и смывала запах больницы. Больше ничего она не смывала.

Потом я спустилась в гостиную. Дом опять встретил меня тишиной. Раздался короткий электронный сигнал. Я вздрогнула. Через несколько секунд он повторился.

Автоответчик. Старый домашний телефон стоял на тумбочке у дивана. Я сто раз уговаривала родителей выбросить эту рухлядь, но они только смеялись: им нравились вещи с историей. На панели мигал красный огонёк нового сообщения.

Я нажала кнопку. Сердце ударило так, что стало больно.

Щелчок, шорох, потом мужской голос — деловой, чуть напряжённый.

— Мисс Миллер, это Дэниел Харрис. Я адвокат, представляю интересы вашей семьи. Примите мои соболезнования. Нам необходимо встретиться, есть документы, которые требуют вашего присутствия. Перезвоните, когда сможете, номер сохранится в определителе. Ребекка… мне правда очень жаль.

Автоответчик щёлкнул и замолчал.

И тогда оцепенение лопнуло.

До этой минуты всё происходило не со мной. Но чужой голос вошёл в наш дом. В гостиную, где мама с папой смотрели фильмы, смеялись и спорили о ерунде.

Ноги перестали держать, и я села на пол рядом с тумбочкой. В горле поднялся ком. Слёзы хлынули сразу и горячо — всё, что я удерживала со вчерашнего дня, наконец вырвалось наружу.

Я плакала долго, пока от боли не осталась одна усталость.

Когда я подняла голову, дом был всё такой же пустой. Изменилась только я.

Я вытерла лицо рукавом и встала, держась за тумбочку. Кто такой Дэниел Харрис? Почему родители ни разу его не упоминали — они ведь, как мне казалось, рассказывали мне всё?

Я набрала номер из определителя. Пальцы дрожали.

Гудок. Ещё один.

— Офис мистера Харриса.

— Это Ребекка Миллер. Мне… мне оставили сообщение. — Голос сорвался, но я заставила себя договорить.

— Мисс Миллер, да. Секунду, соединяю.

Пауза. Музыка ожидания, какая-то безнадёжно бодрая.

Потом тот же мужской голос, только живой.

— Ребекка, спасибо, что перезвонили. Как вы?

Вопрос показался почти неприличным, но пустой вежливости в нём не было.

— Я дома. Только что вернулась.

— По телефону я это обсуждать не стану. Нужно встретиться, желательно сегодня. Есть документы и несколько срочных вопросов. Могу прислать за вами машину.

— Сегодня? — переспросила я.

— Если сможете. Я подожду. А если тяжело ехать — скажите, водитель приедет к дому.

— Я доберусь сама.

— Хорошо. Записывайте: центр Сент-Пола, Wells Fargo Place, вход с Седьмой улицы.

Он продиктовал этаж и название офиса и добавил:

— На ресепшене назовёте фамилию. Если заблудитесь — звоните.

— Ладно, — тихо сказала я.

— И ещё, Ребекка. Не оставайтесь сегодня одна.

— Я скоро буду.

Я положила трубку, и в доме опять стало тихо.

Наверху я умылась. В зеркале отразились красные веки, бледная кожа, дрожащие губы. Ссадина под сорванной повязкой пульсировала.

— Дыши, — шепнула я отражению. — Просто дыши.

Центр Сент-Пола. Стеклянные башни, шум, вечная возня с парковкой — родители терпеть этого не могли. Они выбрали пригород ради тишины и безопасности и выбирались в город только после долгих уговоров. Я смотрела на себя в зеркало и впервые думала: что, чёрт возьми, они от меня скрывали?

Я натянула джинсы, тёплый свитер, куртку. Замок на входной двери щёлкнул за спиной слишком громко.

Ехать я решила на такси. В машине было тепло, водитель молчал, радио не работало. За окном тянулись знакомые дома и деревья, магазин, где мама покупала хлеб, поворот, на котором папа каждый раз ругался на дорожный знак.

У Wells Fargo Place меня встретил холодный ветер. В вестибюле пахло кофе, и людской гул мешал собраться с мыслями.

Лифт пошёл вверх. Десятый этаж, двадцатый, тридцатый. На тридцать пятом заложило уши.

За дверями открылся офис, в котором не было ни одной лишней детали: тёмный камень, стеклянные перегородки, тёплое дерево стойки. На металлической табличке было выгравировано: «Harris & Co. Legal Services».

— Здравствуйте. Я Ребекка Миллер. Мистер Харрис меня ждёт.

Женщина в строгом костюме, с идеально уложенными волосами, подняла глаза и вежливо улыбнулась.

— Да, мисс Миллер. Проходите, я вас провожу.

Она вышла из-за стойки и повела меня вглубь. С одной стороны тянулись стеклянные кабинеты, с другой — высокие двери с минималистичными табличками. Я шла следом, и неизвестность давила на грудь.

У двери в конце коридора секретарь остановилась, легко постучала и приоткрыла её.

— Мистер Харрис, мисс Миллер пришла.

— Спасибо. Попросите её войти.

Секретарь отступила, пропуская меня.

Харрису было около сорока пяти. Тёмный костюм сидел безупречно, в тёмно-русых волосах у висков серебрилась седина. Светлые, почти серо-голубые глаза смотрели внимательно, но не давили.

Он поднялся навстречу, пожал мне руку и указал на кожаное кресло.

— Ребекка, садитесь. Чай, кофе? Или воды?

Я села на самый край, будто боялась занять слишком много места.

— Воды, пожалуйста, — хрипло ответила я.

Он налил, поставил стакан передо мной и сел напротив. На столе лежала папка с моей фамилией.

— Ещё раз примите мои соболезнования. Я знал ваших родителей почти десять лет, вёл их личные дела. Они были достойными людьми.

Я вскинула глаза. Мне казалось, я знаю всех их знакомых. Фамилия Харрис дома не звучала ни разу.

Он это заметил.

— Понимаю, вопросов много. На часть я отвечу сегодня. Но сначала нужно закрыть срочное: похороны, документы, счета. Я постараюсь снять с вас всё, что можно.

Он открыл папку и вынул несколько листов.

— Родители заранее позаботились о вашей защите. Оставили распоряжения и составили завещание.

Последнее слово ударило неожиданно больно. Харрис это увидел и замолчал.

— Простите.

Я сжала пальцы, чтобы не дрожали.

— Продолжайте. — Я набрала побольше воздуха. — Продолжайте, пожалуйста.

— Дом полностью переходит вам.

Я смотрела на строки, но буквы расплывались. Я заставила себя поднять голову.

— Мне нужно что-то подписать?

— Сегодня — только доверенность на срочные формальности. Наследство оформим позже, я подготовлю бумаги и объясню каждую.

Он подвинул следующий лист.

— Есть страховка на автомобиль и два полиса страхования жизни. Вы указаны единственным получателем. После проверки страховая перечислит четыреста пятьдесят тысяч долларов.

Я сглотнула. Сумма звучала нереально. Когда они успели всё это устроить? И почему я ничего не знала?

— Сколько это займёт? — спросила я и тут же устыдилась вопроса.

— Обычно две-четыре недели. Я прослежу, чтобы не затягивали.

Он протянул мне ещё один документ.

— И образовательный вклад. Он покроет университет и сопутствующие расходы.

Я опустила взгляд на листы.

— Они всё это подготовили заранее?

— Да. — Он кивнул. — Они очень о вас беспокоились.

Он дал мне несколько секунд и вернулся к бумагам.

— В ближайшие двое суток полиция должна закрыть формальности по аварии. Параллельно нужно организовать похороны.

Он положил передо мной лист и подвинул ручку.

— Эта доверенность позволит мне представлять ваши интересы. Прочитайте. Что непонятно — спрашивайте.

Строки были пугающе ровными. Я прочла лист дважды и почти ничего не удержала в голове. Харрис ждал и не торопил.

Я взяла ручку и расписалась.

— Хорошо. — Он забрал лист. — Остальным займусь я.

Я слушала, но мысли уплывали. Я ловила себя на том, что разглядываю его руки, угол папки, пятно света на столе.

— И ещё кое-что. — В его голосе появилась осторожность.

Он достал тонкий конверт с надписью «Ребекке» и маленькую чёрную флешку.

— Ваша мама оставила это вам. Письмо и файлы. Просила передать только лично.

Сердце болезненно дёрнулось. Обычный конверт вдруг стал дверью, за которой ждала ещё одна жизнь.

Я взяла конверт и флешку. Пальцы дрожали.

— На сегодня хватит, — сказал Харрис, дав мне прийти в себя. — Машина отвезёт вас домой. Завтра я позвоню и сообщу, где пройдут похороны.

Я поднялась, держась за подлокотник.

— Спасибо.

— Понадобится что-нибудь — звоните. В любое время.

Он проводил меня до двери. Секретарь сказала, что машина ждёт у входа. Прижав конверт и флешку к груди, я пошла к лифту.

У тротуара стоял безупречно чистый чёрный Mercedes-Benz S-Class. Водитель в строгом пальто вышел мне навстречу.

— Мисс Миллер?

— Да. — Я прижала конверт и флешку к груди крепче, будто их могли отнять.

— Я Оливер. Отвезу вас домой.

Он открыл заднюю дверь. В салоне пахло кожей. Дверь мягко закрылась, шум улицы остался снаружи, машина плавно тронулась.

Я смотрела в окно. Центр уходил назад, здания становились ниже, улицы шире, шум тише. Возвращался знакомый пригород.

Оливер вышел первым и открыл мне дверь. Я поблагодарила его и пошла к дому.

Внутри опять была пустота.

Я поднялась к себе, села на кровать и обхватила колени.

— Мам… Пап…

Никто не ответил. Только тишина.

Конверт я держала долго, не решаясь открыть. Потом провела пальцем по краю и осторожно подняла клапан.

Достала письмо, прижала его к груди и закрыла глаза, собираясь с силами.

Глава 2

«Моя дорогая Ребекка. Если ты читаешь это письмо, значит нас с папой уже нет рядом.

Прости, что узнаёшь правду так. Мы собирались рассказать тебе сами, но всё откладывали. Ты стала нашей дочерью, когда была совсем маленькой.

Для нас ты всегда была и останешься родной. Ни одно слово дальше этого не изменит.

Сначала мы решили поговорить, когда ты подрастёшь. Потом — когда закончишь школу. Потом — когда поступишь в университет. На самом деле мы просто боялись, что вдруг правда отнимет тебя у нас?

Очень давно мы жили в Калифорнии, и я работала в приюте. Мы с папой не могли иметь детей и когда привезли тебя, я полюбила тебя сразу.

Документы оформили слишком быстро и не совсем законно. Директор велел никому не рассказывать, забрать тебя и уехать из города. Нам следовало задать вопросы. Но мы так хотели стать твоими родителями, что послушались.

Несколько лет мы ничего не искали. Мы были счастливы, что ты была нашей.

Потом в бумагах обнаружились несостыковки. Мы запрашивали архивы, но записи исчезли.

Нам говорили, что биологические родители отказались от тебя. Однако подписанного отказа мы так и не нашли.

Тогда мы обратились к Дэниелу Харрису. Он много лет помогал нам искать ответы. Ему можно доверять.

Всё, что нам удалось собрать, записано на флешке. Дэниел должен был передать её тебе вместе с этим письмом.

След ведёт к человеку по имени Джонатан Эшфорд.

Сначала эта фамилия ничего нам не говорила. Чем больше мы узнавали, тем страшнее становилось.

В архиве клиники сохранилась запись, в ту ночь родилась девочка с такими же данными, как у тебя. Её записали мертворождённой.

Мать девочки звали Эвелин. Она умерла той же ночью.

Мне больно писать это, но ты должна знать, что Эвелин, вероятно, была твоей биологической матерью. И есть причины сомневаться, что её смерть была случайной.

Мы не дошли до конца. Каждый след обрывался так, словно кто-то заранее позаботился, чтобы его не нашли.

Я знаю тебя. Ты не сможешь оставить всё как есть. Поэтому прошу только об одном — будь осторожна.

Мы любим тебя больше жизни. Прости нас за молчание. Надеюсь, ты найдёшь правду и однажды сумеешь простить нас.

Мама».

Я опустила письмо на покрывало так осторожно, будто оно могло рассыпаться от резкого движения. Руки дрожали.

Голова закружилась. Комната вокруг стала чужой.

Восемнадцать лет я была Ребеккой Миллер, дочерью Мелани и Дэвида. Я искала в себе их черты, повторяла их шутки, переняла привычку хмуриться, когда думала.

Их любовь была правдой. Но кровь — нет. И они знали.

Я вставила флешку в ноутбук.

На ней было много папок. «Документы», «Клиника», «Эшфорд», «Контакты», «Харрис», «Сводка». Я нажала «Сводку».

В «Сводке» лежал сухой, обрывистый текст — папин: даты, имена, стрелки. И снова, на каждой странице, Джонатан Эшфорд.

Я открыла браузер.

Сначала появились фотографии. Мужчина в безупречном костюме, тёмные волосы с проседью, сдержанная улыбка. Деловые саммиты, совет директоров, благотворительные вечера. Имя Эшфорда встречалось везде, где были власть и деньги.

Я смотрела на незнакомого мужчину из другого мира. Если мамины догадки верны, он восемнадцать лет считал меня мёртвой.

Я закрыла ноутбук. И ещё долго сидела в темноте.

* * *

Утром я позвонила Харрису. Голос у меня сел за ночь, но я заставила его звучать ровно.

— Я прочитала письмо.

Несколько секунд он молчал.

— Ребекка… мне жаль, что вы узнали об этом так.

— Это правда?

— Да.

— Вы знали.

— Знал.

Я слышала в трубке его дыхание.

— Похороны послезавтра, — сказал он тише. — Я пришлю адрес. Если хотите, я заеду за вами.

— Я доеду сама.

— Хорошо. Но если передумаете…

— Я не передумаю, мистер Харрис.

Я положила трубку и заплакала.

* * *

В день похорон с утра моросил холодный дождь.

Я долго стояла перед зеркалом. Чёрное пальто, подаренное мамой на Рождество, прежде никогда не казалось таким траурным.

Из зеркала на меня смотрела чужая девушка.

Тёмно-каштановые волосы безжизненно лежали на плечах. Кожа побледнела, под серо-зелёными глазами залегли тени, потрескавшиеся губы сжались в тонкую линию.

Я всегда была невысокой и стройной, но в чёрном пальто казалась совсем маленькой.

Я попробовала собрать волосы в низкий хвост, но резинка соскользнула, и я в итоге оставила их распущенными. Мама всегда говорила, что мне идут распущенные волосы.

Кладбище было за городом. Я ехала туда в такси и смотрела в окно на голые ветки, на лужи, на чьи-то ботинки, идущие по тротуару, и пыталась не думать о том, что сейчас увижу.

Харрис ждал у входа. Он был в тёмном пальто и без зонта, хотя дождь моросил. Увидев меня, он сделал шаг навстречу.

— Мисс Миллер, пойдёмте, — сказал он. — Все уже там.

Людей было больше, чем я думала. Соседи. Папины коллеги, которых я смутно помнила по корпоративам. Мамины подруги по книжному клубу. Две женщины из родительского комитета, чьи имена я никогда не запоминала. Учитель из старшей школы, который вёл у меня биологию в десятом классе и почему-то приехал. Знакомые лица из булочной, из аптеки, с парковки у супермаркета.

Я не плакала, пока шла к гробам. Под ногами хрустел мокрый гравий, ветер шевелил хвою на венках. Одинаковые гробы были сделаны из тёмного полированного дерева. Вокруг теснились белые букеты. Папа терпеть не мог срезанные цветы и всегда говорил: «Лучше подарите живые, в горшке».

Я подошла к маминому гробу первой и положила ладонь на крышку. Дерево было холодным от дождя.

— Прости, — прошептала я. — Я не злюсь. Я просто не знаю, что с этим делать.

Священник говорил что-то о вере, о покое, о том, что любовь сильнее. Я слушала и не слышала. Слова падали мимо, как капли с веток. Я смотрела на серое небо и подумала: они сейчас где-то здесь? Или они исчезли навсегда?

Кто-то взял меня за руку. Это была Линда, мамина подруга. У неё были красные глаза и платок, скомканный в кулаке.

— Девочка моя, — сказала она. — Если тебе что-то нужно, ты звони. Слышишь?

Я кивала всем: тем, кто просил крепиться, и тем, кто повторял, какими чудесными людьми были мои родители. Я знала, как сильно они меня любили. Они молчали столько лет, чтобы я могла спокойно вырасти. От этой мысли горло сжималось так, что я боялась открыть рот.