Мой жестокий сводный страж

— Ты, видимо, плохо слышал новости, Лу Тансюань, — проговорил Мо Цзюньцзюэ тихим, обманчиво спокойным голосом, который пробирал до костей. Таким голосом может разговаривать только смерть. — Фан Чжаохуа — преступница и важный свидетель по государственной измене. Она принадлежит короне и не может стать чьей-то наложницей.

Мо Цзюньцзюэ наклонился над столиком, уткнулся руками в столешницу и впился глазами в торговца.

— Любая попытка купить её, обменять или скрыть от правосудия... — он взглянул на руку Лу Тансюаня, который посмел коснуться моего шёлка. — Будет расцениваться как посягательство на собственность императора. А за это положена казнь. Все поколения твоего рода будут вырезаны до последнего младенца, а торговый дом я сожгу дотла своими собственными руками.

Лу Тансюань сглотнул от его слов, и спесь слетела с него в то же мгновение. Торговец был умён и понимал, что перед ним не просто чиновник, а зверь, который не знал пощады.

— Я всего лишь предложил помощь деве, попавшей в беду, у меня не было никакого злого умысла. Ну а если корона возражает...

— Корона возражает, — перебил его Мо Цзюньцзюэ и выпрямился. — Если ты хочешь получить свои деньги, то жди окончания суда. А теперь мы уходим.

Он взглянул на меня, и я увидела, как в его глазах полыхал тёмный огонь безумия, который пугал до дрожи, и мои руки затряслись. Он протянул ладонь, жёсткие пальцы сомкнулись на моём плече, рывком поднимая меня с подушек и заставляя идти за собой.

— Идём и не отставай, — приказал он, не обращая внимания на то, что его хватка причиняла мне боль.

Я не стала спорить. Находиться в одной комнате с похотливым торговцем и Мо Цзюньцзюэ было невыносимо, у меня от этого тряслись руки и ноги. Когда мы покинули торговый дом, Мо Цзюньцзюэ тащил меня за собой так быстро, что я едва поспевала за ним и путалась в юбках, но чаще, конечно, спотыкалась.

Выйдя на улицу, вместо того чтобы усадить меня в повозку, он втолкнул меня внутрь, а затем залез следом и захлопнул за собой дверцу. Я почувствовала, как пространство мгновенно сжалось от его присутствия. Вдруг стало тесно. Мо Цзюньцзюэ сел напротив меня. Я видела, как тяжело вздымалась его грудь, а кулаки были сжаты до побелевших костяшек. Повозка тронулась, покачиваясь на неровностях дороги. Мы ехали в тишине, которая прерывалась всего лишь его и моим дыханием, стуком копыт и скрипом колёс. Я пыталась стать как можно меньше, вжаться в сиденье и смотрела в окно, лишь бы ни на миг не пересечься с ним взглядом.

И внезапно повозка подскочила на камне так сильно, что я потеряла равновесие и полетела вперёд. Он схватил меня, перехватывая за талию, и рывком притянул к себе, сажая почти на свои колени.

— Пусти меня! — вскрикнула я, упираясь руками в его твёрдую, как камень, грудь.

Страх и стыд пронеслись по моему телу огненной волной. Но он не отпустил. Вместо этого одну руку он намертво зафиксировал на моей талии, а второй перехватил мои бьющие его руки и сжал до боли запястья в своей огромной ладони. И прижал меня к себе так близко, отчего я чувствовала, как сильно и бешено стучало его сердце, отдаваясь в моей груди.

— Понравилось, как он смотрел на тебя и предлагал купить, словно породистую кобылу?! — прорычал он мне в лицо. В его глазах появилась ревность и ненависть.

— Да как ты смеешь! Ты сам загнал меня в эту ситуацию, лишил мою семью всего, а теперь смеешь осуждать меня за то, что я пытаюсь просто спастись и спасти мою мать и моего отца?! Отпусти меня, животное!

Я забилась в его руках и попыталась вырваться из капкана, но у меня не получалось. Я выкрикнула это слово, которое когда-то ранило его в детстве. Оно совершенно случайно сорвалось с языка, и Мо Цзюньцзюэ замер. Его ноздри расширились от гнева, лицо отразило всё, что он испытывал: и гнев, и боль.

— Животное... Да, ты права, Чжаохуа, — прошептал он, и от этого голоса по моей спине пробежал холод. Он медленно опустил голову, его губы оказались в волоске от моих, отчего я слышала его дыхание, которое обжигало мою кожу. — Да, верно, я животное, которое ты и твоя семья выкормили своей жестокостью.

Его пальцы, которые держали меня за запястья, ослабили хватку и переместились на мою шею. Его большая жёсткая ладонь обхватила моё горло, давая понять свою власть, которая была несокрушима. Я замерла, боясь даже вздохнуть, мои глаза расширились, я смотрела в его лицо, которое показывало боль, гнев и какую-то тьму и желание, которых в нём не должно было быть.

— А теперь слушай меня внимательно. Ты не станешь ничьей наложницей. И не примешь помощи ни от торговца, ни от Су Ханьчжо, слышала меня? — Он говорил это глубоким голосом, который проникал прямо в кости. Большой палец руки медленно гладил нежную кожу на шее прямо над бьющейся веной. И, казалось, он гладил меня так, словно хотел присвоить, или словно я уже принадлежала ему. Эта ласка сводила меня с ума.

— Я тебе не принадлежу... Я тебя ненавижу, — прохрипела я, хотя моё тело дрожало от его близости и от жара его тела.

Уголок его губ дёрнулся в полуулыбке, и он наклонился ещё ближе, отчего его губы почти скользнули по моей скуле, направляясь к уху.

— Ненавидь меня так сильно, как только сможешь. Но запомни: твоя жизнь, твоя честь и твоё падение теперь принадлежат только мне. Если кто-то попытается забрать то, что принадлежит мне, то я утоплю эту столицу в крови, — шептал он, и его дыхание обжигало мочку моего уха, заставляя судорожно втягивать воздух.

И вдруг он резко отстранился, выпустив меня из своих объятий и откинулся на спинку сиденья, возвращая на своё лицо холод и презрение. Я отползла к своему углу, глотая воздух и прижимая руку к шее, где всё ещё горел след от его прикосновения. Повозка продолжала свой путь, унося меня обратно в тюрьму, в которой моим стражем был Мо Цзюньцзюэ.

***

29 апреля прод не будет. Придется готовиться к зачёту. Извините((

Глава 6

Я вернулась обратно в усадьбу как в тумане. Слова Цзюньцзюэ раз за разом стучали в моей голове. Он же сказал их из любви, скорее, под этими словами скрывалась такая тёмная пропасть, куда он собирался утянуть нас обоих. Я заперлась в своём павильоне, стараясь успокоиться и унять мелкую дрожь в руках, но у меня времени на слабость не было. И когда только состояние моей матушки так ухудшилось? Её лицо приобрело пепельный оттенок, а дыхание стало настолько слабым и отрывистым, что мне казалось, будто она вот-вот перешагнёт порог царства мёртвых. Лекаря ко мне по-прежнему не хотели пускать: Мо Цзюньцзюэ следовал какому-то своему извращённому кодексу. Но позволил доставлять травы из городской аптеки, которые заваривала наша служанка, выросшая в поместье, которой я доверяла как себе.

Тем вечером служанка принесла дымящуюся пиалу. Что заставило меня насторожиться? Запах, который исходил от отвара, был другим: в нем затесалась какая-то горчинка. А может быть заставило насторожиться то, как мелко подрагивали пальцы служанки, когда она ставила поднос на столик у кровати матушки?

— Подожди, ты сама сварила этот отвар, верно? — я перехватила её руку, когда она попыталась поспешно отступить к двери, чтобы побыстрее выйти. Она вздрогнула, а её лицо побелело от моей хватки.

— Да, первая госпожа, я всегда сама его варила. Томила на медленном огне, как вы приказывали.

Я подошла к столику и поднесла пиалу к лицу, улавливая приторную ноту. Приторную, горьковатую... И вспомнила, как когда-то отец рассказывал мне о видах ядов. Не обо всех, конечно, но о некоторых он рассказывал, и о том, как они могут пахнуть. Этот отвар пах соком корня чёрного лотоса, который медленно, день за днём останавливал сердце, имитируя естественное угасание жизни. И все эти дни мою матушку поили этой дрянью. Пол, казалось, ушёл у меня из-под ног. Враг был не только за стенами усадьбы, но и внутри. Тот, кто подбросил поддельное письмо, всё ещё находился здесь и методично подчищал концы, убирая свидетелей. И теперь на его стороне оказалась моя служанка.

— Сяо, кто тебе заплатил? — тихо прохрипела я, зло смотря на девушку. И ведь действительно, так она была виновата: она всё это время методично подсыпала яд своей же госпоже, моей матери. Как она смела это делать?!

— Госпожа, пощадите! Я не хотела, меня заставили! Они сказали, что это просто снотворное, чтобы госпожа не мучилась тревогой... И пригрозили продать младшего брата на каменоломню, только если я не добавлю эти капли в отвар. Я всего лишь жертва, госпожа!

— Кто они?! Отвечай сейчас же, кто они?!

— Я не видела лица, оно было скрыто. Мужчина в плаще встретил меня у задней калитки именно в тот момент, когда солдаты менялись на посту, и передал флакон. Сказал, что в следующий раз мы встретимся завтра ночью в старой кладовой. Госпожа, умоляю, пощадите! Я делала всё это, не желая зла! — всплакнула служанка и схватилась за мои ноги.

По её щекам текли слёзы, но меня это не трогало. В моей груди отдавались лишь боль и гнев, а ещё я чувствовала некое онемение. Близкий человек, оказывается, всё это время травил мою родную кровь. И, возможно, даже меня уже отравили, просто я об этом пока не знала.

— Вон! Закройся в своей комнате и не смей выходить! Если проговоришься кому-то об этом, клянусь, я лично сдам тебя гвардейцам и их командиру! И тогда тебе будет очень плохо.

Когда служанка убежала, я вылила отвар в кадку с цветком. В груди разгорался гнев, на части рвалось сердце. Я пощадила её. Человек, с которым я росла, предал меня, но предал ради своей семьи. Да и что она могла сделать против взрослого мужчины? Ничего. Но у меня появился шанс поймать того, кто уничтожил мою семью. Просто нужно пойти завтра ночью в старую кладовую. Я не могла пойти к Мо Цзюньцзюэ, потому что он не поверит и решит, что это жалкая уловка. Ему, наоборот, выгодно, чтобы мою семью оболгали, а затем уничтожили. Он именно этого и желает, поэтому он мне не союзник. К тому же, после сцены в повозке сама мысль о том, чтобы искать с ним встречи, вызывала во мне панику и страх. По сути, за моим плечом не было никого, кто мог бы меня защитить, поэтому придётся сделать всё самой.

Следующая ночь выдалась безлунной. Облака закрыли собой небосвод, погрузив усадьбу, да и весь город, в непроглядный мрак. Я надела самое тёмное платье, которое у меня только было, перевязала волосы чёрной лентой и вооружилась бронзовым подсвечником — единственным оружием, которое смогла найти в своих покоях. Конечно, хотелось бы иметь меч или кинжал, но ничего подобного у меня не было.

Старая кладовая находилась в северном крыле, примыкающем к саду. Там как раз хранились сломанные паланкины и старые театральные сундуки. В воздухе кружилась пыль. Я тихонько приоткрыла дверь, скользнула внутрь и спряталась за массивными сундуками, крепко сжимая в руках подсвечник. Я старалась практически не дышать, чтобы не выдать своё местоположение, но не могла: страх начал сковывать грудную клетку и позвоночник. Руки слегка подрагивали, но мысленно я заставляла себя прийти в чувство и разжечь силу в крови. В конце концов, это самый важный момент: если я ошибусь, то никогда не смогу доказать невиновность своей семьи.

Ожидание тянулось бесконечно долго. Ноги затекли, холод пробирался под юбку, и я уже подумала, что шпион не придёт. Но в этот момент дверь бесшумно отворилась. В проёме показался силуэт. Человек осторожно двигался, кутаясь в широкий плащ. Он остановился посреди кладовой и издал звук, похожий на крик ночной птицы. Должно быть, это был условный знак.

Я задержала дыхание, предвкушая триумф. Мне нужно было увидеть его лицо, несмотря ни на что. Незнакомец нетерпеливо щёлкнул огнивом, зажигая крошечный огонёк, чтобы осмотреться. И вот тогда я смогла разглядеть его черты. Это был помощник управляющего, человек, который служил моему отцу двадцать лет. Всё это время он, оказывается, был предателем и всё спланировал.

Гнев ослепил меня, разум словно отключился. Я выскочила из-за сундука и замахнулась подсвечником, ощущая такую боль, такое предательство... слёзы навернулись на глаза. Я хотела наказать преступника, который уничтожил мою семью.

— Предатель! — воскликнула я.

Но он обернулся быстрее, чем я ожидала. На секунду он испугался, но тут же в его глазах вспыхнула уверенность. Он легко увернулся от моего удара, отчего тяжёлая бронза лишь вскользь задела его плечо. Подсвечник вылетел из моих рук и с грохотом ударился о стену.

Прежде чем я успела закричать, мужчина бросился на меня. Его пальцы грубо сомкнулись на моем горле, сбивая с ног, и мы рухнули на пол. Я забилась, пытаясь скинуть его с себя, впивалась ногтями в его лицо, желая расцарапать, и целилась в глаза. В пылу борьбы мы во что-то врезались, и раздался треск разбивающегося фарфора, осколки которого разлетелись во все стороны. Инстинктивно выставив руку, чтобы опереться об пол, я почувствовала острую боль в ладони, и тогда я громко вскрикнула.

Предатель понял, что медлить больше нельзя, и метнулся к двери: звуки борьбы были слишком громкими, стража должна была нас услышать. Но не успел он сделать и двух шагов, как в проёме появилась высокая массивная фигура. Одним ловким, стремительным движением вошедший перехватил предателя за горло, оторвал от земли и впечатал в косяк двери, отчего мужчина захрипел и задёргал ногами в воздухе.

— Взять его и в пыточную. Я спущусь к нему позже, а пока свяжите, — рявкнул ледяным, не терпящим возражений голосом Мо Цзюньцзюэ подбежавшим с факелами гвардейцам.

Предателя тут же увели. Мо Цзюньцзюэ перешагнул через порог, забрал факел у одного из солдат и осветил разгромленную кладовую. Я сидела на полу среди черепков, прижимая раненую, окровавленную руку к груди. Кровь пачкала чёрное платье, но в темноте это было плохо видно. Лицо Мо Цзюньцзюэ изменилось, он словно превратился в злого духа. Он подошёл ближе, хрустя тяжёлыми сапогами по фарфору.

— Какая же ты самоуверенная дура, — процедил он сквозь зубы, воткнул факел в земляной пол и резко опустился передо мной на колено.

— Не трогай меня, не подходи, я хочу видеть твоё лицо! — прошипела я, пытаясь отодвинуться, но лишь уткнулась спиной в сундук.

— Замолчи, — выплюнул он, и я вздрогнула.

Его жёсткие пальцы сомкнулись на моем запястье и оторвали мою руку от груди. Он поднёс её к свету факела и присмотрелся к глубокой ране поперёк всей ладони, из которой струилась кровь, капая на пол. У Мо Цзюньцзюэ расширились ноздри и заходили желваки. Он злился. Причём злился так, словно не мог иначе, у него просто не получалось подавить эту ярость. Как будто кто-то сломал его вещь.

В следующее мгновение у меня замерло дыхание. Мо Цзюньцзюэ подхватил меня на руки как пушинку. Мне ничего не оставалось делать, кроме как ухватиться за ворот его одеяний, чтобы не упасть.

— Отпусти меня, я могу идти сама... — попыталась вырваться я.

— Я повторяю: заткнись, — произнёс он с гневом.

Он нёс меня через внутренние дворы очень быстро, отчего я ещё крепче ухватилась за его воротник — никогда раньше я не передвигалась с такой скоростью. Стражники расступались перед ним, опуская глаза в пол, словно ничего не замечая. Он принёс меня в бывший кабинет отца, который теперь служил ему штабом, толкнул дверь сапогом, внося меня внутрь, и усадил на широкий стол прямо поверх каких-то отчётов.

— Сейчас же принести воду, чистые ткани и крепкое рисовое вино. Живо! — рявкнул он в открытую дверь.

И пока солдаты выполняли приказ, подошёл к столу и встал прямо передо мной. Мы оказались непозволительно близко. Я сидела на краю стола, и мои колени почти касались его бёдер. В этот миг я не осмелилась поднять на него глаза, только смотрела на свою окровавленную ладонь.

Когда принесли всё необходимое, Мо Цзюньцзюэ выгнал гвардейцев и с грохотом закрыл дверь, оставляя нас наедине. Он придвинул табурет и сел напротив, взяв мою руку в свои. Его движения были грубыми, резкими, но в то же время очень осторожными. Обмакнув чистую ткань в чашу с водой, он принялся смывать кровь с моей ладони. Мозолистые пальцы касались нежной кожи, отчего волоски на моих руках вставали дыбом.

— Ну и зачем ты туда полезла, Чжаохуа? — глухо и недовольно проговорил он, не поднимая глаз от моей раны.

— Этот человек отравил мою матушку. Это именно он подставил нас и внедрил своих людей к усадьбу. Если бы я пошла к тебе, ты бы просто рассмеялся мне в лицо. Для тебя я всего лишь глупая девчонка, которая играет в спасение семьи. К тому же, ты желаешь моего падения. И ты бы не позволил мне самой схватить преступника.

Мо Цзюньцзюэ замер и медленно поднял взгляд, отчего по моей спине прошёлся холодок — его чёрные глаза, казалось, поглощали весь свет.

— Верно, ты глупая девчонка. Если бы он оказался вооружён, ты бы сейчас лежала на полу с перерезанным горлом, — прошептал он, и вслед за холодком по моей спине пробежали мурашки.

Он отбросил окровавленную ткань, взял бутыль с вином и вытащил пробку зубами.

— Будет больно, но ты потерпишь, — сухо проговорил он. И, прежде чем я успела кивнуть, плеснул жидкость прямо мне на рану.

Резкая, пронзительная боль скрутила тело. Из груди вырвался стон, я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал руку железной хваткой. А затем его ладонь зарылась в мои волосы, и он мягко, но властно притянул меня к себе, отчего мой лоб уткнулся в его каменное плечо.

— Терпи, так надо, — хрипло выдохнул он мне в макушку.

Я замерла от его действий. Боль отступила, вытесненная шоком от того, что он совершил. Я сидела, прижавшись лицом к человеку, который ненавидел меня всем сердцем и желал уничтожить. Но сейчас я слышала его тяжёлое сердцебиение и чувствовала жар его тела. Рука на моем затылке не двигалась, но само её присутствие делало этот момент таким неправильным. Он как будто защищал меня, но своей больной, извращённой защитой.

— Кто бы это ни сделал, он совершил ошибку, — тихо прошептал Мо Цзюньцзюэ, перевязывая мою ладонь льняной тканью. Его дыхание шевелило волоски на моей шее. — Они забыли, кто теперь охраняет этот дом.

Мо Цзюньцзюэ закончил перевязку, затянув узел чуть сильнее, чем требовалось, словно в наказание за моё самоволие. Затем его рука, всё ещё покоящаяся на моем затылке, медленно соскользнула вниз вдоль линии шеи, и грубые пальцы задержались на бьющейся жилке. Я подняла лицо, и мы оказались нос к носу.

В кабинете царил полумрак, разгоняемый лишь одной-единственной свечой. Он смотрел на меня так же, как тогда в повозке. В его взгляде я видела борьбу между многолетней ненавистью и чем-то тёмным, что притягивало нас друг к другу. Тем, что я не имела права называть своим именем.

— Странно, ты не убьёшь меня сам и не позволяешь убить другим. Почему же, Мо Цзюньцзюэ? Почему ты просто не дашь нам сгнить, как всегда об этом мечтал?

Его глаза сузились, и он подался вперёд, отчего его лицо оказалось на волосок от моего. Я почувствовала терпкий запах вина, витающий в воздухе.

— Потому что я всё ещё не наигрался тобой, Чжаохуа, — прошептал он, и его большой палец мазнул по моей скуле, смахивая несуществующую слезу. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда твой мир будет рушиться. И чтобы ты знала: единственное, что стоит между тобой и бездной, — это я. Твой безродный щенок.

Он резко отстранился, встал и отвернулся, скрывая лицо. Я чувствовала себя так, словно меня натянули как струну.

— Иди к себе, — жёстко бросил он холодным и бесстрастным голосом. — И не пытайся больше играть в героиню. Завтра я выбью из помощника каждое имя, которое он знает, и твои враги станут моими. Но не обольщайся, сестрёнка, это не сделает нас союзниками. Никогда.

Я соскользнула со стола, прижимая к груди перевязанную руку, а сердце колотилось как бешеное. Мо Цзюньцзюэ прав: мы не союзники, скорее, два скорпиона в одном кувшине. Но сейчас я нуждалась в нём.

Глава 7

Наступило утро. Именно тогда меня разбудила моя рука, которая пульсировала текучей болью. Ткань, наложенная Мо Цзюньцзюэ, пропиталась сукровицей и потемнела. Каждый раз, когда я пыталась согнуть пальцы, эту ладонь словно прошивали насквозь раскалённые иглы. Вместе с этой болью в душе поселилось смятение. Я всё ещё чувствовала жар ладони на своём затылке и слышала хриплый шёпот Мо Цзюньцзюэ, а также вспоминала его слова про то, что он единственный, кто стоит между мной и бездной. И как горько было осознавать, что мой личный палач стал единственным защитником. Это было похоже на то, как если бы в пустыне дали умирающему от жажды чашу с ядом, и он бы выпил, потому что это была вода.

— Госпожа, вам нужно поесть. Командир приказал, чтобы вы не покидали покои до полудня, — служанка вошла в комнату тихими, медленными шагами. После вчерашнего её глаза стали красными от слёз, а голос дрожал. Видимо, чувствовала вину за всё сделанное. Она поставила передо мной поднос с жидкой рисовой кашей и паровой булочкой.

— Где Цзюньцзюэ? — спросила я, игнорируя еду. Есть мне не хотелось, я хотела только избавиться от этой боли и от смятения внутри.

— В пыточной, госпожа, с самого рассвета. И оттуда доносятся такие звуки, что даже гвардейцы отворачиваются. Помощник управляющего постоянно кричит...

Сяо побледнела. Я закрыла глаза, представив Мо Цзюньцзюэ, его холодные глаза и руки, которые бережно перевязывали мою рану, а теперь ломали кости человеку, который служил в моей семье десятилетиями. Казалось, что в нём уживались два зверя: один из которых был милосердным, а другой — беспощадным.

— Унеси это, я не хочу есть. Пойду в сад.

— Но командир запретил вам...

— Я не могу просто сидеть здесь, Сяо, — тихо, но твёрдо произнесла я, с трудом поднимаясь с кушетки и игнорируя слабость в ногах. — Мой род гибнет. Если я запрусь в четырёх стенах, то просто сойду с ума от неизвестности. Мне нужен воздух.

Я накинула на плечи лёгкую накидку и вышла на галерею. В саду было очень тихо. Гвардейцы стояли на своих постах словно изваяния и провожали меня взглядами, в которых больше не было никакой насмешки и тем более этого сального взгляда, как в первые дни. Только лишь любопытство и настороженность.

Я шла мимо пруда и увидела Мо Цзюньцзюэ: стоя у каменного мостика, он опустил руки в холодную воду. Его верхняя одежда лежала на камнях. И поэтому он сейчас остался в одной нижней рубахе из тонкого хлопка. На ткани виднелись мелкие брызги крови. Он умывался так, словно пытался смыть с себя не только чужую кровь, но и саму память о том, что недавно делал в пыточной.

Услышав мои шаги, он не обернулся, но мышцы его спины напряглись. Я смотрела на него и понимала, что его тело было выковано годами лишений и сражений. Это был идеальный инструмент войны. И это доказывали его слишком широкие плечи и узкая талия.

— Я приказал тебе сидеть в покоях, но ты ослушалась, — произнёс он сухим, безжизненным голосом.

— Я... я всего лишь вышла подышать, — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя вскинуть подбородок. — Пока я не в темнице, я имею право ходить по своему саду.

Мо Цзюньцзюэ выпрямился, вытирая руки куском ткани, и медленно повернулся ко мне бледным лицом, с мертвыми глазами. Во взгляде не было вчерашней искры и той тьмы... только усталость.

— Помощник заговорил. Оказалось, он был лишь мелкой рыбёшкой. Письмо ему передал человек из клана Су. А Су Ханьчжо не так чист, как его шёлковые одежды, как оказалось.

Моё сердце пропустило удар. Не может быть. Су Ханьчжо... тот человек, который касался моего лица с такой нежностью и кто обещал помощь... это он всё подстроил? Нет, я не верю в это, зачем ему это делать?

— Не может быть... — я в ужасе отшатнулась, качая головой, и мои пальцы судорожно скомкали ткань накидки. — Зачем ему это? Ты лжешь... Ты просто хочешь окончательно запутать меня и отрезать от любой помощи!

Мо Цзюньцзюэ резко сократил расстояние между нами, схватив меня за здоровую руку, и притянул к себе так близко, отчего я почувствовала запах воды.

— Какая ещё ревность? — он усмехнулся. — Думаешь, я трачу время на такие ничтожные чувства? Пока ты грезила о спасении какого-то принца, Су Ханьчжо методично затягивал петлю на шее твоего отца и твоей матушки. Ну, и тебе. Им нужен ваш южный шёлк, и они его получили.

— Если это правда, почему ты рассказываешь это мне? Ты ведь хотел видеть наше падение.

Его хватка на моём предплечье стала слишком сильной, отчего я чувствовала боль, но не смела этого показать. Мо Цзюньцзюэ смотрел на меня так, словно хотел выпить саму душу.

— Потому что я ненавижу, когда меня считают дураком. И ненавижу, когда кто-то другой пытается подчинить и сломать то, что предназначено для меня. Твой Су Ханьчжо играет в вэйци, а я просто выжигаю поле боя.

Он посмотрел на мою завязанную руку, и его лицо на мгновение смягчилось.

— Бинт стал грязным. Идём со мной.

Он, не спрашивая разрешения, повёл меня обратно к дому, и мы вошли в малую чайную, выходящую окнами на бамбуковую рощу, где было прохладно и пахло травами. Мо Цзюньцзюэ усадил меня и достал шкатулку с лекарствами. Скупыми и точными движениями он своими огромными мозолистыми ладонями взял мою маленькую руку, положил на свою ладонь, отчего я могла ощутить холод его кожи от воды, и начал медленно и осторожно разматывать ткань, слой за слоем. Когда показалась глубокая, воспалённая рана, я невольно вздрогнула и попыталась дёрнуть руку.