Мой жестокий сводный страж

— Для чего вы здесь, господин? Теневой павильон не занимается благотворительностью, насколько мне известно, — устало произнесла я.

Но Су Ханьчжо только тихо рассмеялся голосом, от которого у меня побежали мурашки по спине. Он подошёл ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки, не дальше.

— Вы как всегда проницательны, госпожа Чжаохуа. Из-за этого я восхищаюсь вами. Я здесь, чтобы предложить вам помощь. У меня есть сведения, которые могут пролить свет на то, кто на самом деле подложил фальшивые письма в тайник вашего отца.

Моё сердце болезненно сжалось и забилось с удвоенной силой. У меня появилась хрупкая надежда, за которую я могла бы схватиться обеими руками. Но вопрос был в том: если я схвачусь, не окажется ли это маленькой травинкой, которая легко оборвётся?

— Почему вы помогаете нам? И что возьмёте взамен? — я внимательно на него взглянула, пытаясь прочитать истинное намерение за этим идеальным холодным лицом.

— Взамен? Ну, пока ничего. Я бы просто хотел видеть, что вы в безопасности, Чжаохуа. Вы выглядите невероятно уставшей, — назвал он меня по имени, минуя формальности.

И это меня слегка испугало. Прежде чем я успела отстраниться, Су Ханьчжо поднял руку, и его тонкие идеальные пальцы почти невесомо коснулись моего лица, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Его прикосновение было прохладным и таким поразительно нежным, что я на время перестала дышать.

— Ваши глаза не созданы для слёз. Я найду того, кто осмелился причинить вред вашему клану. Даю вам своё слово, — прошептал он, глядя на меня с нежностью и печалью.

Я замерла, не в силах отвести взгляд. Впервые за эти страшные дни ко мне проявили заботу, а не грубость. И пусть Су Ханьчжо — игрок, намерения которого мне неизвестны, в эту секунду он стал единственным островком, которого не касались зло и шторм.

***

Мо Цзюньцзюэ

Я стоял в тени галереи второго этажа и сжимал деревянные перила. Или, вернее, то, что от них осталось. Под моими пальцами, затянутыми в жёсткую кожу перчаток, ломалось старинное красное дерево. Я дышал, но, казалось, воздуха в груди мне не хватало. Я видел сад как на ладони и то, что происходило в беседке у пруда. Именно это вызывало во мне гнев.

Су Ханьчжо. Этот выскочка столичной аристократии. Щёголь, у которого руки никогда не знали тяжести меча, зато прекрасно умели перебирать нити интриг и наливать яд, стоял сейчас рядом с ней. С ней! И она позволяла ему себя касаться. Когда этот ублюдок в белых шелках поднял свою ладонь и коснулся её лица, у меня внутри лопнула какая-то струна, отчего звон заложил уши, а перед глазами появилась красная пелена.

Я прекрасно помнил, как она смотрела на меня в детстве. Если я случайно задевал краем своей грязной рубахи её платье, то она приказывала бить меня палками. И она всегда брезгливо морщила свой идеальный носик, называя меня грязью и диким зверем. Даже вчера, когда она стояла передо мной на коленях, наливая мне чай, я видел, как в её глазах полыхала непокорность. К тому, кто буквально держал всю её жизнь в своих руках. А теперь она стояла, опустив ресницы, и позволяла этому павлину трогать свои волосы. Она не испытывала ни отвращения, ни гордости, только благодарность.

Благодарность. Мысль об этом словно ударила меня под дых. Зверь, который внутри дремал и которого я кормил своей болью, унижением и кровью врагов, сорвался с цепи с рёвом, требуя разорвать глотку зубами тому, кто прикоснулся к тому, что принадлежало мне. Я ненавидел Чжаохуа, каждую её линию, её высокомерное лицо, бледность и звук имени. Мечтал растоптать её гордость, заставить умолять о пощаде и раздавить её идеальный мир, как гнилой плод. Но она была моей ненавистью, проклятием и моей жертвой. Никто другой во всей этой проклятой Поднебесной не имел права даже смотреть на неё, не говоря уже о том, чтобы прикасаться пальцами.

Ладони на перилах сжались ещё сильнее, и дерево не выдержало. Острые щепки вонзились мне в руки сквозь кожу перчатки, но мне было всё равно, я не чувствовал боли. Боль тела была ничтожной по сравнению с той чёрной ревностью, которая прямо сейчас разъедала мои внутренности.

— Командир, — позади раздался осторожный голос моего слуги, который видел моё состояние и явно боялся подойти ближе. — У этого Су Ханьчжо бумага канцлера, мы не могли его не впустить. Прикажете выдворить силой?

Я молчал, только смотрел на две фигуры в беседке. Су Ханьчжо что-то произнёс, и Чжаохуа слабо и едва заметно кивнула. И от этого по моим венам пробежал жидкий огонь, гнев пульсировал во всём теле. Мне хотелось спуститься туда, выхватить клинок и отрубить эти длинные белые пальцы по самый локоть. А ещё хотелось схватить Чжаохуа за плечи, тряхнуть так, чтобы из её причёски выпали все эти дурацкие шпильки, и закричать ей в лицо: «Кому ты позволяешь себя трогать?! Ты забыла, в чьей ты теперь власти?!

Моё дыхание стало рваным. Я зажмурился, пытаясь подавить поднимающееся из глубин чёрного дна бешенство.

— Нет, не трогай его пока что, — проговорил я хриплым голосом, разжал окровавленные пальцы, отбросив сломанный кусок дерева, развернулся и пошёл прочь из галереи.

Я должен был уйти, иначе спустился бы вниз и устроил резню прямо в саду. А это было бы неразумно, по крайней мере сейчас. Но я точно знал, что Су Ханьчжо совершил огромную ошибку: он перешёл мне дорогу, и теперь я уничтожу его так же безжалостно, как планировал уничтожить весь этот проклятый клан. Потому что Фан Чжаохуа — моя. И ломать её буду только я.

Глава 4

Небеса над столицей внезапно разверзлись, весенний ливень обрушился на черепичные крыши поместья Фан. Сами боги решили оплакать наше падение: вода сплошной стеной заливала внутренние дворы, превращая каменные дорожки в бурные ручьи, а раскаты грома заглушали лязг доспехов и оружия стражников, патрулирующих вокруг дома. Я стояла у окна и вдыхала чистый воздух. Это была идеальная ночь. Ночь, когда даже цепные псы императора предпочитали укрыться под навесами и кутаться в свои плащи.

Если кто-то подложил поддельные письма, значит, в доме был предатель, который имел доступ к рабочим покоям, знал расписание стражи и привычки моего отца. Су Ханьчжо обещал помощь, но я не сильно верила в его доброту и в чужую милость. Всё же он был опасен. Даже несмотря на его слова, я не знала, чем буду расплачиваться в будущем и смогу ли вообще расплатиться.

Мне нужны были счётные книги и реестр слуг за последний лунный цикл, которые хранились в отдельном здании, в восточном крыле усадьбы. Я сменила алое ханьфу на простое тёмное платье, волосы лишь стянула на затылке, закрепив деревянной шпилькой, взяла тяжёлый зонт из промасленной бумаги со спицами и тихо выскользнула через чёрный ход. Стражники, благо, отошли, поэтому я могла воспользоваться этой случайностью. Я почувствовала, как дождь обрушился на зонт, желая проломить его. Я двигалась вдоль стен, сливаясь с тенями. Мои туфли промокли сразу же, ледяная вода сковала болью ступни, но я не имела права остановиться. Сердце билось где-то в горле от страха. Если меня поймают, то это будет конец, и какое наказание последует, я не знала. Но я пыталась отстраниться от этих мыслей. В конце концов, я знала каждый камень, каждую досочку галереи: какая скрипела больше всего и как обойти посты стражи, за которыми я наблюдала все эти дни.

Когда двери архива показались впереди, я перевела дыхание: охраны поблизости не было. Видимо, Мо Цзюньцзюэ посчитал, что свитки не стоят того, чтобы быть охраняемыми. Это была ошибка, которая могла стоить ему его так называемой победы. Замок поддался не сразу: старый металл нехотя лязгнул, когда я вставила в него шпильку и надавила так, как учил меня когда-то в детстве один из наёмных охранников отца. Дверь отворилась, впуская меня в сухое пространство затхлого воздуха и старого дерева. Внутри было темно. Я аккуратно закрыла за собой дверь и отложила мокрый зонт. Как бы мне хотелось сейчас зажечь хоть какую-то свечку, но если бы я это сделала, то меня сразу бы заметили. Поэтому мне приходилось полагаться всего лишь на тусклые отблески молнии и собственную память тела. А также на руки, которые будут ощупывать дерево.

Я медленно продвигалась между высокими стеллажами и пальцами перебирала корешки книг, свитки и дощечки, пока не нашла нужную секцию. Едва свет, пробившийся сквозь тучи, осветил полку, я принялась осматривать записи. Смотрела, кто увольнялся в прошлом месяце, кто брал долгие отгулы или кто внезапно разбогател — всё это я искала. И так увлеклась, что не сразу уловила перемену в пространстве. Сквозняк. Воздух стал иным... К тому же он стал пахнуть совсем по-другому. И вот тогда по моей спине пробежал ледяной холод. Я медленно, стараясь не издавать ни звука, опустила свиток на пол. Понимала, что в архиве есть кто-то ещё, кроме меня. Я начала отступать, вжимаясь спиной в деревянную стойку и руками нащупывая поставленный где-то неподалёку зонт. Длинная рукоять легла в ладонь, даря некое чувство защиты.

— Ищешь что-то конкретное, сестрёнка? — прозвучал низкий, сочащийся ядовитой насмешкой голос из темноты, который ударил по мне так резко, что я едва не выронила свой зонт, которым готовилась защищаться.

Очередная вспышка молнии осветила архив. Я увидела, как в конце прохода стоял Мо Цзюньцзюэ в тёмных кожаных наручах и рубахе, которая намокла под дождём и теперь облепляла его широкую грудь и плечи. Вода стекала по его лицу, резким скулам, и падала вниз. Сейчас он походил на демона, пришедшего, чтобы собрать кровавую жатву. Его глаза блестели, предвкушая кровь. Он двигался бесшумно, я не слышала ни стука сапог, ни шуршания его одежды, он был словно тень или же зверь, который загонял свою добычу.

— Как ты узнал, что я здесь? — мой голос дрогнул, выдавая панику.

— Ты глупа, Чжаохуа, раз думала, что я оставлю личный архив первого советника без присмотра.

Мо Цзюньцзюэ сделал шаг вперёд, перекрывая мне выход. Узкий проход между стеллажами превратился в ловушку.

— Мои люди всегда наблюдали за тобой, я сам позволил тебе войти. Мне было любопытно, насколько далеко зайдет твоя глупость и отчаяние.

— Какая глупость?! Я пыталась найти правду, которую ты так старательно хочешь скрыть в своём желании уничтожить нас! — я крепче перехватила зонт, выставляя его перед собой, словно клинок.

Мо Цзюньцзюэ лишь тихо рассмеялся. Его смех заставил меня вздрогнуть. Он продолжал надвигаться, сокращая расстояние между нами.

— Какую правду ты хочешь слышать? Так вот правда в том, Чжаохуа, что ты — избалованная девчонка, которая решила поиграть в спасительницу рода! Положи это, пока не поранилась, ты выглядишь слишком жалкой и слабой, чтобы нанести мне какой-то вред, — издевательски протянул он.

Внутри меня вспыхнула злость и некий страх. Этот человек постоянно унижал меня при каждом удобном случае. Он растоптал мой дом, угрожал моей матери и не давал каких-либо надежд на спасение.

Когда он сделал ещё один шаг ко мне и уже попытался схватить мой зонт, я ударила, вложив в этот выпад всю свою злость и отчаяние. Медный наконечник сомкнутого зонта метнулся вперёд, метя ему прямо в горло. Но я просчиталась. Мо Цзюньцзюэ же был главнокомандующим, который выживал в сотнях схваток. Он даже не попытался уклониться: его рука просто взметнулась вверх, и пальцы стальной хваткой сомкнулись на древке всего в цуне от шеи. Удар был остановлен так резко и грубо, что я ушибла запястье. И в следующее мгновение он рванул зонт на себя. Я не успела разжать пальцы и полетела вперёд. Зонт с грохотом отлетел куда-то в темноту, а я с силой врезалась в каменную грудь.

Он издал глухой рык, перехватывая меня: одна рука впилась в мою талию, а вторая впечатала меня спиной в стеллаж, отчего полки жалобно хрустнули, и на нас сверху градом посыпались бамбуковые дощечки. От удара весь воздух выбило из моих лёгких, я отчаянно забилась в его руках, пытаясь вырваться, ударить и оцарапать, но он лишь сильнее вжимал меня в полки, подавляя своим весом. Я пыталась его оттолкнуть, но под своими ладонями только чувствовала сильный стук его сердца.

— Пусти! Не смей прикасаться ко мне! — прошипела я, выгибаясь всем телом, чтобы как-то от него отстраниться.

— Тише, госпожа. Не дёргайся, иначе сделаешь себе ещё больнее, — прохрипел он опасно, отчего у меня начало вибрировать всё внизу живота.

Он был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его мокрой одежды. Тяжёлое прерывистое дыхание обжигало мне кожу. В тесном проходе архива стало так мало воздуха, запах пыли смешался с его запахом и его мужской силой.

— Ты смеешь нападать на командира императорской гвардии? — он навис надо мной, его лицо оказалось всего в одном цуне, а может, даже меньше, от моего. В полумраке его глаза казались бездонными тёмными колодцами. — За это полагается плеть, Чжаохуа. За каждый удар, который ты планировала нанести мне.

— Ну так ударь! Бей! Ты ведь всегда этого хотел! Отомсти за то, что в детстве ползал у моих ног! — выкрикнула я ему прямо в лицо, задыхаясь от злости, страха и этого странного чувства. Этого опасного, непозволительного, неправильного чувства его близости.

Желваки на его скулах заходили ходуном. Шрам на брови побелел. Я попала в самую больную его точку. Он резко перехватил мои руки, которыми я пыталась оттолкнуть его, и завёл их мне за голову, прижимая одной ладонью к деревянной стойке. Моя грудь тяжело вздымалась и касалась его груди при каждом вздохе. И я чувствовала ещё больше жара, который исходил от него.

— Ты ничего не знаешь о том, чего я хочу, — прорычал он. Я увидела, как его полный презрения взгляд потемнел и стал вязким.

Мо Цзюньцзюэ медленно опустил глаза, скользнул по моему лицу, вздымающейся груди и остановился на губах. Я словно почувствовала, как время замедлилось. Шум дождя исчез, я слышала только стук собственного сердца, которое билось о рёбра. И его удары. Он смотрел на мои губы так, словно хотел уничтожить их, стереть, превратить в пепел, но при этом, казалось, жаждал их, и это ощущалось всем моим естеством. Это был взгляд изголодавшегося хищника на свою единственную, трепещущую добычу.

Я перестала дышать и хотела крикнуть, чтобы он отвернулся. Прекратил так непристойно смотреть. Но из горла вырвался лишь судорожный вздох. И эта реакция привела меня саму в ужас. Я ненавидела его за всё, но почему-то кожа под его хваткой горела, а внутри стягивался тугой узел. Его лицо опустилось ниже, отчего нос почти коснулся моего. Я зажмурилась от страха и ощущений, которые начали с каждой секундой усиливаться.

— Если бы ты не была такой... — его голос превратился в хрип.

И вдруг Мо Цзюньцзюэ, словно обжегшись, отпустил мои руки и отшагнул назад. Тяжело вздыхая, он отвернулся, пряча лицо, и провёл рукой по мокрым волосам. Освободившись от его хватки, я сползла, глотая воздух. Ноги дрожали так, что едва держали меня.

— Убирайся сейчас же, — бросил он. Его голос снова стал ледяным, чужим и жёстким. Но я слышала, как в нём всё ещё оставалась хрипотца. — Убирайся в свой павильон и молись предкам, чтобы я не передумал и не бросил тебя в темницу прямо сейчас.

Я не стала ждать, пока он снова повторит свои слова, и, подхватив юбки, бросилась к выходу, перепрыгивая через разбросанные свитки. Я побежала сквозь ливень, ничего не чувствуя. Только колотящееся в груди сердце и жар, который разливался внутри. Захлопнув за собой дверь своих покоев, я прижалась к ней спиной и сползла на пол. Мои ладони всё ещё помнили жар его кожи, а губы горели так, словно он коснулся их. Хотя он только смотрел, но от этого взгляда мне становилось ещё больше не по себе. Закрыв лицо руками, я поняла, что это была настоящая катастрофа. Мо Цзюньцзюэ не хотел просто мстить, скорее, он играл в какую-то свою больную игру, правил которой я не знала. И говорить мне он о них не собирался. И самое страшное — я начала поддаваться.

Глава 5

Дождь, который лился над столицей всё эти дни, наконец перестал. И после него по городу распространялись густые туманы, которые цеплялись за изогнутые крыши, а сырость пробиралась до самых костей. После той ночи я старалась не покидать свой павильон. Каждое воспоминание о тяжести тела Мо Цзюньцзюэ и его обжигающем дыхании, о том безумном, голодном взгляде заставляло мою кровь приливать к щекам, а сердце стучать так громко, что, казалось, услышала бы моя мать. Я ненавидела его. И ещё больше ненавидела себя за то, что моё тело откликнулось на эту близость.

Однако затворничество не могло длиться вечно. На пятый день управляющий, дрожа от страха перед гвардейцами, принёс мне послание. Это была долговая расписка на огромную сумму золота, которая была выдана торговым домом Лу Тансюаня. Отец занимал эти деньги несколько месяцев назад, чтобы обеспечить безопасность торговых караванов на юг. И сегодня истекал срок оплаты. Я переживала, что дом Лу мог потребовать уплаты долга, так как славился своей безжалостностью. Они ведь имели право забрать то немногое, что осталось после конфискации: личное приданое матушки, а я уже планировала купить на него лекарства и подкупить тюремщиков, если её всё же запрут в темнице.

Мне нужно было теперь лично встретиться с господином Лу и просить об отсрочке уплаты долга. Правда, я не знала, смогу ли выйти за пределы дома. И смогу ли вообще с ним встретиться. Я надела скромное, но не лишённое благородства ханьфу глубокого синего цвета, которое скрывало фигуру, и плотную вуаль. Мне пришлось усмирить свою гордость и отправить служанку к Мо Цзюньцзюэ, чтобы просить дозволения покинуть усадьбу. И ответ, на удивление, пришёл быстро. Мне позволили выйти из дома, но с одним условием.

Когда я вышла за ворота усадьбы, где меня уже ждала повозка, моё сердце упало в пятки. Возле повозки, опираясь рукой на луку седла своего жеребца, стоял Мо Цзюньцзюэ в форме гвардии из чёрной парчи, усиленной кожаными вставками, и с неизменным изогнутым мечом на поясе. Я смотрела на него и понимала, что это какое-то проклятие или издевательство: он не хотел покидать меня даже сейчас. Цзюньцзюэ мог просто приказать своим стражникам следовать за мной, но почему-то пошёл сам.

— Должница короны не имеет права разгуливать в одиночестве по городу, — произнёс он, заметив мой потемневший от злости взгляд. Губы Цзюньцзюэ изогнулись в издевательской усмешке, но при этом глаза оставались такими же тёмными и холодными. Там была лишь осторожность. — Я лично прослежу, чтобы ты не попыталась бежать или вступить с кем-то в сговор, особенно с Лу Тансюанем.

— Моя семья на грани разорения, а мать больна. Куда мне бежать, командир? Мне некуда бежать, тем более я прекрасно знаю, что вы меня легко поймаете, — ответила я, не желая устраивать скандалы на улице, и подошла к повозке.

Ступенька повозки оказалась слишком высокой. Я на мгновение замерла, прикидывая, как подняться и не запутаться в тяжёлых юбках, но Мо Цзюньцзюэ оказался рядом, и его широкие ладони властно сомкнулись на моей талии. Я резко вдохнула, когда он без малейших усилий оторвал меня от земли и поставил на подножку. Его хватка была жёсткой, обжигающей и полностью собственнической.

— Не заставляй меня ждать, чем быстрее покончим, тем быстрее вернёмся, — процедил он, убирая руки. Но его глаза ещё мгновение смотрели на моё лицо, которое я скрывала полупрозрачной вуалью.

Всю дорогу до торгового квартала я сидела прямая, как клинок, и смотрела в окно повозки. Столица жила своей жизнью, в которой теперь меня не было. Торговцы зазывали покупателей, в воздухе витали сладкие ароматы жареных каштанов, паровых булочек, а ещё острых специй, которые я больше никогда не попробую, если сгнию в тюрьме. Шумный, яркий мир казался мне сейчас чуждым. Я смотрела на него словно через зеркало, сквозь которое не могла пройти. Мо Цзюньцзюэ ехал верхом рядом с повозкой, и я ощущала его присутствие практически всем телом, словно над нами нависла грозовая туча, готовая в любой момент разразиться бурей, и прохожие торопливо расступались перед ним, провожая нас шепотками.

Торговый дом Лу Тансюаня располагался в самом сердце столицы, сразу после дворца. Это было роскошное четырёхэтажное здание из красного дерева, щедро украшенное резьбой и красными фонарями. Внутри веяло ароматными благовониями, и в воздухе витал дух богатства и порока. Нас проводили в личные покои хозяина, располагавшиеся на верхнем этаже. Лу Тансюань уже ждал нас, восседая за низким столиком, уставленным изысканными пиалами. Это был мужчина около тридцати лет с проницательным взглядом раскосых глаз. Его золотистые одежды струились подобно воде, а на больших пальцах красовались массивные кольца. Все знали о его богатстве и о его связях с теневым миром.

— Первая госпожа Фан, для меня честь встретить вас. Моя столь скромная обитель вас не стеснит? Позволите ли свету вашей красоты озарить эту комнату? — Лу Тансюань поднялся и проговорил эти слова мягким, почти кошачьим голосом, сложив руки в почтительном жесте.

Я медленно откинула вуаль, отвечая мягким поклоном.

— И вы, командир Мо. Не ожидал, что императорская гвардия теперь выполняет задания личной охраны опальных дев, хотя вы могли бы послать двух своих гвардейцев.

Лу Тансюань взглянул на Мо Цзюньцзюэ, который остановился в дверях словно каменный страж, и улыбнулся, и от этой улыбки холодок пробежал по моей коже.

— Я здесь от лица Закона. Делай свои дела, Лу Тансюань, и делай их быстро, — прочеканил Мо Цзюньцзюэ ледяным, бесстрастным голосом.

Торговец усмехнулся и жестом пригласил меня присесть рядом с ним. Я опустилась на подушку, чувствуя, как напряжение в комнате становится всё более густым и начинает уже давить на плечи. Мо Цзюньцзюэ остался стоять за спиной, возвышаясь над нами, подобно туче. Я спиной чувствовала исходящие от него холод и злость.

— Мне известны ваши помыслы, госпожа Чжаохуа. Ваш отец оказался в весьма трудном положении. А ведь долг клана составляет двадцать тысяч золотых лянов. Это довольно-таки увесистая сумма, которую вы не сможете покрыть, даже если продадите все свои нефритовые украшения, — проговорил Лу Тансюань, изящно разливая чай по пиалам.

— Я пришла просить об отсрочке. Следствие ещё не закончено, когда с моего отца снимут обвинения... — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но меня перебили.

— Если ещё снимут, моя дорогая, — мягко оборвал меня Лу Тансюань, подаваясь вперёд, и его глаза нехорошо блеснули. — Дворцовые дрязги довольно жестокие, вы — умная девушка, должны понимать: когда в дело вступает императорская гвардия, то оправдательных приговоров не бывает.

Я почувствовала, как за моей спиной сводный брат переступил с ноги на ногу, и от этого деревянные половицы под ним едва слышно скрипнули. Видимо, ему уже надоело стоять, но сесть он тоже не мог.

— Вам известно, что я деловой человек, — Лу Тансюань понизил голос до шёпота, протянул руки и кончиками пальцев коснулся края моего рукава, поглаживая шёлк. — Я не люблю терять свои деньги. Однако я готов простить вам этот долг до последней монеты. Более того, у меня есть люди в Министерстве наказаний. Я могу позаботиться о том, чтобы содержание вашего батюшки стало более комфортным, и чтобы вашу матушку никогда не отправили в темницу и тем более в каменоломню.

Моё сердце пропустило удар, и сладкая, отравленная надежда подняла голову, а мои пальцы едва заметно задрожали.

— Что вы хотите? — спросила я, и Лу Тансюань улыбнулся, показав ровные белые зубы. В его взгляде появилось нечто тёмное, от чего мне стало физически дурно.

— Вы станете моей седьмой наложницей, Чжаохуа.

Я замолчала, и мои глаза округлились. Он предлагал мне стать его наложницей. Практически вещью, лишённой прав и чести. Я, дочь первого советника, гордость клана Фан, должна стать наложницей торговца? Это было просто унижением того, кем я являлась.

— Какая щедрость... — мой голос дрогнул, но я постаралась быстрее взять себя в руки. — Вы предлагаете мне разделить с вами постель взамен на жизнь моей семьи?

— Я предлагаю вам защиту. — Лу Тансюань наклонился ко мне ещё ближе, отчего я почувствовала его удушливый мускусный аромат духов. — Поверьте, вы будете купаться в роскоши, я одену вас в лучшие шелка и засыплю жемчугом. Вам понравится в моём доме, и там будет намного теплее и слаще, чем в серых подземельях. Разве это плохая сделка? Я бы так не сказал. Вы ведь всё равно потеряли всё. Отдайте мне свою красоту, и я решу все ваши проблемы.

Я открыла рот, чтобы ответить, сказать, что я не могу, что это непозволительно, но не успела, так как почувствовала, что воздух в комнате оледенел. Тень за моей спиной пришла в движение. Мо Цзюньцзюэ сделал шаг, обогнул столик и встал между мной и господином Лу. Лу Тансюань отшатнулся, его лицо слегка побледнело, когда он взглянул на командира гвардии. Он не обнажил меча, но от него исходила такая убийственная ярость, что воздух в комнате словно заледенел, и мне стало трудно дышать. Это была аура монстра, который увидел, как кто-то тянет руку к его вещи.