Мой жестокий сводный страж

Глава 1

Это был праздник красных фонарей, поэтому по столице блуждал сладкий запах. Весь город был залит светом от множества бумажных фонариков, которые плыли по небу и отражались в тёмных водах каналов. Мы же в это время сидели в главном зале усадьбы Фан, но весело нам не было. Тишина давила на наши плечи и уши, и мы только ждали, когда вернётся глава семейства.

Я одета в многослойное ханьфу из тяжёлого алого шелка, которое расшито золотыми журавлями. Волосы уложены в сложную высокую причёску, которую оттягивали назад нефритовые и золотые шпильки. Такие наряды превращали меня в дорогую, хрупкую куклу, которую выставили напоказ, демонстрируя увядающее величие. Мой отец, глава клана Фан, слишком сильно задерживался на императорском приёме, поэтому матушка то и дело перебирала четки, сидя по левую руку от меня. Было такое ощущение, словно надвигается что-то нехорошее или скоро будет гроза. Весна в этом году выдалась на удивление слишком душной.

— Почему от отца до сих пор нет вестей? Почему он так долго задерживается? — произнесла матушка дрогнувшим голосом, нарушив тишину, в которой мы плавали и в которой был лишь один звук того, как чадит свеча и как капает с неё воск.

— Император слишком сильно благоволит нашей семье, наверняка он пожелал обсудить с отцом какие-нибудь налоги. Нам не о чем беспокоиться, успокойтесь, — ответила я, смотря на свою пиалу с давно остывшим чаем, отчего он потерял вкус.

Я лгала и понимала это. В последнее время в нашей семье было слишком много неприятностей. Во дворце то и дело шептались о пропавших налогах и странных смертях мелких чиновников из южных провинций, которые были нам подвластны. И из-за этого над нашей семьёй скопились тёмные тучи. Мы были кланом Фан — древним родом с непоколебимой властью. Мне хотелось верить, что наши позиции нерушимы, но ледяной ком в груди подсказывал: тучи над нашей семьей сгустились не просто так.

И вдруг тишину ночи потревожил грохот, от которого содрогнулись деревянные балки нашего потолка. Кто-то целенаправленно и жёстко начал выбивать главные ворота нашей усадьбы. Матушка вскрикнула, выпустив четки из рук, и подскочила. Снаружи то и дело раздавались удары, крики и ритмичный топот сотен сапог.

— Первая госпожа! Госпожа! Это императорская гвардия! Они прорвали наши ворота! — в зал ворвался управляющий с белым, как у мертвеца, лицом; его шапка сбилась набок, а сам он запыхался.

Моё сердце пропустило тревожный удар. Императорская гвардия, которая подчинялась только Сыну Неба, пришла под наши ворота. Всем известно, что они приходят только за тем, чтобы кому-нибудь вспороть горло.

— Успокойтесь! — прокричала я, прерывая панику, и медленно поднялась, расправляя складки шелка. — Страх — это роскошь, которую мы, женщины из клана Фан, не должны себе позволять. Мы слишком древнего рода, поэтому должны держать власть в руках. Кем мы будем, если позволим себе суетиться и бояться? Ведь род держится только на нас. Я сама встречу их. Вы не выходите.

Я шагнула за порог зала, выходя на широкую террасу. Холодный ночной ветер ударил в лицо, играя моими золотыми подвесками в волосах. Я увидела то, что заставило кровь застыть в жилах. Наш прекрасный сад был растоптан, беседки уничтожены, а сам двор наполнился воинами в чёрной броне. Факелы в их руках отбрасывали огромные тёмные тени, которые напоминали тени демонов. Слуг согнали в кучу, ставя на колени прямо в грязь. А тех, кто медлил, они били древками копий. Крики бедных невинных слуг раздавались от каждого удара.

— Кто смеет вламываться в дом Первого советника в ночь праздника фонарей?! — прокричала я сильным, властным голосом, которому меня учили управлять с детства. Но внутренне я боялась. Сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони — ещё немного, и потечёт кровь. — Покажите приказ, иначе, клянусь, завтра ваши головы покатятся по земле!

Гвардейцы не отреагировали на мой голос, только медленно, словно по команде, начали расступаться, образуя коридор, из которого шагнул он.

В отличие от рядовых солдат, на нем был тяжёлый доспех, грудь которого украшала чешуя мифического зверя таоте, пожирающего мир. За плечами развевался темно-алый плащ. Сам командир двигался медленно, почти лениво, с грацией крупного опасного хищника, который шёл к своей добыче, зная, что она никуда не убежит. В одной руке он держал свёрнутый жёлтый шёлк, а другая небрежно покоилась на рукояти меча.

Когда свет упал на его лицо, у меня земля ушла из-под ног, и я перестала дышать. Весь мир исчез и сузился до одного этого лица, которое я надеялась больше никогда в жизни не увидеть. Резкие грубые черты, тонкий шрам, который рассекал левую бровь, и чёрные холодные глаза, в которых отражались ненависть и злость. Это был он. Мой сводный брат. Безродный мальчишка, которого отец однажды привел в дом, уделяя ему больше внимания, чем родной дочери. Из глупой детской ревности и обиды я травила его, изводила насмешками и жестокими придирками, не понимая, какого монстра создаю своими же руками. Это был Мо Цзюньцзюэ. Зверь, который однажды не выдержал и сбежал в ночи, оставив после себя лишь разорванную рубаху и огромную лужу крови. Я надеялась, что он бесследно исчез в ту страшную ночь... Но дикий зверь выжил, заматерел и пришёл забрать свой долг.

— Госпожа Фан, — проговорил он низким хриплым голосом, от которого по коже пробежали мурашки.

Он растянул мой титул так, словно пробовал на вкус, и он показался ему настолько грязным и мерзким, что он был бы не прочь его выплюнуть. Да и сам титул он произносил так, словно хотел подвесить меня на верёвках за ноги и руки и тянуть во все стороны.

Он остановился у подножия террасы, глядя на меня снизу вверх, но при этом он смотрел так, словно это я была внизу и валялась в грязи.

— Это ты... Мо Цзюньцзюэ, — прошептала я сорвавшимся голосом. Моё тело задрожало от ненависти, злости и шока, а еще и скорой расправы и отчаяния. Никогда бы не подумала, что встречу его снова.

Губы дёрнулись в жёсткой усмешке, Цзюньцзюэ не спеша поднялся по ступеням. Я инстинктивно подалась назад, но уткнулась спиной в деревянную колонну. Бежать было некуда, я это понимала. Он подошёл ко мне вплотную, как никогда раньше. Я почувствовала исходящий от него запах и подавляющую силу. Он возвышался надо мной, закрывая собой весь свет от факелов.

— Клан Фан обвиняется в государственной измене, сговоре с мятежниками и отравлении императорских цензоров.

Его голос ударял меня, как плеть. Он даже не развернул указ, не читал, только чеканил каждое слово, глядя мне прямо в глаза, и впитывал каждую мою эмоцию. Словно желал насладиться моим шоком и бессилием. Мои руки едва подрагивали, но он не видел их.

— Ваш отец арестован во дворце, а всё имущество клана теперь принадлежит императору. Усадьба опечатана. Вы — пленники короны.

— Это всё наглая ложь! Мой отец верен императору! — выплюнула я, пытаясь подавить страх. Моё тело задрожало ещё больше, я ненавидела его и чувствовала, как пламя начало разгораться внутри, заполняя собой всё. — Это просто ты, мстительный ублюдок, выслужившийся перед троном, чтобы уничтожить нас!

— Осторожнее со словами, сестрёнка, ведь сейчас именно я — закон в этом доме. И твоя жизнь принадлежит мне, — прошипел он, подаваясь вперёд, и его лицо оказалось возмутительно близко от моего.

Не успела я сделать как следует вдох, как его рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись стальными тисками на моем подбородке, грубо вздёргивая лицо вверх. Боль прострелила челюсть. Я тихо охнула — так сильно он сжал пальцы. Мои глаза расширились от шока и гнева. Ужас ледяной волной прокатился по спине. Как смеет он прикасаться ко мне?! Но под этой вспышкой возмущения скрывалась правда: этот человек, которого я когда-то ни во что не ставила, теперь держал мою жизнь в своих руках. Одно его движение — и мне конец. Я попыталась вырваться, но он лишь крепче сжал хватку, а большой палец мазнул по моей нижней губе.

— Какая ты стала красивая, Чжаохуа, — прошептал он рядом с моим ухом. В его чёрных глазах была такая осязаемая, густая ненависть, что мне становилось трудно дышать. Но казалось, что вместе с этой ненавистью было ещё что-то больное и тёмное. — Ты вся в шелках и золоте. Но, несмотря на всю эту красоту, ты все такая же дрянь.

Я сильнее сжала пальцы так, что почувствовала, как по ладони покатились капли крови, и дрожала от бессильной ярости. Больше всего на свете мне хотелось ударить его, стереть это жестокое превосходство с его лица, но я знала: одно неверное движение, и пострадаю не только я, но и моя матушка

— Убери от меня свою лапу сейчас же, — прошипела я ледяным голосом.

Он тихо рассмеялся без капли веселья и отпустил меня, брезгливо дёрнув руку так, словно трогал что-то грязное. Я пошатнулась, но чудом удержала равновесие и прижала ладонь к подбородку — к тому месту, которое он трогал и где останутся синяки. Мо Цзюньцзюэ отвернулся.

— Запечатать ворота! Никто не должен покинуть усадьбу! Госпожа Фан и её мать теперь заперты во внутренних покоях. С этого момента я буду лично руководить обыском, — рявкнул он своим людям.

Так для меня этот праздник красных фонарей завершился. Зверь, которого мы вскормили жестокостью, вернулся, чтобы уничтожить нас.

Глава 2

Ночь тянулась долго. Нас с матушкой заперли в павильоне на женской половине усадьбы, куда раньше не смел ступать ни один посторонний мужчина. Но теперь же, с приходом гвардейцев, за дверями из рисовой бумаги и резного дерева маячили тени солдат, и в тишине то и дело раздавался лязг чужого оружия и грубоватый смех. Матушка плакала, пока не иссякли слезы, а затем забылась тяжёлым сном на кушетке. Я же не смогла сомкнуть глаз и сидела у потухшей жаровни, глядя на утренний свет, который медленно просачивался сквозь узоры на окнах.

Мой парадный наряд помялся, золотые шпильки давили на виски, но я не имела права распустить волосы. Распустить волосы — значит сдаться, а женщина из клана Фан не предстанет перед врагом растрёпанной. Звуки снаружи давали понять, что поместье грабят под видом обыска и поиска улик. Я постоянно слышала звон разбивающегося фарфора, треск разрываемого шелка и приглушённые крики слуг, которых, видимо, гоняли или даже били. И которых мы не могли защитить. Каждый звук отдавался болью в моем теле. Это был мой дом, с которым так жестоко сейчас поступали, теперь стал нашей тюрьмой,.

С первыми лучами солнца я приняла решение. Я должна узнать, в чем именно обвиняют отца, и попытаться хоть немного облегчить участь матушки, так как здоровье у неё было не очень хорошим.

Я подошла к бронзовому зеркалу, поправила тяжёлые украшения и разгладила складки платья. Моё лицо было холодным и бледным, и лишь тени под глазами выдавали мое состояние. Я подошла к дверям и резко распахнула их, отчего два гвардейца в чёрных доспехах немедленно скрестили мечи перед моим лицом, в опасной близости от моей шеи.

— Госпожа, приказано оставаться в покоях, — проговорил один из них, смерив меня тяжёлым взглядом. На меня смотрели как на бесправную добычу, и от осознания своей беззащитности перед этими людьми к горлу подступила тошнота.

— Мне нужно видеть вашего командира. Сейчас же, — проговорила я ровным голосом, словно обращалась к нерадивым слугам, забывшим, кто тут хозяин, но внутри мне было страшно.

— Командир занят делами государственной важности, ему нет дела до какой-то опальной девчонки.

— Передайте командиру Мо, что если он не примет меня, то я начну кричать так, что станут сбегаться зеваки с улицы. И я расскажу, как императорская гвардия пытает женщин благородной крови до суда. Уверена, цензорат будет такому слуху особенно рад, а наши прислужники смогут вам противостоять.

Я вздёрнула подбородок, глядя стражнику прямо в глаза, пытаясь казаться сильной и непоколебимой.

Стражники переглянулись. Хоть я и была «опальной девчонкой», по их словам, но моё имя всё ещё имело вес. Один из них нехотя кивнул другому, развернулся и зашагал прочь. Я ждала. Само ожидание казалось бесконечным. И наконец гвардеец вернулся.

— Командир ждёт тебя. Иди за мной, но не смей делать глупости.

Меня повели через мою же усадьбу словно преступницу. Я смотрела прямо перед собой, превозвозмогая боль, и запрещала себе опускать взгляд на перевёрнутые кадки, на растоптанные клумбы редких пионов и на сорванные с петель двери библиотеки. С каждым шагом моё сердце сжималось от боли. Я заставляла себя дышать ровно, пряча под маской бесстрастия бессильный, горький гнев. Мой мир рушили на моих глазах.

Гвардеец остановился перед главным кабинетом моего отца. Это было место, где всегда пахло чернилами и хранились редкие свитки, и куда мне, женщине, входить разрешали лишь по особому приглашению. Сейчас в этом месте сидел мой сводный младший брат. Двери были распахнуты настежь, и я шагнула через порог, с трудом подавив желание закричать от возмущения.

Мо Цзюньцзюэ сидел на стуле моего отца. Этот стул из красного дерева, инкрустированный перламутром, был слишком прекрасен для фигуры, затянутой в чёрную броню. Цзюньцзюэ закинул ноги в тяжёлых сапогах прямо на стол, где когда-то мой отец писал доклады, и безжалостно сминал бесценные свитки, роняя на пол кисти и тушечницы. Он ничего не читал и не искал, только сидел, откинувшись на спинку стула, и протирал куском ткани лезвие своего меча. Когда я вошла, он даже не поднял глаз, лишь продолжал протирать свой кусок железа.

— Я думала, что императорская гвардия имеет безупречную дисциплину, но, видимо, уличным собакам манеры не привить, даже если надеть на них парчу. Убери свои ноги со стола моего отца, — проговорила я, останавливаясь в нескольких шагах от стола, и почувствовала, как леденеет все внутри.

Звук шарканья прекратился. Цзюньцзюэ медленно опустил меч на столешницу и убрал ноги со стола. Подался вперёд, сцепил пальцы в замок и опёрся локтями о колени. Его чёрные, жгучие, полные ненависти глаза впились в моё лицо. В свете дня шрам на его брови казался ещё более резким, придавая лицу хищные очертания.

— Твоего отца? Ты всё ещё не поняла? У этого стола, дома и свитков больше нет хозяина с фамилией Фан. Всё это принадлежит короне. А корона — это я, — проговорил он тихим, обманчиво мягким голосом, от которого по спине пополз ледяной пот.

— Чего ты хочешь? — Я сжала руки в кулаки, пряча их от посторонних глаз в широких рукавах. Моё тело подрагивало, и я пыталась это скрыть от него. — Ты пришёл потешить своё уязвлённое самолюбие? Посмотреть, как мы пали? Ну хорошо, смотри. Но оставь в покое мою семью и мою мать. Она не вынесет переезда в темницу. Позволь ей остаться в дальнем павильоне под стражей, пока идёт разбирательство.

Его лицо исказила жёсткая кривая улыбка.

— Ты пришла торговаться со мной? Не может быть. Первая госпожа Фан снизошла до просьбы к безродной собаке?

Он произнёс эти слова так ядовито, что мне стало не по себе. Детские оскорбления, которые я когда-то бросала ему в лицо, когда мы были детьми, теперь возвращались ко мне отравленными стрелами.

— Я прошу не за себя. Мой клан докажет свою невиновность, а заговорщики будут найдены. Я волнуюсь за здоровье моей матери…

— Заговорщики уже найдены, — перебил он меня, вставая со стула. Обошёл его и двинулся ко мне. Я напряглась, но не отступила ни на шаг, не могла. Мои ноги, слово, приросли к полу. Цзюньцзюэ остановился так близко, что я почувствовала запах металла и пота. — Доказательства измены найдены в тайнике в вашей усадьбе. Твой отец переписывался с наместником южной провинции, где в письмах подробно обсуждал перехват императорского шелка, а на самих бумагах была личная печать твоего отца.

— Это всё подделка! Мой отец никогда бы этого не совершил! — выкрикнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Кто-то хотел уничтожить наш клан!

— Это всё не имеет значения. — Его лицо оказалось в опасной близости от моего. Он возвышался надо мной и подавлял своей аурой, заставляя чувствовать себя крошечной, беспомощной и глупой. — Значение имеет лишь то, что судьба твоей семьи теперь в моих руках. Я веду это расследование, пишу отчёты и решаю, отправить ли твою мать в подземелье, или она останется гнить в этих покоях заживо.

Его тёмный взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на сжатых губах и спустился к шее, виднеющейся из-под воротника ханьфу. Кожа горела под этим взглядом, и мне впервые в жизни до одури захотелось сбежать и спрятаться. В его глазах не было ни капли прежнего страха передо мной, только тяжелая, удушливая жажда обладания, от которой перехватывало дыхание. Но он тут же скрыл это выражение за презрением.

— Если ты хочешь, чтобы я проявил милосердие к твоей матери... — медленно произнёс он, и его глаза сузились. — То тебе придётся вспомнить, что ты больше не хозяйка в этом доме.

Он резко отвернулся и указал пальцем на небольшой столик, на котором стоял походный чайный набор, видимо, принесённый его людьми.

— Я хочу пить. Налей мне чаю, — приказал Цзюньцзюэ обыденно, но смысл этих слов был чудовищным. Он приказывал мне подать чай, как служанке, рабыне или, в крайнем случае, наложнице. Благородная дева могла подать чай лишь уважаемому старшему родственнику в знак почтения или мужу, но он был никем. И он требовал, чтобы я прислуживала ему.

— Я не служанка, — прошептала я, скрывая в голосе гнев и отчаяние.

— Конечно же, ты не служанка. — Он медленно повернулся, и на лице проступила сдерживаемая злоба. — Ты дочь государственного преступника. Прямо сейчас твоя мать дрожит от страха в своих покоях. Всего лишь один мой приказ, и её поволокут по грязи в темницу, где она не проживёт и трёх дней. Выбирай: твоя непомерная гордость или жизнь твоей матери.

Его слова били меня, словно плети. Я задыхалась, внутри меня всё кричало и противилось. Я чувствовала унижение и смотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть чуть-чуть жалости. Или тот образ забитого мальчишки, который когда-то смотрел на меня со страхом и восхищением. Но в этих глазах была лишь жестокость. Он пил моё падение и наслаждался каждой секундой моей слабости.

Чувствуя, как деревенеют ноги, я медленно подошла к чайному столику. Я подняла чайник дрожащими руками и налила крепкий, тёмный отвар, стараясь не расплескать его, и повернулась к нему, держа чашку обеими руками.

— Возьми, — сухо произнесла я, протягивая ему чай, но он даже не шелохнулся.

Мо Цзюньцзюэ смотрел на меня сверху вниз, как будто я была ничтожной рабыней. Его рука покоилась на поясе рядом с мечом.

— Разве так ты подаёшь чай своему господину? Встань на колени, Чжаохуа, — произнёс он мягким голосом, в котором звенела сталь.

Воздух в кабинете стал таким напряжённым, что мне стало трудно дышать. Он сказал встать на колени. Это было неправильно.

— Ты заходишь слишком далеко, — прошептала я, чувствуя, как внутри меня всё разрывается.

— На колени. Или я зову стражу? — повторил он жёстким голосом.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором пронеслось бледное лицо матери. Она никогда не выживет в тюрьме. Она там умрёт. Цзюньцзюэ загнал меня в ловушку, из которой я не могла выбраться. Я стиснула зубы, медленно опустилась на пол, склонила голову, чувствуя, как заколки тянут волосы вниз, и подняла чашку над головой.

— Пожалуйста, господин, выпейте чай, — произнесла я, выжимая из себя каждое слово. Моя гордость прямо сейчас разбивалась вдребезги о каменный пол, но перед мысленным взором стояло бледное лицо матушки. Ради нее я стерплю всё.

Секунды тянулись как часы. Я чувствовала на себе его тяжёлый взгляд, который словно раздевал меня или разрезал. Он не спешил забирать чашку, заставляя меня стоять на коленях, пока мои вытянутые руки не начали дрожать, становясь с каждой секундой слабее, а фарфор начал тихо позвякивать.

И наконец его пальцы сомкнулись поверх моих. Он скользнул по моей руке вместо того, чтобы взять чашку, и я почувствовала жёсткие мозоли, которые словно оставляли после себя призрачные ожоги. Я вздрогнула и дёрнула руку, чудом не выронив чашку. Цзюньцзюэ перехватил гайвань и сделал глоток, не сводя с меня глаз.

— Горький, но сойдёт, — поморщился он, глядя на меня с презрением. — Но, в принципе, ты всё так же делаешь. Ладно, твоя мать останется в поместье на время. — Он вылил остатки чая прямо на пол и опустил пиалу на стол. — А теперь пошла вон. И чтобы я тебя не видел, пока не позову.

Я медленно поднялась с колен, чувствуя себя грязной и лишённой чести. Я не сказала ни слова, потому что не могла, лишь взглянула на него в последний раз.

Если он думал, что сломал меня, он ошибался. Клан Фан пал, моя гордость растоптана, но я всё ещё жива. И я сделаю всё, чтобы выстоять.

Я отвернулась и вышла из кабинета, чувствуя его тёмный взгляд, который прожигал меня насквозь.

Глава 3

Прошло три дня с тех пор, как императорская гвардия превратила дом Фан в тюрьму. И все эти три дня в доме разносились лязг доспехов, окрики стражи и плач служанок во внутренних дворах. Весна, несмотря на все происходящее, вступала в свои права, отчего в саду осыпались нежно-розовые лепестки сливы, устилая каменные дорожки ковром. А в пруду, том самом пруду, который недавно разворотили, плескались выжившие золотые карпы. Природе было глубоко плевать на крушение великого клана: мир продолжал жить, пока мы медленно задыхались.

Матушка окончательно слегла. Лекаря к ней не хотели пускать ни под каким предлогом, и мне приходилось самой заваривать ей успокаивающие травы, которые тайно передавала старая кухарка. Я всё это время не отходила от постели матери и слушала её прерывистое дыхание и молитвы. Даже Мо Цзюньцзюэ, несмотря на всю свою жестокость, всё же сдержал слово: он не бросил её в подземелье и не бросил меня, но оставил в полном неведении. Мы ничего не знали об отце, к нам не приходило ни одной весточки. И всё же этот тиран позволил нам выходить на некоторое время из своих комнат.

Я сидела в беседке у пруда с карпами, пытаясь сосредоточиться на вышивании. Стражники стояли рядом, внимательно следя за тем, чтобы я не сделала ничего, что нарушило бы приказ моего сводного брата. Я не могла сосредоточиться, игла постоянно колола пальцы, оставляя крошечные капли крови на шёлке. И внезапно со стороны внешнего двора послышался шум, заскрипели большие сломанные ворота и послышалась спокойная, размеренная речь. Стражники у беседки напряглись, вытащив мечи одновременно. Я отложила пяльцы и выпрямила спину, чувствуя, как тревожно забилось сердце. Чье влияние было настолько велико, чтобы обойти запреты гвардии и войти в опальный дом?

Из-за круглой арки, украшенной барельефами драконов, показалась мужская фигура, которая двигалась так плавно и была не обделена грацией, что, казалось, она не ступала по земле, а скользила по поверхности. Одежду из струящегося серебристо-белого шелка не могла тронуть ни одна пылинка. Тёмные волосы спускались по спине блестящим водопадом, а в руках он изящно покачивал веером из белого журавлиного пера. Я знала, кто передо мной — это был хозяин Теневого павильона, самой разветвлённой сети осведомителей во всей империи. Человек, чьи знания были дороже любого куска золота. И чья улыбка напоминала змеиную пасть. Этот человек всегда напоминал мне тихий омут, из которого нельзя выбраться. Залюбуешься красотой и не заметишь, как кто-то тебя схватит и потянет на дно. И имя его было Су Ханьчжо.

Гвардейцы выступили вперёд и преградили ему путь, скрестив мечи, но он даже не замедлил шага, только лишь остановился перед скрещенной сталью. И его губы растянулись в вежливой, но ледяной улыбке.

— Господа, сейчас же опустите оружие. У меня есть личное дозволение канцлера навестить первую госпожу, если, конечно, императорская гвардия не ставит себя выше законов империи, — проговорил он мелодично и, казалось бы, успокаивающе, но мне стало не по себе.

Стражники неуверенно переглянулись, но оружие опустили. И Су Ханьчжо подошёл к беседке. Я почтительно встала и склонила голову в приветствии, но руки спрятала в широких рукавах, пряча небольшую дрожь. В моём положении любой союзник мог оказаться врагом. Я не знала, какой удар нанесёт стоящий передо мной человек.

— Господин Су, — проговорила я ровным голосом, скрывая за ним напряжение. — Ваш визит стал неожиданностью для дома, который впал в немилость. Для чего вы посетили нас?

Су Ханьчжо сложил веер с мягким щелчком и слегка поклонился в ответ. В его светлых, практически белых глазах читалось сочувствие или лишь его имитация.

— Великая госпожа не должна меркнуть из-за грязных дворцовых интриг. Моё сердце обливается кровью от мысли о том, что вам приходится терпеть общество этих неотёсанных болванов, — мягко произнёс он и сделал шаг вперёд, вступая в беседку. Су Ханьчжо бросил презрительный взгляд на гвардейцев, стоящих рядом, словно те были мелкими жуками, не имеющими права здесь находиться.