Развод в 45. Мой муж в панталонах сестры.

— Ильдар, я двадцать лет ставила диагнозы другим. Теперь пришло время прооперировать саму себя. А паузу пусть берет Игорь. Ему скоро очень понадобится время, чтобы подумать, как он будет объяснять следственному комитету свои маркетинговые исследования.

Я вышла из офиса. На улице уже вовсю лил дождь, типичный казанский ливень — резкий и шумный. Я не стала раскрывать зонт. Холодные капли били по лицу, смывая остатки «алмазной» пыли моего вчерашнего юбилея.

Пять лет лжи. Пять лет воровства.

Я села в такси и назвала адрес бабушкиной квартиры. В кармане завибрировал телефон — пришло уведомление от менеджера «Гарипов-Плаза». Договор аренды был готов.

«Гордость стоит дорого», — вспомнила я слова Рустама.

Да, Рустам Тимурович. Она стоит невероятно дорого. Но я готова платить. Потому что теперь я знаю истинную цену своего «счастья». Оно стоило ровно столько, сколько Игорь перечислил Ольге за пять лет — копейки по сравнению с тем, что я собираюсь у них отобрать.

Я посмотрела на свои ладони в свете пролетающих мимо фонарей. Я была Маргаритой Павловской. Лучшим диагностом города. И сейчас я точно знала: эта опухоль будет вырезана под корень.

Без права на реабилитацию.

Дома меня ждал Руслан. Он уже успел навести порядок на кухне и теперь сидел с ноутбуком, что-то сосредоточенно печатая.

— Мам? — он поднял голову. — Ты вся промокла. Где ты была?

— Занималась юридической дезинфекцией, Рус, — я стряхнула капли с пиджака. — Завари чай. Нам нужно обсудить план нашей новой жизни.

Сын посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не жалость, а взрослую, мужскую решимость.

— Я с тобой, мам. До конца.

Я кивнула. Теперь я была не одна. И у меня было то, чего не было у Игоря — правда и чистое имя, которое не испачкать никакими панталонами.

Скоро начнется мой первый день в «Гарипов-Плаза». А пока… пока я просто закрою глаза и позволю себе одну минуту тишины. Последнюю минуту перед тем, как начнется настоящая буря.

Глава 9

Квартира бабушки встретила меня вздохом старого паркета. Здесь пахло высушенной липовой корой, пыльными книгами и тем особым, консервированным покоем, который бывает только в домах, где время решило прилечь и вздремнуть лет на сорок. Старо-Татарская слобода за окном жила своей неспешной жизнью: кричали чайки над озером Кабан, где-то вдалеке гудел туристический автобус, а солнце медленно оседало на крыши мечетей, окрашивая их в цвет жженого сахара.

Я опустилась на массивный дубовый стул. После нашего вылизанного, стерильного особняка, где каждый предмет мебели стоял по линейке, этот «заповедник памяти» казался мне единственным местом на земле, где можно просто дышать, не боясь нарушить чью-то идеальную композицию.

— Мам, я там в шкафу нашел твой старый альбом. — Руслан вышел из комнаты, отряхивая руки от пыли. — Студенческий. Ты там с короткой стрижкой и в какой-то безумной косухе.

Я приняла из его рук потрепанную папку. Со снимка на меня смотрела молодая женщина с дерзким взглядом. Я почти забыла её. Игорь методично, год за годом, «обтесывал» меня, превращая в элегантную спутницу главврача. Он не любил косухи. Он любил кашемир и жемчуг. Он не любил резких движений. Он любил, когда я плавно скользила по залу, создавая правильный фон для его триумфов.

— Это я до того, как стала «алмазом» в чьих-то неумелых руках, Рус, — я погладила пальцем фотографию. — Оказывается, я была вполне самодостаточной особью.

— Ты и сейчас такая, — серьезно ответил сын. — Просто… немного запылилась под этим слоем кашемира. Чай будешь? Я нашел бабушкин сервиз. Синие тюльпаны.

— Буду, родной. Очень буду.

Мы пили чай из тонкостенных пиал, когда в дверь позвонили. Громко, требовательно, в три длинных звонка. Так звонила только одна женщина в моей жизни.

Диляра влетела в прихожую как ураган, пахнущий дорогим табаком, кожей и какой-то невероятной, витальной наглостью. В руках она сжимала огромный пакет из «Бахетле» и чехол с одеждой.

— Так, — она с ходу всучила Руслану пакет. — Там эчпочмаки, казылык и бутылка чего-то, что заставит твою мать перестать смотреть на мир взглядом патологоанатома. Руслан, брысь на кухню, нам с твоей матерью нужно провести экстренное совещание.

— Привет, Диля, — я поднялась навстречу подруге.

— «Привет» она говорит! — Диляра обхватила меня своими сильными руками, и я почувствовала, как моя «ледяная броня» на мгновение дала трещину. — Ритка, я видела видео. Это… это гениально. Весь наш бомонд в экстазе. Игорь теперь в мемах. Его панталоны в розовый горошек — это новый тренд сезона. Говорят, Пашка-сосед выставил скриншот с его лицом на аукцион.

— Панталоны были однотонные, — зачем-то уточнила я, увлекая её в комнату. — Кружевные.

— Неважно! — Диляра бухнулась на софу, которая жалобно скрипнула. — Важно, что ты ушла красиво. Но почему в эту дыру, Рита? Могла бы ко мне. У меня гостевой этаж пустует.

— Мне нужно было к корням, Диля. Здесь я помню, кто я такая без фамилии Павловская.

Мы сидели на кухне, вокруг старого стола, накрытого пожелтевшей скатертью. Диляра разливала чай, но поглядывала на меня так, будто примеряла на меня новый образ. Я рассказала ей всё. Про заблокированные счета. Про пять лет лжи. Про то, что Ольга не просто спала с моим мужем, а методично воровала наши семейные деньги.

— Сука, — коротко и профессионально резюмировала Диляра, откусывая кусок эчпочмака. — Ритка, это же не просто измена. Это организованная преступная группировка. Он — заказчик, она — исполнитель. А ты — инвестор этого придурочного цирка.

— Именно так я себя и чувствую, — я горько усмехнулась. — Инвестором. Я вчера видела Гарипова. В его бизнес-центре.

Диляра замерла, не донеся чашку до рта.

— Самого Рустама? Ох, Рита… С этим осторожнее. Он не из тех, кто играет в «дочки-матери». У него репутация человека, который перемалывает конкурентов и не замечает. Но здание у него лучшее в городе. Если ты там откроешься — Игорь сдохнет от зависти. Его клиника на фоне твоего нового центра будет выглядеть как сельский фельдшерский пункт.

— Я так и планирую. Назову центр «Второе дыхание».

— Плохо, — отрезала Диляра. — Отдает реанимацией. Назови «Маргарита». Или «Диагноз: Свобода». Нет, ладно, с названием подумаем. Но дизайн я беру на себя. Сделаем хай-тек вперемешку с национальным колоритом. Чтобы Гарипов заходил и забывал, зачем пришел.

Она вдруг прищурилась, глядя на мои волосы.

— Рита, твоя прическа… Она кричит о том, что ты — жена главного врача. Она слишком правильная. Слишком скучная. Слишком «Игоревская».

— Я знаю, — я коснулась тяжелого узла на затылке. — Он всегда хотел, чтобы у меня были длинные волосы. Говорил, что это признак женственности.

— Его женственность недавно упала в розы, — Диляра решительно встала и полезла в свою сумку. — У меня с собой профессиональные ножницы. Я же дизайнер, помнишь? Я крою не только шелк, но и судьбы. Садись.

— Здесь? Прямо на кухне?

— Самое место для экзорцизма. Рус! Тащи табуретку под лампу!

Через пять минут я сидела посреди кухни, застеленной старыми газетами. Диляра работала молча и сосредоточенно. Я слышала только ритмичное чик-чик-чик и видела, как на пожелтевшую бумагу падают тяжелые, темно-каштановые пряди. Вместе с ними, казалось, осыпалась тяжесть последних двадцати лет. Уходила обязанность быть идеальной. Исчезала необходимость соответствовать чьим-то ожиданиям.

Когда Диляра отложила ножницы и поднесла к моему лицу маленькое зеркальце, я не узнала себя. На меня смотрела женщина с короткой, дерзкой стрижкой «пикси». Глаза стали больше, скулы — острее. Я выглядела… опасно. И очень по-настоящему.

— Ну вот, — довольно выдохнула подруга. — Теперь ты похожа на человека, который может арендовать БЦ у Гарипова и не моргнуть глазом. А теперь — пошли. Нам нужно закончить ритуал.

— Куда?

— К воде. Кабан рядом.

Вечерняя Казань обнимала прохладой. Мы вышли на набережную. Озеро Кабан мерцало в свете фонарей, темное и глубокое, хранящее легенды о ханских сокровищах на дне. Я чувствовала невероятную легкость — затылок обдувал ветерок, которого я не чувствовала годами.

Я достала из кармана обручальное кольцо. Массивное, из белого золота, с россыпью бриллиантов. Оно стоило целое состояние. Но сейчас оно ощущалось на ладони как холодный, ядовитый слизень.

— Пять лет он носил кольцо, возвращаясь от неё, — тихо сказала я. — Пять лет он обнимал меня этими руками.

— Кидай, — коротко бросила Диляра. — Вода всё спрячет.

Я размахнулась. Кольцо описало в воздухе дугу, сверкнув в свете фонаря, и с тихим плюх исчезло в черной глади Кабана.

Никаких громов и молний. Просто круги по воде.

Я выдохнула — глубоко, до самого дна легких.

— Всё, — сказала я. — Больше нет никакой «жены Павловской». Есть просто Маргарита.

— Маргарита Павловская — это бренд, — напомнила Диляра. — Оставь фамилию себе как трофей. Пусть он бесится, когда твое имя будет звучать из каждого утюга, а он будет ассоциироваться только с розовым кружевом.

Мы вернулись в квартиру поздно. Диляра уехала, пообещав завтра утром прислать бригаду клинеров и «пару-тройку идей по планировке». Я осталась одна. Руслан уже спал в большой комнате на диване.

Я подошла к окну, глядя на спящую слободу. Тишина. Покой.

И в этот момент мой телефон, лежавший на подоконнике, взорвался звонком.

Игорь.

Я хотела сбросить, но палец сам нажал на «принять». Из трубки донесся шум бара, музыка и тяжелое, несвязное дыхание.

— Р-р-рита… — его голос был неузнаваем. Пьяный, хриплый, пропитанный желчью и саможалением. — Ты… ты думаешь, ты выиграла? Ты думаешь, ты ушла и… и всё?

— Игорь, ты пьян. Ложись спать.

— Не смей мне указывать! — взревел он, и я представила, как он сейчас багровеет, сжимая стакан. — Ты… ты сломала жизнь Алине! Дочь плачет, она не хочет выходить из комнаты! Ты опозорила меня на весь Татарстан! Знаешь… знаешь, что Ольга сказала? Она в депрессии! Она… она плачет из-за твоих ножниц! Ты чуть не сделала меня инвалидом, стерва!

Я слушала его и чувствовала только бесконечную, ледяную брезгливость.

— Игорь, я сделала тебя свободным.. От совести ты и так был свободным, а теперь ещё и от иллюзий.

— Заткнись! Слушай меня… — он икнул. — Ты завтра же… завтра же возвращаешься. Приезжаешь к Ольге, привозишь цветы и… и извиняешься. Поняла? Публично. Скажешь, что у тебя был нервный срыв. Климакс. Что угодно! Тогда… тогда я подумаю. Может быть, я разблокирую твои карты. Может быть, я не вышвырну тебя из клиники. Ты же без меня — никто, Рита! Пустое место! В сорок пять лет ты никому не нужна со своим гонором!

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. Короткие волосы, жесткий взгляд.

— Игорь, — сказала я тихо, но так, что он на том конце мгновенно замолчал. — Содержание — это то, что внутри. У тебя там — пустота. Ты даже не понимаешь, как ты жалок сейчас. Не звони мне больше. Все вопросы — через юриста. И передай Ольге: торт был несвежий. Как и вся ваша интрижка.

Я нажала отбой и заблокировала номер.

Руки не дрожали. Наоборот, по телу разлилось удивительное тепло. Это была точка невозврата. Он только что сам подтвердил мой диагноз: неизлечим.

Я легла на бабушкину кровать, укрывшись старым байковым одеялом. За окном шептались тополя. Впервые за много лет я заснула мгновенно, и мне не снились ни панталоны, ни розы, ни Игоревы бриллианты.

Мне снилась Казань. И я шла по ней легко, не чувствуя веса прошлого.

Координаты были заданы. Завтра начиналась настоящая жизнь.

Глава 10(Рустам)

(от лица Рустама)

Экран монитора в моем кабинете разбивал мир на шестнадцать стерильных квадратов. Я привык доверять цифрам и картинкам больше, чем словам. Слова лгут, ими торгуют, ими прикрывают трусость. А камера — она беспристрастна.

Я откинулся на спинку кожаного кресла, чувствуя, как привычно ноет старый шрам на скуле к перемене погоды. На четвертом этаже, в квадрате 405, происходило движение. Там обживала территорию моя новая арендаторша. Маргарита Павловская.

Я увеличил изображение.

Она изменилась. Всего два дня назад на той позорной улице под Казанью она была «алмазом в оправе» — длинные волосы, дорогое платье, статус. А сейчас... Я невольно подался вперед. Она состригла волосы. Резкая, почти мальчишеская стрижка «пики» обнажила тонкую шею и сделала её лицо пугающе выразительным. Она больше не была «женой главврача». Она выглядела как солдат, который сбросил парадную форму и надел камуфляж перед боем.

— Интересно, — пробормотал я, наблюдая, как она в одиночку толкает тяжелый металлический стеллаж.

Она упиралась плечом в холодную сталь, каблуки туфель скользили по ламинату. Лицо раскраснелось, одна прядь прилипла к влажному виску. Она закусила губу — я видел это даже через пиксели монитора. Она злилась. Не на стеллаж. На весь этот гребаный мир, который решил, что в сорок пять её можно списать в утиль.

В моем понимании женщины делились на две категории: «домашние кошки», которые жалобно мяукают при виде закрытой двери, и «волчицы», которые вгрызаются в замок, пока не выбьют зубы или не откроют его. Павловская была из вторых.

Я вспомнил тот её смех под балконом. Истерический, переходящий в икоту, но при этом очищающий. Другая бы упала в обморок или начала рыдать, размазывая тушь по щекам. А она смеялась над мужем, который болтался в розовых кружевах. В тот момент я понял: эта женщина — сталь. А я всегда ценил хороший металл.

Я поднялся, взял со стола планшет и вышел из кабинета. Булат, мой менеджер, что-то хотел спросить в приемной, но я только махнул рукой.

— Я на четвертый. Проверю систему пожаротушения.

Лифт скользнул вниз. Я не признавался себе, зачем иду туда на самом деле. Наверное, просто хотел посмотреть, как стальвысекает искры в реальном времени.

На четвертом этаже пахло свежей краской и упаковочным картоном. Дверь в 405-й была приоткрыта. Я остановился в тени коридора.

Маргарита боролась с диагностическим столом. Тяжелая махина на колесиках застряла в дверном проеме. Она тянула её на себя, жилы на тонких руках натянулись, как струны. Грохот упавшей коробки с инструментами заставил её вздрогнуть.

Этот звук — резкий, металлический — внезапно прошил мою память, как осколок.

Чечня, 2002-й. Полевой госпиталь в полуразрушенном здании школы. Снаружи молотит «град», а внутри — стерильность, пахнущая спиртом и кровью. У меня на столе пацан, восемнадцать лет, развороченное бедро. Света нет, только фонарики на лбах медбратьев. Грохот очередного прилета заставляет стены дрожать, штукатурка сыплется прямо в открытую рану. У ассистентки сдают нервы, она роняет зажим. Звон металла о бетон.

— Собралась! — рявкнул я тогда, не поднимая головы. — Держи свет!

И она держала. Руки дрожали, но свет не шелохнулся. Мы его вытащили. Я тогда понял: на войне не важно, кто ты — мужчина или женщина. Важно, есть ли у тебя внутри стержень, на который можно опереться, когда мир вокруг превращается в крошево.

Я моргнул, возвращаясь в реальность БЦ «Гарипов-Плаза». Маргарита Павловская стояла посреди своего недостроенного кабинета, тяжело дыша. Она не плакала. Она просто смотрела на рассыпавшиеся зажимы и скальпели с таким видом, будто собиралась испепелить их взглядом.

Я вошел, нарочито громко стуча подошвами туфель.

— Маргарита Равилевна, вы решили подработать грузчиком? В моем БЦ профсоюз за такое по головке не погладит.

Она резко обернулась. Короткая стрижка сделала её глаза огромными. В них на секунду мелькнула беспомощность — та самая, которую она так тщательно скрывала под своим синим костюмом. Но через мгновение взгляд стал ледяным.

— Рустам Тимурович. Вы заходите без стука в помещения арендаторов?

— Дверь была открыта. А я, как владелец, обязан следить за сохранностью имущества. И вашего здоровья в том числе.

Я подошел к застрявшему столу и одним движением, почти не напрягаясь, затолкнул его в комнату. Металл послушно скрипнул.

— Спасибо, — сухо бросила она, поправляя воротник блузки. — Дальше я сама.

— Сама? — я окинул взглядом гору коробок. — Вы планируете запустить центр к утру? Судя по темпам, вы скорее заработаете грыжу, чем первого пациента.

— Это мои проблемы, Гарипов. Я заплатила за аренду. Остальное вас не касается.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Только подбородок взлетел чуть выше. Она пахла не пудрой и цветами, как те дамочки, что обычно обивали пороги моего офиса. От неё пахло антисептиком, кофе и… решимостью.

— Знаете, что я подумал, когда увидел вас на той парковке? — я понизил голос. — Что вы — очень плохой стратег. Вы идете в лобовую атаку там, где нужно маневрировать. Ваш муж — подлец, это факт. Но он подлец с ресурсами. А вы сейчас — солдат в чистом поле с перочинным ножиком в руках.

— У меня не ножик, Рустам Тимурович. У меня скальпель. И я отлично умею им пользоваться.

Она подошла к упавшей коробке и начала собирать инструменты. Её движения были четкими, профессиональными.

— Стрижка вам идет, — вдруг сказал я, сам не ожидая от себя такой прямолинейности. — Сбросили балласт?

Она замерла с зажимом в руке. Медленно подняла голову.

— Я сбросила всё, что мешало мне дышать. Теперь, если вы закончили инспекцию пожарных выходов, я бы хотела продолжить.

Я посмотрел на неё — взлохмаченную, упрямую, чертовски красивую в своей ярости. В голове мелькнула мысль: «Хочу». Но это было не то дешевое желание обладать красивым телом. Мне хотелось понять, насколько глубоко заходит эта сталь. Сможет ли она не сломаться, когда её «алмазный» Игорек начнет по-настоящему закручивать гайки?

— Ладно, Маргарита Равилевна. Не буду мешать вашему подвигу.

Я вышел в коридор, но не ушел. Остановился за поворотом, слушая, как она снова начинает возить мебель. Глупая, гордая женщина.

Я достал телефон и набрал Булата.

— Булат, слушай внимательно. Через десять минут на четвертый этаж в 405-й кабинет должна зайти бригада сборщиков.

— Но, Рустам Тимурович, у нас всё расписано…

— Перепиши, — отрезал я. — Скажешь ей, что они ошиблись этажом. Мол, заказ был на пятый, но у них окно в графике, и они решили помочь соседям «в качестве рекламы». Бесплатно. Понял? Если она заподозрит, что это от меня — уволю обоих.

— Понял, сделаем.

— И еще. На складе в подвале лежат светодиодные панели, которые мы закупали для операционного блока в прошлом году. Те, что с улучшенным спектром. Скажи, что это излишки или мелкий брак по корпусу, который нам некуда девать. Пусть установят ей. Ей нужен хороший свет для диагностики.

Я сбросил вызов и направился к лифту.

Внутренний голос — тот самый, что помогал мне выживать в горах и в бизнесе — ехидно заметил: «Гарипов, ты ведешь себя как влюбленный пацан. Прячешь помощь за фальшивыми предлогами».

Я усмехнулся своему отражению в зеркальной двери лифта. Нет, это не любовь. Это инвестиция. Я просто хочу, чтобы эта сталь сияла в полную силу. А когда она достроит свою крепость… тогда мы и посмотрим, кто из нас настоящий хищник.

Вернувшись в кабинет, я снова вывел на экран квадрат 405. Через пятнадцать минут туда вошли двое моих парней в комбинезонах. Я видел, как Маргарита сначала пыталась их выставить, как размахивала руками, а потом… потом она просто устало опустилась на ту самую коробку и позволила им подхватить тяжелый шкаф.

Она закрыла лицо руками всего на секунду. Плечи вздрогнули — один раз. И всё. Больше никакой слабости. Она поднялась и начала ими командовать.

Я улыбнулся, отхлебывая остывший кофе.

— Работай, Маргарита. Строй свой мир. А я посмотрю, как ты будешь его защищать.

Волк во мне чувствовал сталь. И эта сталь была чертовски высокого качества.

Глава11

Белый халат хрустнул на плечах, как свежевыпавший снег. Я застегнула пуговицы — одну за другой, снизу вверх, возводя последнюю линию обороны. В этом БЦ «Гарипов-Плаза» всё было слишком новым, слишком прозрачным и пугающе многообещающим. Светодиодные панели, которые вчера «совершенно случайно» установили рабочие, заливали кабинет ровным, почти беспощадным светом. В нем не спрячешь ни морщинку на лице, ни трещину в душе.

Я повесила на шею стетоскоп. Его холодное прикосновение к ключицам подействовало лучше любого успокоительного. Это был мой якорь. Мой профессиональный код. В этом мире я — Маргарита Павловская, диагност, способная по тени на снимке предсказать будущее пациента. И сейчас мне нужно было предсказать собственное.

На столе уже лежали папки, принесенные Ильдаром. Пять лет лжи. Пять лет маркетинговых исследований «розовых панталон». Я коснулась пальцами бумаг, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая энергия. У меня был час до прихода первого пациента — старой знакомой из Казани, которая, узнав о моем переезде, тут же записалась на прием. Жизнь пыталась склеиться.

Звук рывка дверной ручки разрезал тишину так резко, что я вздрогнула. Дверь не просто открылась — она ударилась о стопор с металлическим звоном.

В проеме стоял Игорь.

Если бы я встретила его на улице, я бы, возможно, его не узнала. Куда делся холеный «алмазный» главврач? Костюм от Brioni висел на нем так, будто Игорь за неделю усох вдвое. На щеке багровела длинная царапина — привет от моих плетистых роз, — а взгляд был мутным, тяжелым, с отчетливым желтоватым оттенком склер. Печень не прощает запоев, даже если ты сам — врач.

— Обустраиваешься, значит? — прохрипел он, не дожидаясь приглашения. — Гнездо вьешь, Маргарита?

Он прошел в центр кабинета, внося с собой запах перегара и дешевой дорожной злости. Каждое его движение было дерганым, лишенным былой вальяжности. Он выглядел как человек, который только что осознал, что его голый зад в интернете посмотрели больше раз, чем его выступления на симпозиумах.

— У тебя пять минут, Игорь, — я села за стол, сцепив пальцы в замок. — Потом придет пациент. Не думаю, что тебе хочется снова попасть в объективы камер в таком виде.

— Пациент? — он издал короткий, лающий смешок. — Ты серьезно думаешь, что здесь кто-то доверит тебе свое здоровье? Ты — ходячий анекдот, Рита. Жена, которая сошла с ума и развесила мужа на заборе. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты уничтожила мою репутацию!

— Ты уничтожил её сам, когда решил, что сорок восьмой размер кружева — это твой фасон, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я лишь помогла тебе с освещением.

Игорь побагровел. Он швырнул на мой безупречно чистый стол пухлую папку.

— Читай, «диагност». Это проект соглашения о разделе. Хотя делить нам, по сути, нечего.

Я медленно открыла папку. Буквы прыгали перед глазами, но смысл я ухватила быстро. Юридическая удавка, затянутая опытной рукой Глеба Горского.

— Ты лишаешь меня права на оборудование? — я подняла на него взгляд. — Игорь, это оборудование закупалось на мои премии и гранты. Здесь чеки на моё имя.

— Это оборудование принадлежит ООО «Медцентр Павловских», — отрезал он, опираясь руками о стол и нависая надо мной. — А в уставе четко прописано право единоличного управления имуществом генеральным директором. То есть мной. Ты здесь никто, Рита. Наемный работник с неопределенным статусом. И фамилию мою ты больше носить не будешь. Я подаю иск о защите деловой репутации. Ты — психически нестабильная женщина, у которой на почве климакса и возрастных изменений начались галлюцинации и вспышки агрессии.

Я почувствовала, как в груди начинает разрастаться холодная пустота. Он не просто воровал. Он решил стереть меня как личность.

— Алина со мной, — добавил он, и в его голосе прорезалось змеиное торжество. — Она видела твои ножницы, Рита. Она видела, как ты издевалась над отцом. Она не хочет тебя знать. Она называет тебя «роботом». Знаешь, что она сказала вчера? «Хорошо, что папа нашел Олю, она хотя бы умеет чувствовать».

Удар пришелся под дых. Я задохнулась, чувствуя, как мир вокруг подернулся серой дымкой. Моя дочь. Моя девочка. Пять лет он травил её сознание, пока я верила в нашу общую «алмазную» мечту.

— Ты стареющая, никому не нужная разведенка, Рита, — Игорь наклонился еще ближе, его дыхание опалило мне лицо. — Посмотри на себя. Короткие волосы, облезлая квартира бабушки… Ты думаешь, Гарипов пустил тебя сюда из уважения? Он просто забавляется. Хочет посмотреть, как быстро ты сдохнешь с голоду, когда я перекрою тебе все выходы. Ты приползешь ко мне на коленях, будешь целовать мне руки и извиняться перед Ольгой, лишь бы я разрешил тебе работать хотя бы медсестрой.

Мои пальцы судорожно сжали край стола. Я хотела что-то ответить, хотела ударить его, но голос застрял в горле комом раскаленного свинца. Он давил меня своим превосходством, своим знанием моих слабых мест.

И в этот момент дверь кабинета снова открылась. Без стука. Без звука. Просто изменилось атмосферное давление.