Развод в 45. Мой муж в панталонах сестры.

Потом открылась входная дверь.

Я увидел макушку Риты. Она вышла на крыльцо — такая статная, тонкая, идеальная в своем изумрудном платье. «Сейчас она их разгонит, — мелькнула в голове безумная надежда. — Сейчас она прикрикнет на них, скажет, что это ошибка, вызовет охрану…»

Но Рита подняла голову.

Наши взгляды встретились. Я ждал гнева, ждал слез, ждал, что она хотя бы отвернется от позора. Но она… она начала смеяться. Громко, искренне, захлебываясь от икоты. Этот смех бил меня по лицу сильнее, чем если бы она хлестала меня наотмашь. Она не спасала меня. Она наслаждалась шоу вместе с этими плебеями.

Я почувствовал, как последняя нить кружева, на которой держалось моё достоинство, начала медленно, с тягучим звуком расплетаться.

— Рита, помоги! — взвыл я, но мой голос утонул в очередном взрыве хохота толпы.

Я видел, как она бросает ключи в траву. Видел, как уходит — не оглядываясь, уверенно, будто вычеркивая меня из своей жизни одним росчерком пера. В этот момент ткань окончательно сдалась.. Сочный треск — и я полетел вниз, в колючие объятия роз, понимая, что розовые панталоны сорок восьмого размера — это последнее, что увидит во мне этот мир как в мужчине и враче.

Удар был жестким. Шипы моих любимых роз «Пьер де Ронсар» впились в кожу, подтверждая, что красота — это всегда больно. Я лежал лицом в земле, чувствуя запах перегноя и собственных духов, смешанных с запахом Ольги. Розовые рюши жалко топорщились у меня на пояснице.

Рита подошла и бросила ключи в траву. Она развернулась и уходя сухо произнесла:

— Игорь, не забудь забрать остатки своего достоинства. Кажется, пара кружев осталась на пике. Тебе они еще пригодятся… для следующей роли.

И пошла,не оглядываясь , уверенно, будто вычеркивая меня из своей жизни одним росчерком пера.

Я не поднимал головы. Я слышал, как Ольга захлопнула балконную дверь. Слышал, как за забором продолжают смеяться люди. Я был Игорем Павловским, лучшим врачом района.

Но теперь я был просто человеком в рваных розовых панталонах, лежащим в грязи. И самое страшное — я всё еще надеялся, что Рита сейчас вернется, подаст мне руку, отряхнет коленки и скажет, что это просто плохой сон.

Потому что без неё я даже не знал, как встать.

Глава 4

В тот момент, когда я переступила порог спальни Ольги, воздух в комнате показался мне густым и липким, как пролитый сироп. Я — врач. Я привыкла к запахам болезни, к специфическому духу операционных и стерильной чистоте процедурных. Но здесь пахло иначе. Здесь воняло предательством, густо замешанным на той самой пудре «Сладкий грех», чек на которую жег мне карман еще вчера.

Мой мозг, мой верный, выдрессированный годами инструмент, мгновенно перешел в режим «отслоения». Я видела всё как бы через толстое стекло объектива. Вот Ольга, вжимающаяся в простыни, с размазанной тушью и лицом побитой дворняги. Вот раскрытый шкаф. А вот — балконная дверь, за которой скрылся «герой» моего романа длиною в двадцать лет.

Внутри что-то оглушительно хрустнуло. Наверное, та самая вера в «алмазную огранку» нашего брака, о которой Игорь так красиво пел на банкете. Шок не ударил меня в сердце, нет. Он разлился по венам холодным параличом, превращая меня в идеально отлаженный механизм.

Я не стала кричать. Крики — это для слабых, для тех, у кого еще остались иллюзии. Я просто молча вышла на балкон,не обращая внимание на мою растерянную сестру и увидела там его,висящего на панталонах.Смесь шока,боли и смеха одновременно смешался во мне как плохой коктейль. Я молча смотрела на это недоразумение и не обращала внимания на его стенания о помощи, о раскаянии.Меня как будто выключили,я не чувствовал больше ничего,молча смотря на Игоря как на барахтающегося таракана.Мне вдруг захотелось ампутировать его,просто,безоговорочно,навсегда...Я подошла к туалетному столику сестры. Там, среди хаоса из косметики и украшений, лежали её профессиональные портнов

...портновские ножницы. Тяжелые, из настоящей стали, с острыми лезвиями — Ольга любила подшивать свои вызывающие наряды сама.

— Рита, — прохрипела сестра, кутаясь в простыню. — Рита, послушай… это…

Я не слушала. Я посмотрела на ножницы, и в голове пронеслось: «Инструмент готов к работе. Поле операции стерильно». Я взяла их в руку. Холод металла успокаивал. Мой взгляд скользнул к распахнутой двери балкона, где за кованым завитком решетки, как нелепое розовое знамя позора, трепыхалась ткань Игоревых панталон.

Я вышла на балкон так спокойно, будто собиралась полить цветы. Игорь висел там, вцепившись в прутья, его лицо было землистого цвета, а глаза — два провала, полных животного страха. Он что-то мямлил про карниз, про помощь, про «это не то».

— Висишь? — спросила я негромко. — И как обзор?

Я протянула руку с ножницами. Он дернулся, едва не сорвавшись.

— Рита! Рита, ты что… ты с ума сошла?! Убери это!

Я посмотрела на розовое кружево, намертво зацепившееся за шпиль. Сорок восьмой размер. Действительно, Игорю они были маловаты — ткань натянулась до звона. Одним четким движением, с каким хирург рассекает фасцию, я сомкнула лезвия ножниц на кружевной тесемке.

Чик.

Звук был почти музыкальным. Игорь взвизгнул, когда одна из опорных нитей лопнула, и он провис еще ниже, теперь удерживаясь только на честном слове казанских трикотажников.

— Ты… ты же врач! — взвыл он, болтая голыми ногами в пустоте. — Ты давала клятву! Помогать!

— Я давала клятву лечить людей, Игорь. А ты — не человек. Ты — патологическое новообразование в моей жизни. А опухоли принято удалять.

Я не стала дорезать до конца. Я просто оставила его там — балансировать между позором и гравитацией. Развернулась и пошла к выходу, не удостоив Ольгу даже взглядом. Контейнер с тортом, который я всё это время сжимала в левой руке, я аккуратно поставила на её идеально заправленную постель.

— Кушай, Оля. Тебе понадобятся калории, чтобы пережить этот вечер.

Спускаясь по лестнице, я слышала, как за моей спиной разрывается тишина: Ольга начала голосить, а Игорь — орать что-то нечленораздельное. Но внутри меня царил мертвый штиль. Я открыла массивную входную дверь и вышла на крыльцо.

И тут меня накрыло звуковой волной.

Весь наш элитный поселок, обычно такой сонный и чопорный по понедельникам, сейчас напоминал трибуны стадиона во время финала чемпионата мира. У забора Ольги собралось человек пятнадцать. Наш сосед Паша — местный сплетник и бездельник — уже вел прямой эфир в соцсетях, комментируя «полет шмеля в кружевах». Двое рабочих-таджиков, бросив газонокосилку, тыкали пальцами вверх и хохотали так, что едва не падали.

Я проследила за их взглядами. Игорь всё еще висел, но теперь он крутился, пытаясь ухватиться за водосточную трубу. Розовые панталоны, надорванные моими ножницами, полоскались на ветру, открывая почтенной публике все анатомические подробности главного врача района.

— О, глядите! Маргарита Равилевна вышла! — крикнул кто-то из толпы.

Объективы телефонов мгновенно перенацелились на меня. Я стояла на крыльце, ослепленная ярким июньским солнцем, и вдруг почувствовала, как в груди что-то начинает вибрировать. Это не была боль. Это была… икота.

Я прижала руку к губам, пытаясь сдержаться, но первый смешок вырвался сам собой. А за ним — второй. Через секунду я уже хохотала в голос, согнувшись пополам, вытирая выступающие слезы. Это был истерический, очищающий смех человека, который только что потерял всё, но взамен получил нечто большее — понимание того, насколько всё это ничтожно.

Мой муж. Светило медицины. Кавалер орденов и меценат. Висит на заборе в розовых рюшах сорок восьмого размера.

Боже, какая же это была комедия!

Сквозь пелену слез я заметила черный внедорожник — огромный, матовый «Гелендваген», припаркованный чуть поодаль у соседского участка. Окно водительской двери медленно опускалось.

Я замерла, пытаясь успокоить дыхание. Из салона на меня смотрел мужчина. Немолодой, со шрамом, пересекающим левую скулу, и глазами цвета холодного чая. Он не снимал происходящее на телефон. Он не улыбался. Он просто смотрел на меня — так, будто видел меня настоящую, без этого изумрудного платья, без статуса «идеальной жены», без всей этой шелухи.

Это был Рустам Гарипов. Я знала его — он владел крупным строительным бизнесом в Казани и недавно купил здесь участок. О нем ходили слухи как о человеке жестком, почти криминальном в своей прямолинейности.

Наши взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. Там было… жгучее, почти осязаемое мужское сочувствие. Он будто понимал цену каждой моей слезе, спрятанной за этим безумным смехом. На мгновение мне показалось, что он сейчас выйдет, подойдет и просто закроет меня собой от этих камер и гогочущей толпы.

Но он только едва заметно кивнул мне — как равный равному, как солдат солдату, встретившемуся на поле боя. И это было сильнее любых слов утешения.

Я выпрямилась. Смех ушел, оставив после себя звенящую пустоту и удивительную ясность мысли.

— Рита! Рита, сними меня! — донесся сверху истошный вопль Игоря. — Ткань рвется! Рита!

Я подошла к своему белому кроссоверу, припаркованному у обочины. Достала из сумочки ключи. Те самые ключи с брелоком в виде золотого сердца — подарок мужа на годовщину. «Моё сердце в твоих руках», — говорил он тогда.

Я посмотрела на ключи. Потом на Игоря, который в этот момент с громким треском наконец-то сорвался с решетки и, издав короткий вскрик, рухнул прямиком в заросли моих любимых плетистых роз. Колючки встретили его радушно.

— Ох-хо-хо! Прямо в кусты! — заулюлюкал Паша-сосед. — Доктор, вам там не колет?

Я разжала пальцы. Ключи от машины, от дома, от всей моей прошлой «счастливой» жизни упали в пыльную придорожную траву.

— Рита! Ты куда?! Рита, помоги мне встать! — орал из кустов мой муж, запутавшись в ветках и розовом кружеве. — Я, кажется, ногу сломал! Рита!

Я не обернулась. Я развернулась в противоположную от дома сторону и просто пошла пешком по асфальтированной дорожке поселка. Мои туфли на каблуках звонко стучали, отсчитывая шаги к моей новой свободе.

Внедорожник Гарипова медленно тронулся с места, поравнялся со мной и на секунду притормозил.

— Вас подвезти, Маргарита Равилевна? — голос у него был низкий, с легкой хрипотцой. — До города прилично.

Я посмотрела на его профиль, на уверенные руки на руле. Искушение было велико, но сейчас мне нужно было другое.

— Спасибо, Рустам… — я запнулась, не зная отчества. — Я дойду сама. Мне нужно… проветрить голову.

— Понимаю, — он снова кивнул. — Берегите себя. В Казани сейчас ветрено.

Машина плавно ускорилась и уехала вперед, обдав меня запахом дорогого табака и кожи. А я продолжала идти, чувствуя на спине взгляды соседей и слыша затихающие крики Игоря и вопли Ольги.

Впереди была Казань. Впереди был развод. Впереди была полная неизвестность.

Но впервые за двадцать лет мне было по-настоящему легко дышать. Потому что самый страшный диагноз в моей жизни был наконец-то поставлен. И я знала, как его лечить.

Без наркоза. И без возврата к прошлому.

Глава 5

Такси остановилось у высоких кованых ворот нашего особняка. Я вышла из машины, чувствуя, как асфальт слегка пружинит под ногами — или это просто земля уходила из-под контроля. Я оставила ключи там, в пыли у дома сестры, рядом с «летучим голландцем» в розовых рюшах. Но замок на гаражных воротах подчинялся коду. Мой палец привычно выбил четыре цифры — дату нашего венчания. Какая ирония: пароль всё еще работал, хотя смысл его выветрился, как спирт из неплотно закрытой колбы.

Гараж встретил меня запахом дорогой резины и моторного масла. Место для машины Игоря пустовало. Пустота была физической, почти осязаемой. Я вошла в дом через внутреннюю дверь и замерла в холле.

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была медицинским фактом.

Вчера здесь гремела жизнь. Вчера здесь пахло триумфом и лилиями. Сегодня лилии, расставленные в напольных вазах, начали подгнивать. Тот самый сладковато-приторный дух разложения, который всегда сопровождает умирающие цветы. Я смотрела на огромный холл с мраморным полом и понимала: я в морге. Этот дом — прекрасно обставленный, вылизанный до блеска — только что стал местом преступления.

Мой мозг, мой проклятый аналитический аппарат, снова услужливо прокрутил пленку назад. Час назад. Спальня Ольги.

Когда я открыла ту дверь, шок не ударил меня в грудь. Он зашел со спины и аккуратно выключил во мне всё человеческое, оставив только врача. Я увидела их и мгновенно поставила диагноз. Не измене. А себе. Я была той самой женщиной, которая двадцать лет лечила чужих людей, но просмотрела гангрену в собственной постели.

Я помню, как взяла те ножницы. Тяжелые, портновские. В руках они ощущались как хирургический инструмент. Я помню лицо Игоря на балконе — это была не гримаса раскаяния, а животный страх за свою репутацию. В ту секунду, когда я поднесла лезвия к кружеву панталон, я не чувствовала ревности. Я чувствовала брезгливость, с которой удаляют грязную повязку.

Чик.

Звук разрезаемой ткани был самым честным звуком в моей жизни. Я резала не кружево. Я перерезала пуповину, которая связывала меня с этим человеком. Я оставила его висеть там, на одном лоскуте, потому что именно так он выглядел все эти годы — фальшивка, державшаяся на честном слове моей преданности.

Я прошла в гостиную. На журнальном столике стоял мой вчерашний бокал с недопитым шампанским. Пузырьки выдохлись. Вино превратилось в кислую, теплую жижу.

Я начала обходить комнаты. Это была анатомия моего брака. Вот диван, который мы выбирали в Италии. Игорь тогда сказал: «Риточка, тебе должно быть удобно читать здесь отчеты». Не «нам должно быть удобно отдыхать», а «тебе удобно работать». Он методично превращал меня в идеальный придаток к своей карьере. Я была его визитной карточкой, его лучшим диагностом, его «становым хребтом», как он выразился вчера. Но хребет нужен для того, чтобы на него что-то опиралось. Игорь не опирался. Он просто паразитировал, высасывая из меня силы на поддержание своего блестящего фасада.

Я зашла в кабинет Игоря. На столе — массивный прибор из оникса, диплом «Врач года», наше семейное фото в серебряной раме. Я взяла фото в руки. Мы там такие счастливые. Я — молодая, со светящимися глазами. Он — уверенный в себе хозяин жизни. Теперь я видела на этом снимке то, что пропускала годами: его рука на моем плече лежала слишком тяжело. Как у владельца на холке призовой лошади.

Я открыла сейф. Документы на дом, счета, лицензии. Мой диплом лежал в самом низу, придавленный его папками с инвестиционными планами. Символично.

В кармане завибрировал телефон. Я достала его и чуть не выронила. Групповой чат нашего поселка «Золотые ключи» разрывался от уведомлений. Видео. Ссылка на Ютуб. Ссылка на Телеграм.

Заголовок: «Главврач Павловский — полет нормальный! Розовое настроение».

Я нажала на «play». Камера дрожала, кто-то за кадром ржал, как полковая лошадь. Игорь болтал ногами, розовые рюши полоскались на ветру, а мой смех — мой собственный безумный смех — служил звуковой дорожкой к этому позору.

— Боже… — выдохнула я, опускаясь в кресло.

Это было не просто видео измены. Это был социальный суицид. Игорь не просто изменил мне. Он уничтожил нас как фамилию. Как бренд. Нашу клинику теперь будут называть «той самой, где босс в панталонах».

Дверь гаража снова загудела. Через минуту в дом ворвались дети.

Руслан зашел первым. Лицо бледное, челюсти сжаты так, что на скулах играли желваки. Он бросил ключи на тумбочку, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел. За ним влетела Алина. Глаза красные, опухшие от слез, тушь размазана по щекам.

— Мама! — Алина бросилась ко мне, едва не сбив с ног. — Мама, ты видела?! Это же… это же фейк, да? Скажи, что это нейросеть! Сейчас же все подделывают!

Я обняла её, чувствуя, как она дрожит. Руслан остался стоять у двери, глядя на меня тяжелым, взрослым взглядом.

— Это не фейк, Алина, — мой голос был сухим и ровным. — Это твой отец. И твоя тетя Ольга. В прямом эфире нашего общего позора.

— Нет! — Алина оттолкнула меня, её лицо перекосилось от ужаса. — Это ты… ты всё испортила! Зачем ты туда поехала? Зачем ты смеялась на видео? Теперь все в школе… все пересылают это друг другу! У меня в личке ад! Мама, сделай что-нибудь! Позвони кому-нибудь, пусть удалят!

Я посмотрела на дочь. В её глазах не было сочувствия ко мне. Там был страх за свой уютный, вылизанный мир. За свои сторис, за свой статус «дочки Павловского».

— Удалить это нельзя, Алина. Это интернет. А папа… папа сейчас, скорее всего, выковыривает колючки из того места, на которое он приземлился.

— Как ты можешь так говорить?! — закричала она. — Он же отец! Ему, наверное, больно! А ты стоишь тут… холодная, как лягушка! Вечно ты такая! Тебе клиника важнее всего! Поэтому он и… поэтому он к Оле и пошел! Она живая! Она веселая!

Пощечина получилась непроизвольной. Короткий, хлесткий звук. Алина осеклась, прижав руку к щеке. В холле стало так тихо, что я слышала тиканье часов в кабинете.

— Алина, — тихо сказал Руслан. — Заткнись. Сейчас же.

Сын подошел ко мне и положил руку на плечо. Его ладонь была горячей и твердой.

— Я видел всё, мам. Видел, как он висел. И видел, как ты уходила. Ты всё правильно сделала.

— Руслан… — я прижалась лбом к его плечу.

— Не надо, — он мягко отстранил меня. — Давай собирать вещи. Я вызвал грузовое такси. Оно будет через полчаса.

— Куда? — Алина смотрела на нас, как на сумасшедших. — Куда собирать? Это наш дом! Мы никуда не поедем! Мама, извинись перед папой, когда он придет, и мы просто забудем это… ну, поболит и пройдет!

— Нет, Аля, — я посмотрела на дочь с горечью. — Это больше не наш дом. Это декорация, которая сгорела. Я уезжаю в Казань. В квартиру бабушки.

— В ту развалюху в Старо-Татарской?! — Алина сорвалась на визг. — Там даже нормального душа нет! Я не поеду! Я останусь с папой! Он меня любит, он мне обещал машину на выпускной!

Я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно омертвело. Моя дочь — моя маленькая принцесса, в которую я вложила всю душу, — сейчас торговала своей лояльностью за обещание новой машины. Она выбирала сторону изменника, потому что у изменника остались деньги и этот дом.

— Хорошо, Алина. Оставайся. Это твой выбор.

Я пошла наверх, в спальню. Руслан пошел за мной. Мы работали молча. Я открыла огромный встроенный шкаф — мой личный алтарь шмоток и сумок. Взгляд упал на «Биркин», которую Игорь подарил вчера. Цвет «пепел розы». Красиво. Дорого. И мерзко.

Я оставила её на кровати. Рядом положила бриллиантовые серьги.

— Мам, почему ты это не берешь? — Руслан кивнул на украшения. — Это же твоё. По закону.

— Это не моё, Рус. Это взятки. Он давал мне их, чтобы я не замечала запаха его лжи. Я не хочу тащить это в новую жизнь. Мне противно касаться этих вещей.

Я скидывала в чемоданы только то, что купила сама. Свои книги по диагностике. Свои рабочие халаты. Несколько любимых платьев, в которых я чувствовала себя собой, а не «женой Игоря».

Через полчаса в дверь позвонили. Грузчики начали выносить коробки. Алина сидела на лестнице, обхватив колени руками, и смотрела на нас взглядом, полным ненависти.

— Ты пожалеешь, — прошипела она, когда я проходила мимо с последней сумкой. — Ты останешься одна в своей конуре. А папа… папа найдет способ всё исправить. Он сильный. А ты просто сухарь.

Я остановилась. Посмотрела на неё. Моя дочь. Семнадцать лет моего труда.

— Сильный человек не висит на заборе в панталонах твоей тети, Аля. Сильный человек находит в себе смелость признать, что он трус. Твой отец — трус. И ты сейчас учишься у него самому худшему.

Я вышла из дома. Руслан шел за мной, неся мой самый тяжелый чемодан с медицинскими справочниками. Он помог мне сесть в такси.

— Я приеду завтра, мам. Нужно закрыть кое-какие хвосты в университете.

— Ты правда поедешь со мной, Рус? В ту «конуру»?

Он улыбнулся — впервые за этот страшный день.

— Там отличный вид на Кабан. И там не пахнет лилиями. Я с тобой, Маргарита Равилевна.

Машина тронулась. Я смотрела в заднее стекло на наш особняк. Он уменьшался, превращаясь в нарядную коробку, внутри которой осталась моя сломанная дочь и моя разрушенная жизнь.

Я не плакала. Я просто чувствовала, как внутри меня медленно, но верно включается режим восстановления. Как после тяжелой операции, когда наркоз отходит, и ты понимаешь: будет больно, очень больно. Но ты будешь жить.

Впереди была Казань. И я знала: это будет лучшая диагностика в моей жизни.

Я достала телефон и удалила чат поселка. А потом заблокировала номер Игоря.

— Прощай, Игорь, — прошептала я. — Надеюсь, розы были с очень длинными шипами.

Глава 6 (Игорь)

(от лица Игоря)

Потолок в частной палате «Люкс» был безупречно белым. Таким стерильным, что на нем не за что было зацепиться взгляду. Я лежал, уставившись в эту пустоту, и чувствовал, как каждая клеточка моего тела пульсирует тупой, изматывающей болью. Йод жег исцарапанное лицо так, будто меня приложили мордой к раскаленной плите. Лодыжка, туго стянутая эластичным бинтом, ныла в такт сердцебиению.

Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ядом, который разливался в груди.

Я — Игорь Павловский. Главный врач, основатель клиники, человек, чье имя в Татарстане произносили с придыханием. И где я теперь? В собственной больнице, но не в кабинете, а на койке, с диагнозом «множественные рваные раны кожных покровов» и репутацией, разлетевшейся в пыль за пятнадцать минут.

В дверь негромко постучали. Вошел Дмитрий, один из моих ведущих хирургов. Парень, которого я сам вытащил из провинциальной поликлиники и сделал человеком.

— Игорь Михайлович, — он замялся у порога, не решаясь подойти ближе. — Перевязку бы… И капельницу обновить.

Я медленно повернул голову. Дима смотрел куда угодно — на капельницу, на монитор, на свои идеально чистые туфли — только не на моё лицо. Его губы странно подергивались.

— Чего застыл, Дима? — мой голос прозвучал как хрип старого курильщика. — Выполняй работу. Или ты теперь боишься заразиться моим «розовым настроением»?

Он вздрогнул.

— Ну что вы, Игорь Михайлович… Мы всё понимаем. Бывает.

— Что «бывает»? — я попытался приподняться на локтях, и вспышка боли в спине заставила меня зашипеть. — Что бывает, Дима? Что твоя жена врывается к сестре с ножницами и выкидывает тебя на забор? Это «бывает»?

Дмитрий промолчал, быстро меняя пакет с раствором. Его руки работали четко, но я видел, как он старается не выдать себя. На тумбочке завибрировал его телефон. Экран вспыхнул, и я успел заметить знакомый стоп-кадр: розовое пятно на фоне кованых пик.

— Пошел вон, — тихо сказал я.

— Но, Игорь Михайлови…

— Пошел. Вон. Из. Палаты! — сорвался я на крик, который тут же отозвался резью в ребрах.

Дверь за ним захлопнулась почти мгновенно. Я остался один. Тяжело дыша, я нащупал свой смартфон, который медсестра заботливо положила на край тумбочки. Руки дрожали.

Я зашел в Телеграм. Первый же городской паблик встретил меня заголовком: «Полет шмеля в кружевах: как развлекаются казанские эскулапы».

Пятьсот тысяч просмотров. Три тысячи комментариев.

«Доктор Пинк», «Барби-хирург», «Когда перепутал операционную с будуаром». Люди захлебывались от восторга. Те самые люди, которые еще вчера рассыпались в благодарностях, лизали мне руки за скидку на МРТ и называли «светилом». Теперь они упражнялись в остроумии, обсуждая мои голые ноги и рюши на заднице.

И во всем этом была виновата Рита.

Холодная, расчетливая стерва. Как она могла? Как она могла стоять там, внизу, и смеяться? Я видел её лицо через пелену позора — она не просто смеялась, она торжествовала. Она наслаждалась каждым моим судорожным движением. Двадцать лет я строил для неё этот замок, оберегал от всех невзгод, дарил бриллианты, а она… она взяла ножницы и просто разрезала нашу жизнь пополам.

Да, я оступился. Да, Ольга — это было… импульсивно. Но разве я не имел права на каплю тепла? Рита все эти годы была как медицинский справочник: информативна, полезна, но лишена души. Она смотрела на меня не как на мужчину, а как на сложный клинический случай, который нужно постоянно мониторить. С ней даже в постели казалось, что я прохожу ежегодную диспансеризацию.

А Ольга… Ольга давала мне почувствовать себя богом. Нужным. Живым. Эти её дурацкие игры — да, глупо, да, нелепо, но в них была жизнь!

Дверь палаты снова открылась, на этот раз без стука. Ольга проскользнула внутрь, как побитая собака. Лицо опухшее, глаза красные, в руках какой-то пакет.

— Игорь… — она всхлипнула и бросилась к моей кровати. — Игорь, прости меня! Это я виновата, я не закрыла дверь на замок, я не подумала…