Полная версия
Она больше не стояла в гостиной, окружённая подругами. Она была там. В темнице.
Низкий потолок давил, камни были покрыты зелёным налётом, а воздух казался густым, как студень. На стене перед ней металась тень — размытая, бесформенная, похожая на рваное облако дыма. Но постепенно она начала трансформироваться, обретать очертания. Это была женщина. Женщина, похожая на неё саму до дрожи, но старше, измученная, с лицом, на котором годы оставили глубокие борозды. Она полулежала на грязном каменном полу, прислонившись спиной к стене. Рваное платье открывало синяки на бледной коже, на губах запеклась кровь, а в глазах горела упрямая, непокорная искра.
Женщина медленно подняла глаза — и её взгляд пронзил Даниэлу насквозь, будто она смотрела не на девушку, а прямо в её душу, в самую суть её крови. Она открыла рот и начала читать какое-то воззвание. Слова давались ей с трудом, царапали горло до хрипа, но она не останавливалась, словно от этих слов зависело всё:
«Sângepentrusânge. Pământpentrupământ. Umbrapentruumbra…» (Кровь за кровь. Земля за землю. Тень за тенью…)
Даниэла почувствовала холод каменного пола сквозь тонкое тряпьё, в которое была одета женщина. Почувствовала вкус собственной крови во рту от прокушенной губы. Эхо этого хриплого шёпота зазвучало прямо у неё в ушах, перекрывая все остальные звуки:
«…Eu vin. Eu chem. Eurămân. Fie ca pământulsămăînghită… sausămănască!» (Яиду. Я зову. Я остаюсь. Пусть земля меня поглотит… и возродит!)
Видение оборвалось так же резко, как и началось. Даниэла отшатнулась назад, роняя ложку с застывшим воском на пол. Металл глухо звякнул, и этот звук вернул её в гостиную, к свету, к теплу, к лицам подруг.
— Что с тобой? — встревоженно спросила Магдалена, бросаясь к ней и подхватывая под локоть. — Испугалась? Воск принял страшную форму?
— Просто… закружилась голова, — прошептала Даниэла, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, которое, казалось, хотело вырваться из груди. Голос звучал чужим, далёким, будто принадлежал кому-то другому.
— Ну, бывает, — усмехнулась Юстина, склоняясь над миской с водой и разглядывая застывшую фигуру. — Наверное, воск застыл в виде черепа. Вот и напугалась. А я вот вижу тут явное сердце! Значит, любовь!
Подруги уже забыли о ней, вернувшись к своим фигурам из воска и бурному обсуждению будущего. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался разглядеть в бесформенных каплях знаки судьбы. Никто не заметил, как Даниэла украдкой ощупала шею под высоким воротником платья. Там, на коже, проступал синяк странной формы — полумесяц, оплетённый тонкими линиями, похожими на корни старого дерева, будто кто-то сжал её горло невидимой рукой.
Она посмотрела на свои руки. На кончиках пальцев застыли капли воска — тёмные и глянцевые в свете свечей. Они были похожи на капли крови, застывшие в холодном воздухе.
«Это просто игра», — снова сказала она себе. Но сердце почему-то отказывалось в это верить. Оно билось тяжело, глухо, в такт тому самому стуку капель о камень, который всё ещё звучал у неё в ушах.
Бабушка, видя, как с каждым годом внучка всё больше отдаляется от мира живых, погружаясь в мир теней и древних легенд, приняла непростое решение. Если кровь зовёт на юг, значит, нужно ехать на юг. Но, конечно, не одной.
Согласно строгому этикету того времени, путешествие незамужней девушки должно было быть максимально безопасным и скучным. Так Даниэла в сопровождении строгой гувернантки (мисс Хиггинс, чопорной англичанки, которая считала все местные легенды «варварскими сказками»), двух угрюмых камердинеров и целого каравана с багажом отправилась в Валахию.
Целью визита были дальние родственники бабушки по материнской линии — обедневший, но гордый боярский род, чьё имение затерялось в предгорьях Южных Карпат. Путь был долгим и утомительным. Даниэла смотрела из окна кареты на меняющийся пейзаж: унылые равнины Польши сменялись зелёными холмами Трансильвании, а затем… появились они.
Сначала это были просто тёмные кляксы на горизонте, едва заметные среди серой пелены дождя. Но с каждым днём пути они росли, нависая над миром, словно спящие гиганты, готовые пробудиться от долгого сна. Карпаты. Горы Даков. Сердце её зова. С каждым километром воздух в груди становился легче, будто с неё снимали невидимые цепи.
Когда кортеж прибыл в имение — приземистый каменный дом с маленькими окнами-бойницами, похожими на настороженные глаза, — Даниэла почувствовала себя птицей, которую заперли в слишком тесной клетке. Дом стоял в низине, укрытый от ветра, и оттого воздух здесь казался неподвижным, спёртым. А ей хотелось ветра. Ей хотелось простора.
Но воздух здесь всё же был другим: густым, пахнущим смолой, влажной землёй и свободой, которую нельзя было увидеть, но можно было почувствовать кожей. Ночью она не могла уснуть. Ей казалось, что сами стены дома шепчут ей на древнем языке, и слова эти были не приветствием, а напоминанием: «Ты пришла. Теперь слушай».
Через неделю «светской» жизни, состоящей из скучных обедов, чинных бесед о погоде и обязательных молитв, чаша её терпения переполнилась.
«Это не моё место. Моё место — там», — билось в висках, заглушая даже мерный голос священника, читавшего вечернюю молитву.
Под предлогом головной боли она отослала служанку и выскользнула из своей комнаты через окно второго этажа — навык, отточенный ещё в Литве, когда она ночами сбегала в библиотеку, чтобы читать при свете одинокой свечи. Сад она пересекла за считанные минуты, бесшумно, словно тень, и нырнула в спасительную тень подлеска.
Здесь, среди деревьев, где лунный свет едва пробивался сквозь густую листву, она сорвала с себя ненавистный корсет и тяжёлые юбки, которые сковывали движения, будто кандалы. Под ними оказалось то самое льняное платье с дакийской вышивкой — простой, грубый наряд, который теперь казался ей доспехом. Она достала из потайного кармана свой бронзовый амулет и сжала его в ладони. Металл был тёплым, почти горячим, будто ждал этого прикосновения.
Она бежала вверх по склону, не чувствуя усталости. Её ноги сами находили тропу, которую не заметил бы ни один местный житель: узкий проход между валунами, едва заметную цепочку камней над обрывом, изгиб ручья, который вёл не вниз, а вверх. Это была не случайная прогулка. Это был путь домой.
К закату она достигла вершины одного из холмов. Перед ней раскинулась долина, залитая алым светом уходящего солнца, а за ней — стена гор, уходящая в небо, тёмная и величественная, как спина древнего зверя. Ветер здесь был неистовым. Он рвал её волосы и платье, но не холодил кожу — напротив, согревал, будто признавал в ней свою.
Даниэла упала на колени на голый камень и прижала ладони к земле. Холод камня проник в её руки, а затем — в самое сердце.
И мир взорвался.
Шёпот камней превратился в оглушительный рёв, в грохот тысяч шагов, в звон мечей и крики воинов. Тысячи голосов предков зазвучали в её голове — на языке, который она не знала, но понимала всем своим существом, каждой клеткой тела. Она видела их: воинов в шлемах с волчьими головами, жриц с раскрашенными лицами, видела падение Сармизегетузы, языки пламени, пожирающие стены крепости, и дым, застилающий небо. Видела Децебала на скале, гордого и непокорного, и Волчицу Ночи у его ног, чьи глаза горели холодным огнём.
Слово «Свобода» перестало быть просто вибрацией или эхом. Оно стало осязаемым. Оно пахло озоном после грозы и железом, кровью и дымом костров. Оно звенело в воздухе, как натянутая струна.
Она поняла всё.
Она — не просто Дакиовилл. Она — наследница крови даков. Крови Децибала. Хранительница их памяти, их боли, их гордости. И её сила здесь, в этих горах, не была просто даром или проклятием. Она была её сутью. И здесь, среди этих камней и ветров, эта сила становилась осязаемой.
Когда она спустилась с холма обратно к имению, солнце уже село, и двор был залит бледным лунным светом. Гувернантка билась в истерике, заламывая руки и выкрикивая что-то на своём строгом английском, а местные крестьяне уже собирались идти на поиски с факелами, их лица были серьёзными и немного испуганными, будто они знали, куда могла уйти эта странная девушка.
Даниэла подошла к ним спокойно, с прямой спиной и ясным взглядом. На её лице не было ни страха, ни раскаяния. Только тишина, глубокая и спокойная, как тишина гор перед рассветом.
— Я здесь, — сказала она тихо, но голос её прозвучал твёрдо, перекрывая даже всхлипы мисс Хиггинс. — Со мной всё в порядке.
И в этот момент она действительно была в порядке. Впервые за долгое время.
Она больше не была пленницей своей крови. Она стала её королевой.
Внезапно видение оборвалось и Даниэла открыла глаза.
— Королевой… С горечью повторила она.
Крепость
С того дня, как её привезли в эту крепость на окраине имперских земель, прошло, наверное, уже два месяца. Или три. Время здесь теряло смысл, растворяясь в скрипе сапог по коридору, в лязге ключей и в тишине, которая была страшнее криков. Дни сливались в одну бесконечную серую полосу, где рассвет ничем не отличался от заката, а каждый новый рассвет лишь подтверждал: она всё ещё здесь.
Она уже не понимала, зачем её держат. В первые дни, пока страх был острым и режущим, она ждала казни. Это казалось логичным, почти милосердным. Жена изменника. Мать наследника врага. Меч — самый быстрый и чистый способ стереть род Бранковяну с лица земли. Но вместо этого её просто заперли, будто забыли на время, как забывают ненужный предмет в дальнем углу.
Это было похоже на ожидание какого-то приёма. На бюрократическую паузу, холодную и бездушную. Даниэла слышала, как стражники шептались, перебрасываясь фразами в коридоре: «Из Стамбула ещё не пришёл приказ». Для империи она была не женщиной, не матерью, не человеком — а документом, который нужно правильно оформить, подписать, заверить печатью. Пока гонцы скакали по пыльным дорогам, запрашивая инструкции у вышестоящих, её просто запирали на ночь и приносили миску остывшей похлёбки утром. И, конечно, не забывали про пытки — как напоминание, что она не забыта, что о ней помнят, просто ещё не решили, что с ней делать.
Иногда Даниэла ловила себя на мысли, что это самое страшное — не знать. Казнь была бы концом, точкой. Даже пытка имела ритм: боль приходила и уходила, оставляя после себя шрамы и память. А эта тишина ожидания разъедала изнутри, как сырость разъедала камень стен. Она заставляла сомневаться: а вдруг Роман уже не жив? Вдруг его увезли, отдали в янычары, и она никогда не узнает, где он, что с ним, помнит ли он её лицо?
Но потом она вспоминала слова Дели бея: «Он здесь. В дальнем флигеле, под надзором». И эта фраза, произнесённая с такой равнодушной точностью, становилась якорем. Пока нет приказа из Стамбула, они оба здесь. Пока она дышит, у неё есть шанс.
Однажды утром, когда тюремщик, как обычно, просунул миску сквозь решётку, Даниэла не отвела взгляд.
— Скажи мне хоть что-нибудь, — тихо, но твёрдо произнесла она, впервые сама, обратившись к нему за все эти недели. — Хоть слово. О мальчике. Он жив?
Тюремщик замер, будто услышал что-то запретное. Его пальцы судорожно сжали край миски, а глаза метнулись по сторонам, проверяя, не слышит ли кто.
— Молчи, — прошипел он, наклоняясь ближе, так что она увидела в его взгляде не жестокость, а усталость и страх. — Здесь не говорят о детях. Здесь вообще лучше не говорить.
Но прежде чем выпрямиться, он едва заметно кивнул. Один короткий, почти незаметный кивок — будто сам не хотел, чтобы его заметили. Но Даниэла успела. И этого хватило.
Он жив.
После этого она стала прислушиваться к каждому звуку, доносящемуся сверху, из-за толстых стен. К далёкому скрипу дверей, к шагам по деревянным половицам, к редким детским вскрикам, которые тут же обрывались чьей-то строгой командой. Она запоминала ритм этих звуков, складывала их в узор, пытаясь понять: где они, на каком этаже, в какой стороне крепости держат детей.
И в эти минуты, когда она прислушивалась, в ней просыпалась та самая древняя сила — не как буря, не как пламя, а как тихий, стальной стержень внутри. Она не давала забыть, кто она. Не позволяла превратиться в тень, которая только и ждёт, когда её сотрут.
«Я — Даниэла Бранковяну, — шептала она про себя, прижимая ладонь к холодной стене, словно через камень могла дотянуться до сына. — И пока я помню своё имя, пока я слышу твой голос, Роман, я не сдамся».
Приказ из Стамбула мог прийти завтра. Или через месяц. Или никогда. Но она будет готова. Когда придёт время действовать, у неё не будет права на ошибку. У неё будет только один шанс — и она его не упустит.
Её привели к нему не по коридору, а по узкой служебной лестнице — тёмной, пахнущей известью и железом, будто сама крепость здесь была не каменной, а отлитой из холодного металла. Два охранника держали Даниэлу под локти; их пальцы впивались в кожу, но она почти не чувствовала этой боли: после «любезностей» стражи гарнизона Арта такая хватка казалась почти бережной, почти заботливой.
Дверь открылась с тихим, почти вежливым скрипом — будто не в пыточную или лабораторию, а в обычную комнату, где ничего страшного случиться не может. Её втолкнули внутрь.
Даниэла едва успела заметить белизну стен — неестественно чистую, словно их специально отмывали до скрипа, чтобы скрыть следы всего, что здесь происходило. В нос ударил резкий запах спирта, едкий, выжигающий лёгкие. Ровный свет лампы над столом резал глаза, привыкшие к полумраку казематов. И тут же перед ней оказался он. Доктор.
Он не кричал, не размахивал руками, даже не смотрел ей в лицо. Он смотрел… на неё. Как смотрят на механизм, который нужно разобрать, чтобы понять, почему он работает не так, как все остальные. В его взгляде не было ни злобы, ни торжества, ни даже обычного человеческого любопытства. Только холодная, бесстрастная сосредоточенность, от которой по коже бежали мурашки.
— Раздеть, — коротко бросил он, не повышая голоса, будто речь шла о чём-то обыденном: снять плащ, отряхнуть пыль.
Слова ударили сильнее пощёчины. Даниэла рванулась, но охранники держали крепко, железные пальцы впились в плечи, не давая сделать ни шага, ни вздоха. Она хотела выкрикнуть своё имя, напомнить, кто она — Даниэла Бранковяну, мать, жена, женщина из рода, который веками держал границы, — но язык словно онемел. Остался только глухой, животный страх, который она так старательно прятала все эти месяцы, загоняя его вглубь, превращая в ярость. И вот теперь он вырвался наружу, холодный и липкий.
С неё сняли остатки одежды — ту самую изорванную, грязную ткань, которая всё ещё как будто хранила запах дома, запах сухих трав, что она клала в сундуки, запах старой бумаги и чернил, запах Романа. Теперь этот запах исчезал вместе с лоскутами ткани, и Даниэла чувствовала, как вместе с ним утекает и её вера в человечность.
Она стояла, сжав кулаки до побелевших костяшек, и смотрела не на доктора, а в угол комнаты, туда, где на полке ровными рядами стояли стеклянные банки. В них в мутной желтоватой жидкости плавали сморщенные предметы, и она не хотела думать, что это. Не хотела давать этому имена.
Доктор подошёл ближе. Не к её лицу — к её плечам, к шрамам, к венам на запястьях. Он не прикасался к ней голыми руками: на нём были тонкие кожаные перчатки, и они шуршали, когда он проводил пальцами по её коже, отмечая линии старых ран, изучая, как заживает свежая ссадина на ключице, будто сравнивал её с какой-то невидимой схемой.
Он не задавал вопросов. Не спрашивал, больно ли ей, страшно ли, помнит ли она, как получила тот или иной шрам. Для него это не имело значения. Он просто фиксировал. Запоминал. Измерял.
Когда он наклонился, чтобы рассмотреть её зрачки, Даниэла впервые посмотрела ему в глаза. И не увидела там ничего. Ни гнева, ни похоти, ни даже обычного человеческого любопытства. Только холодную, бесстрастную сосредоточенность. Как если бы он изучал каплю воды под линзой, пытаясь понять, почему она не замерзает при минусовой температуре.
— Регенерация ускоренная, — тихо произнёс он, скорее самому себе, чем кому-то ещё, будто диктовал невидимому секретарю. — Следы множественных травм. Старые и новые. Организм адаптируется к стрессу нестандартным образом.
Он сделал шаг назад, кивнул охранникам.
— Одеть. Вернуть в камеру.
И отвернулся, уже думая о чём-то другом — о следующей строчке в своём блокноте, о следующей цифре, о следующем «объекте».
Даниэлу снова схватили за локти. Ей вручилиеё лохмотья, и она торопливо прикрылась грубой тканью, почти не заботясь о стыде, словно стыд был роскошью, которую она давно утратила. Повели прочь.
Но прежде чем дверь захлопнулась, отрезая её от этого стерильного, безжалостного света, она успела заметить, как доктор открывает лежащую на столе папку. На обложке чёрными, чёткими буквами было выведено: «Объект №17».
Она не знала его имени. Не знала, откуда он пришёл, кто его послал и зачем. Но она поняла главное: для него она не была женщиной. Не была даже жертвой. Она была объектом. Уравнением, которое он собирался решить, таблицей, которую нужно заполнить.
Пока её вели обратно по тёмной лестнице, Даниэла сжала зубы так, что в висках застучала кровь. Она не плакала. Не кричала. Она собирала эту боль, этот стыд, этот холод в тугой узел внутри себя — не чтобы сломаться, а чтобы он стал топливом.
«Пусть записывает, — думала она, чувствуя, как грубая ткань царапает плечи, как каждый шаг отдаётся в измученном теле. — Пусть пишет свои цифры. Пусть думает, что я — только строчка в его папке. Но я — не объект. Я — мать. И пока у меня есть эта ярость, у меня есть сила. А значит, у Романа есть надежда».
Древняя кровь в её жилах шевельнулась не как буря, а как ровный, стальной поток. Она не обещала лёгкого пути. Она даже не обещала останетсяли Даниэла просто записью в чужой папке. Она просто шевельнулась и пропала.
В лаборатории было тихо — только тихо шипел пар в одной из колб, да изредка позвякивали инструменты, когда ассистент неловко задевал поднос. Кронин стоял у стола, склонившись над записями, и его перо скользило по бумаге с монотонной, пугающей регулярностью — будто не выводило буквы, а отсчитывало секунды чужой жизни.
Ассистент — бледный юноша с дрожащими пальцами — стоял рядом, сжимая в руках папку с бумагами. Он хотел что-то сказать, но боялся нарушить эту стерильную тишину, в которой даже дыхание казалось лишним.
— Господин Доктор … — наконец решился он; голос прозвучал слишком громко в этой комнате, и юноша тут же съёжился от собственной смелости. — Мы взяли достаточно образцов. Может быть, сегодня… не стоит продолжать?
Кронин не поднял головы.
— Достаточно — это когда я получу ответ, — спокойно ответил он, продолжая писать, не пропуская ни строчки, ни запятой. — А ответа пока нет.
— Но она… она ведь человек, — тихо, почти шёпотом, произнёс юноша, будто сам стыдился этих слов, как чего-то неуместного здесь, среди колб и таблиц. — Она едва держится на ногах. Если мы продолжим в том же темпе…
Кронин наконец поднял глаза. Не со злостью — с лёгким, почти научным недоумением, словно ассистент сказал что-то, не имеющее отношения к делу, вроде «небо синее» посреди расчёта траектории снаряда.
— «Человек» — слишком расплывчатое понятие, Фёдор, — мягко, почти терпеливо объяснил он. — Для меня она — носитель уникальных физиологических параметров. Её кровь не сворачивается так, как должна. Её тело восстанавливается быстрее, чем позволяет биология. Это не норма. Это аномалия. А аномалии нужно изучать, пока они не исчезли.
Фёдор сглотнул, пальцы крепче сжали папку, так что бумага захрустела.
— Но… разве мы не можем дать ей хотя бы день отдыха? Просто чтобы она… пришла в себя.
Кронин отложил перо, снял очки и протёр их краем рукава. Движение было почти усталым, но в глазах усталости не было — только сосредоточенность, будто он прикидывал, сколько переменных придётся пересчитать, если ввести в эксперимент новый фактор.
— Отдых исказит результаты, — ровно сказал он. — Мы должны фиксировать состояние организма в динамике. Если она восстановится сама — это один набор данных. Если нет — другой. Любая деталь важна.
— А если она умрёт? — вырвалось у ассистента, и он тут же зажмурился, будто хотел стереть эти слова из воздуха.
Кронин помолчал, будто действительно взвешивал этот вариант, как взвешивают груз на точных весах.
— Тогда мы получим ещё один важный результат, — наконец произнёс он. — Смерть тоже можно изучить.
Фёдор побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние.
— Вы говорите так, будто она… не живая.
Кронин снова надел очки, посмотрел на ассистента долгим, спокойным взглядом — не с презрением, а с тем особым терпением, с каким объясняют очевидное ребёнку или упрямому коллеге.
— Она живая, — согласился он. — Но для науки её жизнь — это процесс. А процессы нужно документировать. Не осуждать. Не жалеть. Просто фиксировать.
Он снова склонился над бумагами, взял перо, будто разговор уже был окончен, исчерпан, как исчерпаны все аргументы, не имеющие отношения к цифрам.
— Подготовьте всё к завтрашнему тесту, — произнёс он буднично, как распорядился бы насчёт доставки реактивов. — Мы проверим пределы её выносливости. И проследите, чтобы ассистент, который будет помогать, не проявлял… лишних эмоций. Они мешают точности.
Фёдор кивнул, хотя внутри у него всё сжималось от ужаса и стыда — стыда за свою слабость, за то, что он вообще смеет чувствовать, когда здесь нужна только точность. Он вышел из лаборатории, стараясь не смотреть на стеклянные банки вдоль стены, на мутные жидкости и сморщенные предметы внутри, на всё то, что когда-то тоже было «живым процессом». Но он знал: завтра он снова вернётся. Потому что так было нужно. Потому что наука требовала данных.
А Кронин остался один. Он ещё долго сидел, глядя на свои записи, на ровные строчки, на цифры, которые обещали ему ответы на вопросы, мучившие человечество веками. Для него не существовало жалости. Не существовало вины. Была только истина — холодная, беспристрастная, требующая жертв. И он был готов идти к ней до конца.
И где-то в глубине крепости, в сыром каземате, Даниэла прижималась спиной к ледяной стене, чувствуя, как по коже ползёт холод, а в груди горит упрямое, непокорное пламя. Она не знала ни о колбах, ни о записях, ни о том, как её тело раскладывают на параметры и аномалии. Она знала только одно: завтра будут снова пытки, похожие на опыты. Завтра её снова поволокут по тёмным переходам, снова заставят стоять под холодным взглядом какого-то коновала, пока он будет что-то отмечать в своих таблицах. Завтра она снова будет кричать — и не от слабости, а потому что боль просто вырывалась из груди, не спрашивая позволения. Возможно, она снова упадёт в обморок от слабости или от того, как резко отступает сознание, спасая её от того, что происходит в этой стерильной комнате.
Но, приходя в себя, она каждый раз ловила эту мысль, как соломинку: я не сломалась. Ещё нет. И пока есть хоть малейшая надежда, она будет жить.
Даниэла сидела, прижавшись спиной к ледяной стене, и чувствовала, как дрожь то накатывает волнами, то ненадолго отступает, оставляя после себя звенящую пустоту. Зубы стучали, и она кусала губы, чтобы этот стук не превратился в плач. Плач был роскошью, которую она не могла себе позволить: он забирал силы, а силы ей были нужны.
«Пусть будет больно, — шептала она про себя, стискивая пальцы так, что ногти врезались в ладони. — Пусть они думают, что ломают меня. Пусть слышат мой крик. Но пусть не слышат, как я сдаюсь».
Перед глазами вставало лицо Романа — не настоящее, уже немного расплывшееся от времени и слёз, а то, каким она хотела его помнить: с ямочкой на щеке, когда он смеялся, с упрямой складкой у рта, когда пытался быть серьёзным, как взрослый. И от этого воспоминания холод отступал хоть на миг, и в груди загорался крошечный, но упрямый огонёк.
«Я держусь, Роман, — беззвучно шептала она, прижимая ладонь к стене, будто через камень могла дотянуться до него. — Я ещё держусь. И я приду за тобой. Чего бы мне это ни стоило».
Древняя сила в её крови шевелилась не как буря, а как ровный, стальной поток, который не гаснет даже в самой глубокой тьме. Даниэлазнала, что пока в её груди бьётся сердце, пока она слышит в памяти его смех, она не станет просто строчкой в чужой папке. Она будет бороться. Даже если завтра ей снова придётся кричать. Даже если завтра она снова потеряет сознание от боли. Даже если каждый вдох будет даваться с трудом.