Свобода выбора

— Он был ненормальным, — горькая улыбка появляется на лице. И истерический смешок, который звучит слишком громко в этой густой тишине, как неуместное вторжение. — Позволял себе многое, что я по глупости прощала…

Тяжело было это признавать. Слова царапали горло изнутри, выходили вместе с воздухом, который всё ещё не хотел задерживаться в лёгких. Но это правда.

Мужчина откинулся на спинку и поймал мой взгляд. Удержал. Не отпустил.

— Ты совсем молода и совершишь достаточно ошибок. Это опыт. Теперь будешь внимательнее при выборе парня.

И это говорит тот самый Гранд, которому понравилось гонять меня по лесу. Я усмехаюсь. Криво, без веселья, просто чтобы хоть както сбросить напряжение, сковавшее челюсть.

— После него я вообще не готова к отношениям.

Нет, я не ненавижу мужчин. Просто не вижу себя с кемто. Как будто та часть меня, которая умела открываться, свернулась в тугой узел гдето глубоко внутри и отказывается разжиматься.

Гранд отвёл взгляд к окну. Видела, как приподнимались его плечи при каждом вздохе. Как он хмурится о чёмто, раздумывая. Лунный свет очерчивал его профиль — острую скулу, жёсткую линию челюсти, тень от ресниц на щеке. В этот момент он выглядел почти обычным. Почти живым. Но эта «обычность» только пугала сильнее: она показывала, что под маской прячется человек, у которого есть свои собственные тени.

— Напомню ещё раз: ты всегда можешь обратиться за помощью, Вероника. Не бойся рассказать чтото, — его глаза снова встретились с моими. В полумраке они казались почти чёрными, бездонными, будто в них можно было провалиться. — А теперь иди спать к себе. И выкинь дурные мысли из головы.

Я укуталась в плед и пошла. Босые ноги касались холодного паркета, и от каждого шага по телу пробегала дрожь — не от холода, а от тишины, которая обступала со всех сторон, словно проверяя, насколько я хрупкая.

На последок обернувшись. Ричард продолжал смотреть в окно и думать о своём. О чёмто, что знает только он. Лунный свет падал на его лицо, а тени от ветвей за окном медленно ползли по стене за его спиной, будто ночь пыталась дотянуться до него, но каждый раз останавливалась в сантиметре от плеча.

Глава 11

Веро́ника

Трибуны взвыли, будто прорвало плотину: визг, крики, хлопки, чейто смех, слившийся в один сплошной гул. Победа. Элиас был прав — они вышли победителями. Толпа скандировала его имя, и оно катилось по рядам, как гром по небу: «Элиас! Элиас!»

Я и Мира тоже присоединились — подхватили этот ритм, этот общий восторг, который на секунду мог обмануть, будто всё в порядке. Элиас заметил нас среди болельщиков, улыбнулся и приложил руку к сердцу. А потом команда подняла его на руки и подбросила несколько раз. Смех звенел, как разбитое стекло, — острый, счастливый, настоящий. Все уже обсуждали предстоящую вечеринку, строили планы, смеялись, и в этом шуме пряталась надежда, что если говорить достаточно громко, то страх не сможет пробиться внутрь.

А я стояла и дрожала. Не от холода — от того, что внутри всё сжалось в тугой узел, который никак не получалось развязать. Несколько дней я пыталась договориться сама с собой: «Ещё немного. Ещё один день. Ты справишься». Но сон всё равно ускользал, растворялся в темноте, а вместо него приходили тени, которые мерещились в каждом углу. Казалось, вотвот скрипнет дверь, раздадутся шаги, и ктото войдёт — незваный, тяжёлый, знакомый до дрожи.

— Так ты придёшь? — Мира смотрела на меня, пытаясь поймать мой взгляд, будто хотела убедиться, что я всё ещё здесь, с ней, а не гдето там, где темно и тихо.

Я кивнула. Просто кивнула, потому что слов не было. И пошла прочь, и каждый шаг отдавался внутри, как удар молотка по стеклу.

Вся дорога до особняка была похожа на путь на каторгу — не изза расстояния, а изза того, что каждый метр приближал меня к разговору, которого я боялась больше всего. Но какой смысл оттягивать неизбежное? Лучше сделать сейчас, пока ноги ещё держат.

Дом встретил меня тишиной — такой густой, что она казалась почти осязаемой, словно стены впитывали все звуки и не хотели их отдавать. Дворецкий спокойно кивнул: «Все дома. Дмитрий у себя в кабинете».

Я постучала. Тишина. Будто дом затаил дыхание. Я приоткрыла дверь — и меня встретила пустая комната: дубовый стол посередине, справа — небольшой диванчик, а по всей поверхности стола — разбросанные бумаги, будто ктото торопливо перебирал их и так и не успел сложить.

Любопытство, острое и болезненное, как царапина, взяло верх. Раньше я никогда не заходила сюда: не было надобности, да и не хотелось нарушать эту границу взрослой, серьёзной жизни Дмитрия. Теперь же я села в его кресло — оно казалось огромным, чужим, слишком большим для меня. И начала перебирать документы.

Выписки со счетов. Суммы, от которых становилось не по себе — огромные, пугающие. Я невольно нахмурилась, будто эти цифры могли объяснить, почему всё так сложно. Дальше — вырезки из новостей, заголовки о пропавших людях, дела, которые так и не раскрыли.

И тут взгляд зацепился за чёрную толстую папку. Она лежала чуть в стороне, будто её пытались спрятать, но не успели. Я открыла её — и в глазах отпечаталось собственное имя: «Орлова Вероника Сергеевна. Год рождения». Дальше шли страницы с информацией, собранной с пугающей тщательностью: увлечения, друзья, что нравится, что не нравится. А следом — фотографии.

Я взяла одну из них в руки. Мы с мамой. На снимке я улыбаюсь, а мама… Она тоже улыбается, но теперь я вдруг увидела то, чего раньше не замечала: натянутость этой улыбки, лёгкую тень в глазах, знакомую до боли грусть. Как я могла этого не видеть? Как могла думать, что всё хорошо?

Перебирая снимки, я замечала одно и то же: везде у мамы эти грустные, будто уставшие глаза. Дальше шли листы с заметками о моей жизни. «Выяснить парня не удалось» — эта строчка ударила по вискам, как резкий звук в тишине. Он искал Егора. За моей спиной. Собирал информацию, будто готовился к войне, в которую меня не собирался посвящать.

Эта папка была не просто досье — она была компроматом на меня. Соцсети, важные места, круг общения… Всё, что составляло мою жизнь, было здесь, разложено по полочкам, как экспонаты в музее, куда мне нельзя заходить.

Я быстро перелистывала страницы, и вдруг из стопки выпал пожелтевший, потрёпанный временем листок. Я подняла его, развернула — и от прочитанного слёзы сами покатились по щекам, обжигая кожу.

«Дорогой сынок! Не хочу уходить, не попрощавшись. Отец снова поднял на меня руку. Пришлось врать Вероничке, что я упала изза болезни. Каждый раз она всё меньше и меньше мне верит. Не могу смотреть в её грустные глаза. Сколько раз я пыталась сбежать, но он снова возвращал меня сюда. В эту золотую клетку. Не хочу, чтоб она росла и видела это. Прости, что тебе пришлось всё это наблюдать. Знай, я в лучшем мире. Обещай заботиться о сестре. Ей без тебя никак. Скажи Веронике, что я умерла изза болезни. Она не должна знать правды. Я люблю вас, даже там, на том свете. Ваша мама».

Я не могла поверить. Все мое представление рушилось как карточный домик, от дуновения ветерка. Слова расплывались, смешивались с моими слезами, но смысл пробивался сквозь эту пелену, как лезвие сквозь ткань. Неужели всё, что я знала о своей жизни, было неправдой? Неужели отец был ещё хуже, чем я могла себе представить? Он довёл маму до того, что ей не осталось другого выхода.

Лист выскользнул из пальцев и упал на пол. Рука сама собой прикрыла рот, чтобы сдержать крик, который рвался наружу, царапая горло. Дмитрий знал. Всё это время он знал и молчал. Прятал правду под маской заботы, под словами «всё хорошо», и теперь каждое из них звучало как ложь — не злая, но от этого не менее разрушительная.

Я торопливо сложила всё как было, будто если вернуть документы на место, то и правда останется запертой в этой комнате. Встала, вышла, не оглядываясь. Дом, который я считала убежищем, вдруг стал чужим, холодным, пропитанным тайнами, которые душили.

Не могла больше находиться здесь. Ноги сами понесли меня в гараж. Я схватила первые попавшиеся ключи, прыгнула за руль, и всё дальше делалось на автомате: поворот ключа, рывок с места, ворота, открывающиеся автоматически, вечерняя дорога, на которой уже зажигались фонари, будто пытались разогнать темноту, которая наступала со всех сторон.

Слезы лились, застилая обзор, и дорога превращалась в размытую полосу света и тени. Я ввела адрес в навигатор и просто следовала маршруту, не думая ни о чём, кроме того, чтобы оказаться там, где шумно, где можно спрятаться в толпе.

Спустя какоето время я оказалась у места, где вечеринка уже набрала обороты. Музыка вырывалась из дверей, смешивалась с голосами, смехом, топотом ног. Молодёжь танцевала, пела, радовалась жизни, будто мир был устроен просто и справедливо.

Мира приветливо протянула мне коктейль. Она, как всегда, выглядела безупречно — улыбка, лёгкий наклон головы, будто ничто не могло её задеть. А я только успела стереть с щёк разводы туши, но скрыть то, что творилось внутри, было невозможно.

Я взяла бокал и опустошила его залпом. Потом ещё один. И ещё.

Мир вокруг начал двигаться быстрее, будто ктото крутил ручку скорости, и кадры летели мимо, не давая остановиться, подумать, почувствовать. Всё слилось в один поток: свет, музыка, голоса, чьито руки, смех, который звучал слишком громко, слишком фальшиво.

«Почему я не могу так? Почему всё всегда идёт не так?» — эта мысль билась в голове, как птица о стекло. Будто пластинку то и дело заедало, и я никак не могла поймать тот момент, когда можно просто наслаждаться музыкой, просто быть счастливой.

А вечеринка кружилась вокруг меня, яркая, шумная, живая — и я была в её центре, но в то же время гдето на краю, за невидимой чертой, которую не могла переступит.

Глава 12

Дмитрий

— Дэвид! Вероника ещё не пришла? — я развернулся к дворецкому.

Он ответил, что она пришла около часа назад. Искала меня. Направлялась в кабинет.

Сердце ухнуло вниз. Я поднялся обратно по лестнице, почти бегом. Вошёл в кабинет.

Но её там не было.

Всё как и было. Бумаги, стол, лампа. Но тут в глаза бросился один непримечательный листок. Но такой дорогой сердцу.

Нет. Нет. Нет.

Поднимаю и понимаю, что, скорее всего, он бывал у неё в руках. Он был слегка влажным. Совсем чутьчуть. Но этого хватило, чтобы мир провалился кудато вниз, в темноту, откуда нет выхода.

Кулак разрезает воздух и ударяется об столешницу.

— Блять!

Я не имею понятия, как объясниться. Что сказать. Как смотреть ей в глаза после того, что она прочитала. После того, что я прятал от неё все эти годы.

— Блять! Блять! Блять! — срываюсь на крик.

Лампа летит со стола и разбивается об пол. Осколки разлетаются по паркету, хрустят под ногами. Потом стул. Я швыряю его в стену, и он отскакивает с глухим стуком. Руки трясутся. Воздуха не хватает. В груди чтото рвётся, горячее, живое, и я не могу это остановить.

Грудь заливает давно забытое чувство. Страх и злость. То самое, от которого я бежал все эти годы. Не вышло.

В кабинет заходит Рич.

— Ты чё, блять, орёшь?

Как всегда нейтральный. Будто происходящее вокруг не волновало его. Пока не коснётся чегото ему дорогого.

Показываю ему лист. Руки дрожат. Он поднимает бровь в недоумении.

— Вероника прочитала то, что не должна была.

Звучит как вердикт. Словно приговор судьи. И меня приговорили к смертной казни.

— И где она сейчас?

— Я не знаю.

И это «не знаю» режет хуже любого ножа. Я, который держал под контролем каждый шаг, каждый угол, каждую тень в этом городе. Не знаю, где моя сестра.

Ричард набирает охране, просит отследить записи, где появлялась Вероника.

— Так, успокойся. Ты что, забыл, к чему приводит подобное состояние?

Слова, словно нож по живому. Напоминающие прошлое. Несколькими годами ранее. Когда я уже вот так потерял контроль. И тогда это стоило мне слишком многого.

— Мне нужно объясниться, Гранд. Но я не знаю, что сказать.

Что бы я ни сказал, я остаюсь эгоистом. Выбравшим себя. Тем, кто годами прятал правду за маской заботы. Каждое «всё хорошо, принцесс» теперь как плевок.

— Так, эта чертовка уехала на моей машине.

За несколько шагов оказываюсь у двери. Мне нужно выйти. Нужно найти её. Сейчас. Немедленно. Уже собираюсь вылететь, но Ричард перекрывает путь — делает два шага и встаёт в дверном проёме. Плечи расправлены, руки опущены, ни одного лишнего движения. Просто стоит. И этого достаточно: пройти невозможно.

— Пусти, — рычу я. — Пусти, Рич. Мне нужно…

— В таком состоянии ты никуда не поедешь, — его голос ровный, как стена. — Я с Раяном вернём её. А ты. Сиди тут. И успокойся.

— Я не буду сидеть тут, пока она гдето одна! — я толкаю его в грудь, но он даже не шевельнулся. Будто врос в пол. — Это моя сестра, слышишь? Моя! И я…

— Успокойся, или я выбью из тебя всю дурь сам, — Ричард сказал это тихо. Почти буднично. Но от этого голоса внутри всё заледенело. Он не шутил. Никогда не шутил, когда дело касалось таких вещей. — Сядь. Жди. Всё.

Я хотел возразить. Открыть рот, сказать чтото, доказать, что я справлюсь, что это моя ответственность, а не его. Но слова застряли в горле. И не только потому, что спорить с Ричардом было бесполезно. Я слишком хорошо знал, что он не бросает слов на ветер.И это была прямая угроза. Он спокойно мог утащить меня в подвал и запереть там — я видел, как он это делал. С теми, кто терял голову, с теми, от кого нужна была правда. Он не церемонился, когда на кону стояло чтото важное. А сейчас на кону была Вероника.

Именно поэтому мы с ним и нашли общий язык. Я знал: Ричард может быть жестоким, грубым, может сломать, если надо. Но он никогда не ошибался в такие моменты. Никогда не принимал решений на эмоциях. И именно он умел охладить мой пыл — жёсткой рукой, без сантиментов, так, что потом я сам благодарил его за это. Потому что на эмоциях я бы всё испортил.

Поэтому я не спорил. Не потому что сдался. А потому что знал: если сорвусь, только всё испорчу.

Он ушёл. А я остался в этом пустом, ставшем чужим кабинете. Осколки лампы на полу. Тишина, которая давит сильнее любого крика. И листок, который я сжимал в руке так, что побелели костяшки.

Я сел в кресло. Обхватил голову руками. Пальцы дрожали.

Она прочитала мамино письмо. Она знает. Знает всё.

Глава 13

Ричард

Автомобиль нёсся по тёмным улицам, разрезая ночь жёлтыми полосами фар. Раян ловко выкручивал руль, будто танцевал с дорогой — каждый поворот давался ему играючи. Я следил за GPSтрекером на экране, стискивая телефон так, что костяшки белели.

— Отличная была идея — сделать жучки во всём автопарке, — пробормотал я, скорее себе, чем ему.

Раян только хохотнул и выкрутил музыку погромче. Басы ударили по груди, а он, пританцовывая на сиденье, продолжал вести, словно мы не мчались спасать чьюто жизнь, а просто выбрались прокатиться по ночному городу. Вечный тусовщик. Ему дай волю — хоть апокалипсис на дворе, он найдёт бар, нальёт стакан и будет высматривать, кого отрахать ночью. Для него женщины были на раз, максимум на два: яркие, дерзкие, готовые раздвинуть ноги без лишних вопросов. Он любил именно таких — тех, кто не тянет за душу, не требует обещаний, а берёт от момента всё, пока он горячий.

Я усмехнулся собственным мыслям, но улыбка тут же сползла с лица. Снова уткнулся в телефон, казалось он мог подсказать, как всё исправить.

Машина резко припарковалась у края тротуара, взвизгнув тормозами. Раян тут же расплылся в улыбке, заприметив шумную вечеринку: из распахнутых окон лился свет, на крыльце ктото смеялся, музыка вырывалась наружу, смешиваясь с гулом голосов. Он уже прикидывал, с кем сегодня закрутится, это было видно по тому, как он поправил воротник, будто собирался не в рейд, а на охоту. А я, наоборот, напрягся. Чуял недоброе — и, чёрт возьми, оказался прав.

Протискиваясь сквозь толпу пьяных парней, я шёл вперёд, словно сквозь густую, липкую тьму. В воздухе витал запах дешёвого алкоголя, духов и сигаретного дыма. Наконец я вышел к столу, где Вероника, раскрасневшаяся, с распущенными волосами, хваталась за очередной стакан, собираясь выпить на спор с какимто пацаном.

— Нууу, бли-и-ин… — протянула она, когда я перехватил стакан в последний момент.

Она была чересчур пьяна. Глаза чуть расфокусированы, движения — порывистые, как у человека, который уже не чувствует границ.

— Так, поехали, — резко бросил

Ловким движением закинул её на плечо. К моему удивлению, она даже не сопротивлялась — только вяло махнула комуто рукой, прощаясь. Посадил её на переднее сиденье, быстро пристегнул, захлопнул дверь. Потом поискал глазами Раяна. Тот уже болтал с какойто девчонкой — стройной, в коротком платье, с дерзким взглядом. Он наклонился к ней, чтото шепнул, и она рассмеялась, откинув голову. Типичный Раян: даже в самый неподходящий момент он умудрялся флиртовать так, будто это вопрос выживания. Он махнул мне, мол, приедет позже, и снова повернулся к девчонке, словно весь мир сузился до её улыбки и того, удастся ли ему затащить её куданибудь, где музыка не будет мешать.

Я сел за руль, выдохнул, пытаясь сбросить напряжение. Вероника тут же попыталась отстегнуться, но пальцы не слушались, путались в пряжке.

— Ну зачем, Гранд! — протянула она, чуть не плача от досады.

Даже пьяная звала меня по фамилии. Это почемуто забавляло.

Стартовал с места, и машина рванула вперёд, разрывая тишину улицы. Вероника чтото бормотала, ворчала, пыталась спорить, но слова у неё рассыпались, не складываясь во фразы. На полпути она вдруг попросила остановиться.

Наконецто самостоятельно отстегнула ремень, приоткрыла окошко. Ветер ворвался в салон, растрепал её волосы, принёс запах моря и песка. Я откинулся на кресло, наблюдая.

На ней были шорты и поло молочного цвета — просто и стильно, но в этот раз она выглядела по особенному. Волосы растрепаны, глаза шальные, будто она только что сбежала из какогото другого мира, где всё можно. Сколько же в ней алкоголя?

И ещё одна мысль мелькнула предательски и неуместно: ей так идёт эта небрежность. Она казалось сбросила маску, перестала притворяться, стала живой.

Тут она поймала мой взгляд и томно выдохнула. Голова чуть наклонилась, в глазах мелькнуло чтото, пьяная голова пыталась собрать мысли в кучу. Я заблокировал двери и прикрыл глаза, стараясь не смотреть, но не мог.

В следующую секунду она быстро перебралась ко мне, уселась сверху, и я почувствовал, как мир на секунду замер. Будто ктото выдернул звук из реальности: ни музыки с улицы, ни шума машин, ни ветра. Только её дыхание — частое, горячее, с привкусом алкоголя — и тяжесть её тела на моих бёдрах.

Глаза сами собой открылись.

Она смотрела на меня. Внимательно. Изучающе. Словно видела впервые и пыталась понять, что за человек перед ней. Столько смелости в действиях. Трезвая она бы себе такого не позволила. А сейчас, я вижу ее разбитую, открытую. И сейчас она может сделать что угодно. О чем трезвая будет даже бояться говорить.

— Так, — я старался говорить твёрдо, но голос звучал глухо, сдавленно. — Стоп.

Пытался приподнять её, но она вцепилась коготками в мою футболку, как бы боясь упасть, хотя падать было некуда. Пальцы маленькие, цепкие, — и от каждого прикосновения по коже бегал ток, который я не мог заглушить никаким усилием воли.

— Прекрати. Я просто хочу поговорить, — она поёрзала, скорее всего, даже не осознавая, что делает. И вот это неосознанное движение — оно было хуже всего. Потому что она не играла, не соблазняла намеренно. Она просто была рядом, тёплая, близкая, и от этого каждое моё нервное окончание горело.

Накрутила прядь волос на палец, взгляд метался, не находя опоры.

— Понимаешь… — протянула она, и в этом было столько отчаяния, что у меня внутри чтото сжалось. — Все мужчины в моей жизни мне врут. Всё время.

Её глаза встретились с моими, и я невольно нахмурился.

— Вот бывший парень… Ну как парень… Ну как бывший… — она запнулась, . — Он мой муж, такто. А я, получается, невеста… сбежавшая.

От этих слов тело напряглось, будто меня ударили. Это все большая проблема.

— Но он был козлом, так что я не жалею… — продолжила она, оправдываясь перед самой собой. — Он бил меня… И отец маму бил… А, блин, о чём я! — она снова перевела взгляд на меня, будто цепляясь за реальность.

Это была пьяная правда. Я был уверен: протрезвев, она пожалеет, что вывалила всё это на меня. Но сейчас ей нужно было просто выговориться, выпустить пар, сбросить тяжесть, которую носила в себе .

— Он мне писал… Обещал забрать. Я хотела рассказать Димке, но он тоже козел… — её голос стал тихим, почти детским.

Рассказала мне. И теперь это моя ответственность. И завтра придется решать вопрос. Это блять прямая угроза ей. Теперь понятно ее поведение ранее. Я уже готов разорвать ее муженька на части. И я это сделаю.

Рука скользнула по моей груди, коснулась шеи. Она нависла надо мной, и я замер.

— Получается, ты единственный, кто мне не врал, — её взгляд скользнул с моих глаз на губы.

— Так, малышка, не делай того, о чём пожалеешь, — я постарался вложить в слова всю серьёзность, на которую был способен, но ей было всё равно. В её семье, похоже, понимают только силу.

Не успел я среагировать, как её губы коснулись моих. Меня казалось прошибло мелкими разрядами тока — острыми, неожиданными, обжигающими. Она так вкусно пахла — алкоголем, клубникой и чемто неуловимо своим, родным. Но она была не в себе.

И вот тут страх ударил понастоящему. Не тот страх, который я знаю, — не драка, не угроза, не перестрелка. Другой. Тихий, липкий, изнутри. Страх перед тем, что я могу не справиться. Она мне, как сестра, должна быть. Не гласный кодекс. Дмитрий если узнает — не простит. А я не имею права подводить того, кто мне доверял. Я не могу себе позволить подобное.

Схватил её за затылок, чуть потянул, чтобы отстранить. Она издала приглушённый стон, в глазах сверкнула обида, почти детская. И я, чёрт возьми, молился богу, чтобы она не почувствовала, что меня это возбудило.

— Давай ещё разок. Псих ты, но хоть честный, — она потянулась ко мне снова, наплевав на боль в волосах, и на секунду моя хватка ослабла. Её губы были так близко, что я чувствовал их тепло. На долю секунды я перестал её отталкивать — и этого хватило, чтобы всё пошло под откос. Ее губы влажные, требующие. Я прикусываю её губу, она стонет мне в губы, и на эти несколько секунд мир сжимается до вкуса её кожи, до того, как мои пальцы сжимают её волосы, притягивая ближе, хотя я знаю, что не должен.

Мысленно бью себя по лицу. Но не могу остановиться. Секунды тянулись, как вечность, а я ненавидел себя за каждую из них.

Что со мной творится? Что ты делаешь, Орлова? Не доводи до греха.

На секунду я замер, заставляя себя дышать ровно, а потом грубо опустил её голову к себе на грудь и крепко прижал, чтобы не осталось ни шанса на новые импульсы, ни соблазна сделать чтото ещё более опасное для нас двоих. Она дёрнулась, попыталась поднять голову, но хватка не ослабла. И ей пришлось послушаться.

— Мне понравилось… — прошептала она, уже тише, будто сама себе. Голос сонный, тёплый.

— Скажи мне это, когда протрезвеешь, — ответил я, чувствуя, как сердце колотится гдето в горле, готовое выскочить.

Всё это не должно было случиться. Ни сейчас, ни вообще.

Буквально через несколько минут её дыхание стало ровным, глубоким. Она уже сопела, лёжа на мне, доверчиво прижавшись. Тёплая, маленькая, беззащитная. И я держал её, боясь пошевелиться, словно она была из тонкого стекла, которое треснет от любого резкого движения.

Я и сам не заметил, как глаза закрылись, и усталость накрыла меня тяжёлым одеялом. В этом неудобном положении, с прижатой к груди Вероникой, я тоже уснул.

Глава 14

Вероника Просыпаюсь от приятного поглаживания по голове. Чувствую, как затекли ноги — будто по ним прошлись сотней иголок разом. Поднимаю голову и встречаюсь с чёрными глазами. За секунду исчезает воздух — от осознания, в каком мы положении. Резко поднимаюсь, и в голове тут же отдаётся резкий болезненный гул, будто кто-то ударил молотком по вискам.

— Тише, — он коснулся моей головы, но тут же одёрнул руку, словно обжёгся.

— Я тебя умоляю, скажи, что я не наделала глупостей, — выдыхаю, а сама уже чувствую, как щёки заливает жар.

Он улыбнулся. И от этой улыбки мне вдруг стало не по себе. Раньше он лишь ухмылялся краем рта или вообще не тратил на эмоции ни секунды. А тут мне подарили целую улыбку — и она почему-то пугала больше, чем любое его холодное молчание.