Свобода выбора

— Ну всё, мне точно плохо, — бормочу, пытаясь спрятать смущение за раздражением.

Пытаюсь пересесть, но ноги болезненно заныли, заставив меня со стоном опуститься обратно — прямо к нему на бёдра. На долю секунды наши взгляды сталкиваются, и в его глазах мелькает что-то такое, от чего внутри всё сжимается.

Гранд прикрыл глаза, словно сдерживаясь из последних сил.

— Прекрати тереться об меня задницей, — промычал он, и в этом голосе было столько напряжения, что у меня по спине пробежал холодок.

Я замерла в одном положении, боясь даже вдохнуть. «Блин, как это всё стыдно», — крутилось в голове, как заезженная пластинка. Старалась не смотреть на него, но его взгляд я чувствовала физически — тяжёлый, пристальный, будто он пытался прочитать все мои мысли до последней.

Мои губы пульсировали, я коснулась их пальцами, и тут, словно снег на голову, перед глазами всплыл наш поцелуй. Всё до мельчайших деталей: вкус, тепло, дрожь, которую я не могла унять.

— Бляяяяять, — протянула я, стараясь скрыть смущение за грубостью, — прости. Я про…

— Я знаю, пьяная была, — он не дал мне договорить. Наши глаза снова встретились, и в этот раз в его взгляде не было ни насмешки, ни жалости — только холодная серьёзность. — У нас с тобой предстоит очень серьёзный разговор. На счёт твоего мужа, — он выделил последнее слово, и я готова поклясться, что моё лицо слилось по цвету с белоснежным салоном автомобиля.

— Но сначала ты поговоришь с братом, — это прозвучало как приказ, твёрдый и не терпящий возражений.

И тут меня накрыло злостью — горячей, обжигающей, такой знакомой.

— Вот этого даже не проси. Он обманывал меня столько лет.

— Я не просил, — спокойно ответил он, и эта его невозмутимость только сильнее подливала масла в огонь.

Сейчас от вчерашнего Гранда не осталось и следа. Передо мной сидел обычный, серьёзный, чуть злой мужчина, который не привык, чтобы его слово оспаривали. И эта перемена пугала даже больше, чем его молчание.

Я оперлась на кресло и перелезла на соседнее сиденье. Не могу больше касаться его. Меня злит его самоуверенность и это вечное желание, чтобы все делали так, как он хочет.

— Я не поеду в особняк, — твёрдо сказала, глядя прямо перед собой.

Но он лишь усмехнулся, будто услышал что-то забавное, и завёл машину. Через несколько минут мы тронулись, и город за окном поплыл размытыми пятнами.

— Ричард! — крикнула я, надеясь хоть как-то привлечь его внимание. Но на все просьбы высадить меня он реагировал одинаково — молчанием и ровной дорогой.

— Ух ты, ты помнишь моё имя, — снова ухмыльнулся он, и вся эта ситуация его явно забавляла.

Вот мы уже во дворе. Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь.

— Два раза просить выйти не буду. Просто донесу, — спокойно предупредил, и в этой угрозе было столько будничности, что я невольно сжала кулаки.

На крыльце уже стоял Дмитрий. Его руки чуть подрагивали, и я не могла понять, в каком он состоянии — то ли на грани срыва, то ли просто сдерживается из последних сил. Ричард шёл за мной, словно преграждая все пути к отступлению.

Дмитрий начал что-то объяснять, торопливо и сбивчиво, но я не слушала. Просто шла вперёд, сквозь его слова, сквозь их взгляды, сквозь эту давящую тишину. Добралась до комнаты и сразу пошла в душ.

Холодная вода обжигала кожу, стекала по плечам и спине, смывая остатки ночи, стыда и чужих прикосновений. Под струями воды я пыталась осознать, чего хочу дальше, но мысли путались, как нитки в заброшенном клубке.

Укутавшись в полотенце, я упала на кровать, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. «Нужно отдохнуть», — повторяла про себя, будто это могло всё исправить.

Из комнаты я вышла ближе к вечеру. Спустилась вниз, чтобы наконец поесть, и увидела, что все уже собрались у входа. Кто-то приехал.

Это был русый, коротко стриженный мужчина, примерно тех же лет, что и остальные. Когда он увидел меня, его лицо резко изменилось — будто кто-то выключил свет в глазах. Он явно был недоволен моим присутствием, и эта неприязнь повисла в воздухе, тяжёлая и ощутимая.

Мужчины полушёпотом пытались ему что-то объяснить, но он не слушал, только качал головой, и в каждом его движении читалось раздражение.

— Потом, Алекс, — Гранд словно провёл черту, останавливая дискуссию. Особенно в моём присутствии.

«Это тот самый Алекс, — мелькнуло в голове. — Четвёртый постоянный житель. Ну, то есть пятый, если считать со мной». И я тут же одёрнула себя от этой мысли, будто она была предательской.

Кухарка вовсю сервировала стол к ужину, расставляя тарелки с такой сосредоточенностью, словно от этого зависела судьба мира. Я села за стул, чувствуя себя лишней в этом отлаженном порядке.

Через пару мгновений справа от меня сел Дмитрий, а слева — Ричард. Напротив устроился Раян, а Алекс решил не радовать нас своим присутствием — видимо, предпочёл держаться подальше.

Я бросила недовольные взгляды на мужчин по бокам, чувствуя, как внутри снова закипает злость.

— Что-то у меня нет аппетита, — тихо сказала и встала, направляясь к выходу.

Услышала, как Дмитрий сжал челюсти так, что послышался скрип зубов, и на секунду мне стало его почти жаль. Но только на секунду.

В коридоре было тихо, и этот покой казался почти нереальным после всего, что случилось. Я остановилась, прислонившись к стене, и закрыла глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам. Впереди был ещё один тяжёлый вечер — и я не знала, хватит ли у меня сил его пережить.

Уже начало темнеть, и сумерки медленно пробирались в окна, затягивая комнату густой синевой. Ричард позвал меня поговорить. Собрав все силы в кулак, я пошла в его кабинет. Но вместо него там был Дмитрий. Который был удивлён не меньше моего. Стоило мне переступить порог, как дверь за мной закрылась — тяжело, глухо, с финальным щелчком замка, будто отрезая путь назад.

— Твою мать! Откройте! — я бросилась к двери, начала толкать, бить в неё ладонями. Дерево даже не вздрогнуло — оно стояло, как стена, равнодушное и непробиваемое.

Дмитрий почти бесшумно подошёл и сам попробовал открыть. Рука легла на ручку, потянула — безуспешно. Он повернул ещё раз, с силой, и я видела, как напряглись мышцы на предплечье, как побелели костяшки. В комнате повисла тишина, в которой особенно громко слышалось наше дыхание: моё — рваное, злое, его — сдержанное, напряжённое. Но дверь не поддалась.

Приняв свою участь, брат отошёл к окну. За стеклом город уже зажигал первые огни, и они казались далёкими, чужими, как всё, что происходило со мной сейчас.

— Я хочу извин…

— Заткнись! Не хочу тебя слушать! — не дала ему договорить, и мой крик заполнил кабинет, ударился о стены и вернулся эхом, давя на уши, заставляя сжиматься внутри.

— Вероника, — он стоял, подняв руки в примирительном жесте, ладонями вперёд, — дай объясниться.

Он был серьёзен. Я видела, как пульсирует вена на его лбу, как он стискивает зубы, пытаясь сохранить спокойствие, которого я ему не дам. В этой попытке сдержаться было что-то невыносимое — будто он считал, что может всё уладить одним ровным тоном.

— Ещё хоть слово, и я врежу тебе. Клянусь.

Он просто встал посреди помещения и развёл руки, открываясь. Позволяя делать с ним что пожелаю.

— Давай, бей. Но я продолжу, — он поймал мой взгляд, и что-то в его глазах поменялось. Может, увидел, что я готова рвать и метать, что не оставлю от него мокрого места.

И я ударила. Прямо в бок. Вложила всю силу, что смогла собрать, — и всё равно вышло жалко. Дмитрию хоть бы что. Он даже не сдвинулся, только чуть сжался, принял удар в себя, как принимал, наверное, всё в этой жизни: молча, не жалуясь, будто это было его долгом — выдерживать.

Каждое его слово я сопровождала ударом. Не желала слушать — ни про отца, ни про мать, ни про то, почему всё так получилось. Он говорил, а я била, и с каждым разом выходило всё слабее, потому что злость уходила, а на её месте оставалась пустота, холодная и липкая, заползающая под кожу.

Дмитрий прижал меня к себе, крепко, пытаясь что-то объяснить, и его голос дрогнул — впервые за всё время. Но я вырвалась и схватила первое, что попалось под руку. Подставка врезалась в стену за ним, разлетелась на куски. Следом полетели книги с полок, цветы, декор. Брат уворачивался, ловил, не пытаясь остановить. Один цветок он поймал на лету, бережно, как будто это самое ценное в комнате, и поставил его на стол, словно хотел сохранить хоть что-то целым среди этого хаоса. И от этой его бережности меня затрясло ещё сильнее.

В итоге я просто выдохлась. Села на пол, посреди разгрома, среди осколков и перевёрнутых страниц, и тяжело задышала, чувствуя, как дрожат руки, как стучит сердце где-то в горле, мешая дышать. Он сел напротив, прямо на пол, скрестив ноги. Молча. Не приближаясь. Между нами лежали разбросанные книги, осколки и годы молчания, которые не собрать, не склеить.

— Я исполнил последнее желание матери, — сказал он тихо, и голос был ровным, слишком ровным, будто он заранее отрепетировал каждую фразу, чтобы не сорваться. — Ты не можешь меня за это винить. Она хотела, чтобы ты думала, что она была счастлива.

— Но я всю жизнь жила во лжи! — голос сорвался, и я не узнала его: чужой, хриплый, мокрый. — Как ты мог! Я жила с тем, кто довёл мою мать!

На секунду он замолчал. И в этой секунде было что-то страшное: я видела, как по его лицу прошла тень, как сжались челюсти так, что заходили желваки, как он отвёл взгляд к окну, потому что не мог смотреть на меня. Или потому что я не смогла бы выдержать то, что увидела бы в его глазах.

Мои руки снова казались чужими. Всё происходящее — словно сон, вязкий, дурной, из которого не проснуться. Брат сидит напротив, так близко, но так далеко.

— Принцесса, — он произнёс это тихо, почти шёпотом, и от этого детского прозвища внутри что-то треснуло, будто тонкая корка льда над глубокой водой. — Я правда не хотел всего того, чего ты пережила.

Я упала на пол, глядя в потолок, украшенный лепниной. Красивый, дорогой, чужой потолок, под которым чужая жизнь. Тени от светильников ложились на него неровными пятнами, будто маскируя трещины в штукатурке — так же, как все они маскировали трещины в нашей семье.

— Просто уйди. Не могу тебя видеть, — прошептала, не в силах кричать больше.

Я слышала, как он встал, тяжело, будто каждое движение стоило ему усилия, и постучал в дверь. За ней послышался голос Раяна. Брат ответил, что мы поговорили. Замок щёлкнул, и дверь открылась.

Блондин заглянул внутрь, оглядел разгромленное помещение — осколки, разбросанные книги, цветы на полу, меня, лежащую среди всего этого, — и присвистнул.

— Оно и видно.

Дмитрий вышел, не сказав мне ни слова, позволив мне разрыдаться в пустой комнате. Я могла бы его понять. Но не сейчас. Сейчас понимание было слишком тяжёлым, чтобы его нести.

В голове всплывали сказанные им слова. Как мама страдала депрессией на фоне того, что не смогла дать нам хорошего отца. Постоянно винила себя в этом. А он, отец, просто считал её собственностью. Водил домой любовниц. Избивал. А она всё врала, чтобы мы себе ничего не надумывали. После её смерти отец выгнал Дмитрия, ведь не желал, чтоб брат рассказал всё мне. Отец не мог смотреть на него, потому что Дмитрий всё знал. И выставил его, пригрозив, что если не уберется, то он заставит страдать и меня.

Руки закрыли лицо, пальцы впились в кожу, будто пытаясь удержать себя на месте.

— Как! Просто как я могла не замечать всего этого пиздеца?!

— Потому что детская любовь самая чистая, — раздался голос у двери.

Я поднялась на локтях. Гранд стоял, облокотившись на откос. В полумраке коридора его силуэт казался почти чёрным, лишь в глазах отражался тусклый свет из комнаты. Мужчина оценивал ущерб, но лишь ухмыльнулся — не насмешливо, а как-то устало, будто видел столько разрушений, что это уже не удивляло. Он протянул мне руку. Я приняла её и поднялась, чувствуя, как пол под ногами всё ещё качается.

— Зайди через час в гостиную, — спокойно сказал он, . — Поболтаем про мужа.

Гранд развернулся и растаял в темноте коридора, оставив меня одну с осколками, правдой и тишиной, которая теперь казалась громче любого крика.

Глава 15

Вероника

Я поправила топ, одёрнула его, будто это могло вернуть мне хоть каплю уверенности, и пошла в спортзал. По дороге перед глазами снова и снова всплывали обрывки вчерашнего разговора: разбитые костяшки Дмитрия, его упрямое нежелание смотреть мне в глаза; хмурый, непривычно тяжёлый взгляд Раяна; ледяной прищур Алекса, в котором читалось одно — я здесь лишняя. И Гранд, который, как всегда, не тратил слов впустую, а просто брал и решал.

Решение о разводе прозвучало в его голосе так буднично, будто речь шла не о моей жизни, а о перестановке мебели. Алекс займётся документами. И, чёрт возьми, от этой мысли внутри что-то тихо, но отчётливо щёлкнуло — будто сняли тяжёлый замок, который годами держал меня на привязи. Скоро я стану свободной. Но если Егор посмеет сюда явиться… я даже не стала додумывать: в груди тут же вскипала та самая злая, острая готовность защищаться любой ценой.

Дверь в зал была приоткрыта, и сквозь щель я увидела, как Раян и Алекс отрабатывают приёмы на матах. Их движения были чёткими, выверенными, почти синхронными — два хищника, привыкших чувствовать опасность кожей. Я тихонько зашла, стараясь не привлекать внимания, и начала разминку. Сначала просто пробежалась по беговой дорожке, чувствуя, как под кожей разгоняется кровь, как уходит оцепенение, сковывавшее меня со вчерашнего дня.

Алекс ушёл первым — быстро, без лишних слов, будто сам воздух рядом со мной становился ему неудобным. Раян остался и теперь яростно, с какой-то почти злой сосредоточенностью колотил грушу, будто хотел выбить из неё все невысказанные слова.

Набравшись смелости, я подошла к нему.

— Раян, — голос прозвучал чуть хрипло, будто я долго молчала, а теперь слова давались с трудом.-Я хочу научиться всему этому.

Парень вытер пот со лба, повернулся и только сейчас по-настоящему меня заметил. Его лицо тут же разгладилось, и он широко улыбнулся — так искренне, что на секунду мне даже стало легче.

— Ты чё, сестрёнка, драться с кем-то собралась? — он прищурился, разглядывая моё лицо, будто пытался прочесть в нём шутку, розыгрыш, что угодно, только не правду. — Ты скажи, я сам кому хочешь набью морды.

Он легко подпрыгнул и нанёс резкий удар ногой — чёткий, стремительный, будто лезвие рассекло воздух.

— Нет, я не хочу, чтобы ты за меня дрался, — покачала я головой, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, колючее желание доказать хотя бы себе, что я могу что-то сделать сама. — Я хочу уметь обороняться. Мало ли пригодится.

Раян ещё секунду смотрел на меня, потом вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения — скорее смирение перед тем, что меня не переубедить. Он кивнул и согласился. Помог встать в стойку, сам встал напротив. Его движения были отточенными, почти невесомыми, а я… я была тяжёлой, неуклюжей, будто тело вдруг разучилось слушаться. Пара его приёмов — и я уже валялась на матах, глотая воздух и чувствуя, как горит лицо от досады. Потом ещё раз. И ещё. Казалось, он даже не старался, а я всё равно не могла ни удержать равновесие, ни предугадать следующий шаг. Это было похоже на издевательство, только без насмешки — просто голая реальность, которая била больнее любого удара.

— Да что, блин, такое! — выкрикнула я, в очередной раз оказавшись на полу, и в этом крике смешались злость, обида и упрямое нежелание сдаваться.

— Послушай, сестрёнка, — Раян присел рядом, не скрывая усталости, но и не пряча серьёзности, — сколько бы ты ни тренировалась, ты не сможешь противостоять мужчине в честной схватке. Мужчина априори будет сильнее. Это не про тебя, это про физику. Единственное, что реально может сработать, — эффект неожиданности. Врезать чем-нибудь, что попадётся под руку. Главное — не дать себя схватить.

Он протянул руку, помогая подняться. Его ладонь была тёплой, твёрдой, надёжной. Я оперлась на неё и встала, чувствуя, как дрожат колени. Раян ушёл.

Но на смену ему пришёл Ричард. Он вошёл в зал так, будто пространство само расступалось перед ним. Оценил мой внешний вид одним взглядом — и этого хватило, чтобы я вдруг остро почувствовала, насколько нелепо выгляжу: волосы прилипли к потному лицу, топ промокла, движения стали тяжёлыми и неуклюжими. Сама повернулась к зеркалу — и поморщилась.

Гранд принялся разминаться, и я невольно засмотрелась. Как под футболкой перекатываются мышцы, как легко, без усилий он отжимается, подтягивается, будто гравитация для него — что-то условное, необязательное. В этом было столько силы и контроля, что на мгновение даже злость куда-то улетучилась, оставив только странное, неловкое восхищение.

Пристыдив себя за это подглядывание, я решительно направилась к грифу и накинула пару блинов. Слишком много, наверное, но я не хотела думать об этом. Легла на скамью, взялась за штангу. Одно движение — приподнять, опустить. Просто. Элементарно. Но уже на первом подъёме поняла: я не могу. Металл будто налился свинцом, руки предательски задрожали, и я с глухим стоном опустила гриф, чувствуя, как страх смешивается с досадой.

Ричард оказался над моей головой быстрее, чем я успела испугаться по-настоящему. Одним движением, почти небрежно, он перехватил гриф одной рукой — так, словно штанга вообще ничего не весила, — и поставил её на стойки.

— Ты что творишь, дура?! — его низкий голос резанул тишину, жёсткий, злой, без капли снисхождения.

— Не ори, я и сама испугалась! — выпалила я, пытаясь спрятать дрожь за грубостью.

— Ты что, кому-то что-то доказать хочешь? Куда такой вес без подготовки?!

— Гранд, блин! Ты мне не личный тренер, спасибо, что помог, но на этом всё!

Я попыталась подняться, но он среагировал быстрее. Вернул гриф в исходное положение — прямо у моей шеи, прижав меня к доске. Я вцепилась в метал , пытаясь хоть как то держать контроль.

— Гранд, — протянула я, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё: злость, страх, мольба. — Хватит, пожалуйста!

Он замер на секунду, только бровь чуть приподнялась — единственный признак того, что он вообще что-то чувствует. Потом убрал штангу, поставил её на место одним плавным движением и отошёл обратно, будто ничего и не было. Снова принялся разминаться, будто эта вспышка эмоций ничего не значила.

А я осталась лежать, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, как холодный пот стекает по вискам, и пыталась собрать себя по кусочкам. В зале пахло металлом, резиной и потом — острый, мужской запах напряжения и силы. Здесь не было места слабости, но не было и жалости. И именно это почему-то придавало сил.

Я медленно села, опустила ноги на пол, сжала пальцы в кулаки и выдохнула. Впереди ещё много работы. Но теперь я знала: чтобы выжить, мне не нужно становиться сильнее мужчины. Мне нужно стать умнее. Хитрее. Опаснее.

И я стану.

Глава 16

Веро́ника

Вечерний воздух наполнял лёгкие, прохладный и чуть горьковатый от запаха нагретого за день асфальта. Я бежала по тротуару, стараясь не сбивать ритм, хотя дыхание уже сбивалось, а ноги гудели. Но я продолжала, загоняя себя вперёд, потому что остановиться — значит начать думать, а думать сейчас совершенно не хотелось.

Ночное небо уже покрылось звёздами, и где-то на окраине города, вдали от фонарей и шума, они казались ближе, ярче, будто можно было протянуть руку и коснуться. Я замедлилась, остановилась, запрокинув голову, и на секунду стало почти спокойно. Тихо. Пусто. Только моё дыхание и далёкий гул трассы.

А потом позади, бесшумно, как тень, подкатила машина. Полностью тонированная, тёмная, будто кусок самой ночи отделился от остального мрака и двинулся ко мне. Сердце ухнуло вниз так резко, что я даже почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я инстинктивно сделала пару шагов назад, .Замерла, как кролик перед удавом, и ненавидела себя за это.

Стекло медленно опустилось.

— По-моему, тебе говорили не уходить одной, — голос Гранда прорезал тишину, низкий, ровный, будто он не заметил, как я только что едва не умерла от страха.

Я выдохнула — и тут же разозлилась на себя за то, что напридумывала себе ужасов. За то, что сердце до сих пор колотилось где-то в горле. За то, что стояла на месте, вместо того чтобы бежать, хоть и знала, что бежать некуда.

— Зачем так пугать, — буркнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не дрожал.

— Ты даже не попыталась убежать. Какой смысл от твоих тренировок, если ты не используешь их на практике, — он говорил это с лёгкой усмешкой, и от этой усмешки внутри натянулась тягучая обида. Я ведь и правда испугалась, по-настоящему, до мурашек и холодного пота, но даже не сдвинулась с места. Ни шагу.

— Садись в машину, докину до дома.

Но меня будто переключили. Обиделась — по-настоящему, по-детски, до души. И сорвалась с места, побежав дальше, быстрее, чем бежала до этого, будто могла убежать от него, от этой его невозмутимости, от собственного бессилия.

Машина стартовала со свистом и пошла рядом, держа мой темп, будто он даже не старался. Гранд ехал и наблюдал, и я чувствовала его взгляд сквозь тонировку, тяжёлый, внимательный. Силуэт машины скользил сбоку, как тень, как немой укор.

— Хватит злиться, садись, — его голос долетел из приоткрытого окна, и в нём впервые не было ни насмешки, ни жёсткости — просто усталость.

И я сдалась. В таком быстром темпе я очень устала, ноги подкашивались, а гордость, какой бы колючей она ни была, не могла заменить воздуха в лёгких.

Салон машины пах дорогим парфюмом с горчинкой и кожей, тёплый, тихий, будто другой мир. Я откинулась на сиденье, стараясь не смотреть на Гранда, но чувствуя его рядом, будто от него исходило какое-то тяжёлое, неотвратимое присутствие. За окном мелькали фонари, дома, тени деревьев, — всё сливалось в полосу света и тьмы, пока мы не свернули к особняку.

Доехали быстро. После остановки машины мы сидели в ней ещё какое-то время. Я чувствовала взгляд мужчины на себе, но принципиально его игнорировала. Повисло напряжение. За окном шумел ветер, Луна уже светила над домом напоминая о времени.

Я сдалась первой. Открыла дверь, вышла, не сказав ни слова. Зашла в дом, быстро помылась, и упала в кровать, чувствуя, как тело наконец расслабляется, будто струна, которую долго держали натянутой, вдруг отпустили. Завтра был важный день. И я знала это так же точно, как знала, что спокойной ночи мне не светит.