Рассказы девочки Велички. Терапия внутреннего ребенка.

А часы всё идут. Тик-так, тик-так. И в этом звуке слышно что-то очень надёжное, как шаги дедушки по коридору или как ложка, которая стучит по кастрюле, когда бабушка мешает варенье. Время идёт, и мир идёт вместе с ним, и в нём есть место и птичкам, и мышкам, и Мурке, и этим часам, и мне.

Старинные часы ещё идут…

(фото из интернет источника)

Глава 18. Качели. Небо. Самолёт.

Я качаюсь на качелях в парке. Качели стоят в ряд, их пять, и все заняты: на первой — мальчишка в синей кепке, на второй — девочка с косичками, на третьей — я, на четвёртой — женщина с малышом, на пятой — Дениска.

Погода сегодня хорошая — ни жарко и ни холодно, как раз такая, когда хочется бегать, качаться и дышать полной грудью. Люблю качаться и смотреть в небо. Я встаю на ноги и приседаю в тот момент, когда качели качаются назад и начинают движение вперёд. Приседаю и раскачиваюсь высоко-высоко, будто вот-вот оторвусь от сиденья и полечу. Потом сажусь, запрокидываю голову и гляжу в небо.

Небо высокое и чистое, синее, с белыми дорожками облаков — словно кто-то провёл по нему мелом. Ещё видны верхушки сосен: тёмные, колючие, они тянутся вверх, будто тоже хотят достать до неба. Голова начинает немного кружиться, и щекотно в животе, хочется смеяться — и я смеюсь. Сиденье у качели деревянное, широкое, тёплое, нагретое солнцем, и я чувствую эту теплоту даже сквозь платье.Снова встаю на ноги, приседаю, раскачиваюсь и снова сажусь, и смотрю на небо. И вижу самолёт. Он такой маленький, значит, летит высоко и поэтому кажется маленьким, как игрушка. На самом деле я знаю, что он очень большой: я летала на самолёте в Болгарию. Там сиденья, как в автобусе «Икарус», мягкие и высокие, ещё там есть стюардессы — это такие тёти, красивые и улыбчивые. Они приносят обед в коробочке: курочка с рисом, печенье и чай. А ещё на взлёте и посадке они раздают конфету «Взлёт» или «Мятные» — это такие карамельки, вкусные, с кислинкой.

В самолёте мне нравится сидеть у иллюминатора — так называется окошко, оно круглое, будто глазок в другой мир. Я смотрела в иллюминатор и видела облака близко-близко. Они похожи на вату, только не простую, а пушистую-пушистую, будто её взбивали специально для неба. Я представляла, как бы я вышла из самолёта, прыгнула на облако — оно мягкое и пружинит, — и я бы прыгала с облака на облако, потом села, свесив ноги, и глядела на землю. С высоты мне бы всё виделось таким маленьким-маленьким и игрушечным, как сейчас самолёт в небе: дома, горы, машины, реки, озёра, леса — всё было бы малюсеньким, будто в кукольном городке.

Качели постепенно замедляются, и вот уже почти останавливаются. Самолёт улетел, оставил в небе тонкую белую линию. Я спрыгиваю и бегу к качели-качалке — она стоит чуть в стороне, под старой липой. Это такая качель, похожая на кресло-качалку, только у неё два сиденья. Я сажусь на одно, а брат прибегает следом и садится напротив, и мы качаемся: вверх-вниз, вверх-вниз. Я легче брата, и он наклоняется вперёд, чтобы моя сторона перевесила, и мы могли качаться ровно. Прибегают Женька и Светка. Светка садится к Денису, а Женька — ко мне, чтобы было равновесие и качаться становилось легче и веселее. Мы смеёмся, толкаемся локтями, шепчем друг другу что-то, а потом замолкаем и все вместе смотрим на небо.

Поднимаю голову, гляжу на след от самолёта и кричу в небо:

— САМОЛЁТ, САМОЛЁТ, ЗАБЕРИ МЕНЯ В ПОЛЁТ!

А В ПОЛЁТЕ ПУСТО —

ВЫРОСЛА КАПУСТА!

Ребята подхватывают, и мы вчетвером кричим в небо этот стишок. Голос у Дениса громкий, у Светки — звонкий, у Женьки — чуть хрипловатый, а мой — лёгкий, будто летит впереди всех. И кажется, что небо слышит нас и улыбается.

Глава 19. Урожай. Прощаюсь с Амуром.

Мы в саду собираем урожай, скоро уезжать домой. Грустно. Я соскучилась по родителям, но уезжать не хочу. Здесь мне хорошо. Здесь лето, а впереди осень и зима, садик. Родители будут работать и уставать, дома они будут смотреть телевизор — отдыхать. Бабушка тоже работает, а дедушка работает дома — шьёт вещи, он портной. Дома у него две машинки: ручная и ножная фирмы «Зингер». Когда дедушка шьёт, в комнате стоит тихий ровный стук, будто дом тихонько напевает себе под нос одну и ту же песню.

Бабушка собирает яблоки, а дедушка — сливы. Сливы жёлтые и сладкие, похожи на персики, которые я ела в Болгарии. Там за домом целое поле персиковых деревьев. А здесь они не растут. Бабушка несёт ведро яблок на веранду дома, и по дорожке за ней тянется лёгкий яблочный запах — будто лето оставляет след.

Я с братом сижу возле Амура — прощаемся. Амур как будто чувствует, что мы уезжаем: не прыгает, как обычно, не крутится, не хватает зубами подол платья, а сидит смирно, глядит задумчиво. Он очень умный пёс. Дедушка говорит, если на голове у пса такая шишечка, то это значит, что пёс умный, — у Амура она есть, твёрдая, будто маленькая тайна под шерстью. Я глажу его по шее, чувствую, как под пальцами мягко перекатываются мышцы, и вздыхаю.

— Ты тут без меня не грусти, ладно? — шепчу ему. Амур чуть наклоняет голову, будто прислушивается не к словам, а к тому, что прячется между ними, и тихо вздыхает.

Бабушка зовёт меня в теплицу собирать помидоры и огурцы, а ещё горох за теплицей. Я ещё раз глажу Амура, вздыхаю и бегу помогать бабушке.

В теплице душно, пахнет помидорами — этот запах я люблю. В Болгарии мы с дедой Таско ходили на поле, где много-много кустов с помидорами: там они растут не в теплице, а на улице, потому что там сильная, адская жара, как говорит мама. Она там долго бывать не может, потому что «кровь не южная у неё». А папа может — он с детства привык к жаре.

Мы с бабушкой набираем целую корзину помидоров и такую же — огурцов. Помидоры крупные, с дедушкин кулак, а то и с два дедушкиных кулака, тяжёлые, будто в каждом спрятано по маленькому солнышку. Бабушка выносит корзины и ставит их у теплицы, чтобы дедушка унёс в сени.

Идём за теплицу собирать горох. Его немного, уже остатки, поэтому мы просто сразу кушаем, никуда его не складываем. Горошинки маленькие и сладкие, словно крошечные конфеты. А домики горошин похожи на то, из чего мы, дети, делаем свистульки.

Мы срываем с акаций такие штучки — они похожи на горох, только плоские. С одной стороны откусываем кончик, потом отрываем полосочку на брюшке и свистим в неё. Она так интересно свистит — гудит: «ууууу». Так мы наделаем свистулек и как будто переговариваемся друг с дружкой: «уууу-ууууу». Иногда бабушка нас гонит подальше от окошка: «Голова гудит от ваших свистов под окнами!» — но говорит это не сердито, а так, будто ей и смешно, и приятно, что двор полон наших голосов.

Приходит брат кушать горох с нами, а потом и дедушка. Я вдруг вспоминаю про Амура и прошу деда пойти в лес.

— Давай сходим к опушке, пусть он побегает. Пусть напоследок понюхает все свои любимые места.

Дедушка кивает, будто и сам хотел это предложить, да не решался. В этот раз бабушка идёт с нами — понимает, что мы грустим с братом, нам жаль расставаться с Амуром, и с бабушкой, и с дедом, и с лесом, и с садом, и с летом.

Мы идём не спеша. Амур бежит впереди, потом останавливается, нюхает тропинку, будто запоминает её запах, и снова бежит. Дедушка тихо говорит:

— Он всё понимает. Не так, как мы словами, а по-своему, сердцем.

А я думаю: и правда, Амур всё понимает. И что мы уезжаем, и что нам грустно, и что мы хотим напоследок побыть вместе.

На опушке Амур долго нюхает траву, потом садится рядом со мной и кладёт голову мне на колено. С моих ресниц скатывается первая слезинка. Я зарываюсь пальцами в его тёплую шерсть и шепчу:

— Я буду писать тебе письма. Ну, не тебе, а бабушке с дедушкой, а они тебе будут читать. Ты слушай, ладно?

Брат стоит рядом и улыбается чуть-чуть криво, будто ему тоже хочется плакать, но он держится.

Солнце садится, и лес становится золотым. Даже листья будто светятся изнутри. Я оглядываюсь, стараясь запомнить всё до последней травинки: как пахнет земля, как шуршит трава под лапами Амура, как тихо шепчет дедушка, как бабушка поправляет платок и смотрит на нас с такой любовью, что от неё становится теплее, чем от самого горячего солнца.

Глава 20. Дорога домой. Лето, которое осталось внутри.

Снова поезд, купе, четыре полки. Мы с братом на верхних. Ещё грустим, ещё хочется, чтобы поезд вдруг развернулся и повёз нас обратно — туда, где пахнет помидорами из теплицы, где Амур ждёт у калитки, а бабушка напевает про старинные часы. Стук колёс, качает в такт движению: чух-чух, чух-чух. Лежим на одной полке, глядим в окно. Внизу мама и тётя — они приехали за нами, погостили два дня, больше нельзя, им на работу. Брату в школу нынче, в первый класс. А меня ждёт садик.

Я не очень люблю в него ходить, потому что не люблю дневной сон. Спать я не хочу, приходится лежать с закрытыми глазами, ладони сложены друг к дружке и под щёчку. Нянечка ходит возле кроватей и проверяет, чтобы глазки у всех были закрыты. Ещё не люблю гороховый суп с луком и молоко с пенкой. А люблю я в саду музыкальные занятия, выступать на утренниках и ещё, когда воспитатель читает нам книжки. Хочу скорее вырасти и пойти в школу — там нет дневного сна, везёт брату.

Мама зовёт спускаться вниз, кушать и пить чай. Кушать не хочется — от тоски, наверное, я и у бабушки мало поела перед дорогой: кусок в горло не лез, потому что всё время казалось, что вот-вот заплачу. Спускаемся с верхней полки вниз. Садимся возле окошка за стол.

На столе стаканы — гранёные, в железных подстаканниках. Такие я только в поезде видела. В стаканах оранжевый чай с лимоном, сахар кусочками в пакете и бабулины пирожки с яйцом и луком, и ещё блины с мясом и рисом. В животе сразу начинает урчать, и я понимаю, что очень сильно проголодалась, а бабушкины пирожки и блинчики — самые вкусные в мире.

Беру пирожок и откусываю, жмурюсь от удовольствия. Гляжу на брата — он уже съел полпирожка, а во второй руке у него блинчик с мясом. Я тоже тянусь за блинчиком. Мама велит запивать чаем, не есть в сухомятку. Дую в стакан, от этого в чае появляются волны, будто маленький шторм. И я вдруг вспоминаю, как мы пускали кораблики после дождя в ручье: кто-то из ребят брал щепки, кусочки коры, иногда даже спичечный коробок, если удавалось стащить незаметно, и пускали по воде. Вода бежала быстро, кружилась воронками, а кораблики неслись вперёд, будто знали, куда плыть.

Вздыхаю… И где он сейчас плывёт, мой маленький кораблик? Может, уже доплыл до большой реки, а может, застрял где-нибудь у коряги и ждёт, когда его найдут. Или его утащила ворона, подумав, что это что-то съедобное.

— О чём задумалась? — тихо спрашивает мама и гладит меня по плечу. — Да так… про кораблик. Мама улыбается, будто понимает всё без слов: и про кораблик, и про грусть, и про то, как хочется, чтобы лето не кончалось. — Знаешь, иногда самое хорошее не исчезает, а остается внутри нас. Мы его не видим, но оно есть.

Я киваю, хотя сначала не очень верю, но хочется верить. Откусываю ещё кусочек блинчика, запиваю чаем. Лимон кислит, я добавляю еще кусочек сахара, а блинчик тёплый, будто в нём спряталось немножко бабушкиного дома.

За окном мелькают деревья, столбы, редкие домики. Поезд мчится вперёд, и кажется, что он тянет за собой и наше лето, и сад, и Амура, и даже запах помидоров из теплицы — всё это не остаётся там, а едет вместе с нами, прячется в складках одежды, в волосах, в памяти.

Брат наклоняется ко мне и шепчет: — А помнишь, как Амур за палкой бегал, а потом приносил её прямо в руки? — Помню, — шепчу я в ответ. — Он будет нас ждать. — Конечно, будет.

И мне становится чуть легче. Не потому, что грусть уходит, а потому, что теперь она не одна: её можно разделить, рассказать, положить на полку рядом с пирожком и блинчиком, и пусть едет вместе с нами.

Поезд продолжает свой путь, а я потихоньку привыкаю к мысли, что лето не ушло. Оно не растаяло, не стёрлось, не потерялось где-то на перроне. Оно осталось внутри меня — как тихий тёплый свет.

Я забираюсь на верхнюю полку, закрываю глаза, складываю ладони под щёчку и вместо того, чтобы считать минуты, или овечек, как я это делаю в садике, когда пытаюсь уснуть в тихий час, начинаю тихонько вспоминать. Сначала просто картинки: как солнце ложится полосками на пол в бабушкиной комнате, как шуршит трава под лапами Амура, как бабушка поправляет платок и смотрит на нас с такой любовью, что от неё становится теплее, чем от самого горячего солнца.

Потом я вспоминаю свистульки из акаций. И вдруг мне кажется, что я снова слышу их тихий гул: «ууууу». Не настоящий, а тот, который живёт внутри, в памяти. И ятихонько отвечаю ему про себя: «уууу». И от этого становится не так одиноко. Вспоминаю, как бабушка напевала про старинные часы. И мне хочется запеть, но все легли спать. Поэтому я пою про себя, одними губами, и чувствую, как внутри словно загорается солнечный свет. Я представляю себя на сцене как я стою в нарядном платье и держу в руках бумажный цветок, я думаю: «Вот бы сейчас Амур сидел у сцены и смотрел на меня, как он смотрел, когда я что-то ему рассказывала». И мне кажется, что он и правда где-то рядом — не здесь, в поезде, а там, где живёт память, где живут все хорошие дни - я думаю, это место, про которое говорила мама - внутри нашего сердца. Теперь я верю: лето не ушло. Оно живёт внутри, тихое и тёплое, как свет от торшера в пасмурный день. И когда мне станет грустно или одиноко, я просто закрою глаза, вдохну поглубже — и снова увижу сад, Амура, бабушку у ведра с яблоками, дедушку у швейной машинки, и пойму: это никуда не делось. Это моё. Навсегда.

Поезд стучит колёсами и будто говорит: «Мы едем домой. И лето едет с нами».

Глава 21. Мой город.

Утро, перрон. Нас встречает дядя Серёжа — папа брата, — он приехал за нами на «Москвиче». Тётя садится на переднее сиденье, а мы втроём — назад. Я прижимаюсь носом к стеклу: хочется всё-всё увидеть, будто город за лето чуть изменился и теперь я его заново узнаю.

Едем по утреннему городу. Смотрю в окно: сейчас будет проезжать мимо городского сада. Там много аттракционов, я люблю туда ходить, и ещё люблю цирк. Вот он — городской сад за высоким забором, весь в зелени деревьев. Аттракционы не видно, но я точно знаю: где-то там крутится карусель с лошадками, а рядом стоит «Ромашка», которая взлетает вверх и кружится. Зато я вижу здание цирка — купол, похожий на огромную шляпу. Становится радостно: может, сходим с папой на представление. Мама цирк не любит, мы ходим с папой вдвоём. Он говорит, что в цирке самое интересное — это когда кажется, будто невозможное становится возможным.

Вижу поливальную машину: вода бьёт откуда-то из-под колёс, разлетается брызгами и тут же оседает на асфальт. Окно в машине у нас приоткрыто, и пахнет мокрым асфальтом и начинающими желтеть листьями. Но совсем не так, как в посёлке у бабушки. Там воздух лёгкий, прозрачный, будто его можно пить, как родниковую воду. А здесь он тяжелее, в нём слышно гул города, запах бензина, далёкие гудки. И всё равно он родной.

Машин немного — сегодня выходной, наверно, все ещё спят, город только просыпается. По улицам ходят редкие прохожие, дворники сметают листья, а вон там, на балконе, кто-то поливает цветы. Всё такое привычное, и от этого на душе становится спокойнее.

Подъезжаем к нашему дому, выходим из машины. Мама приглашает дядю с тётей подняться к нам на кофе. Папа встречает нас во дворе. Я бегу к нему, соскучилась. Он подхватывает меня на руки будто я совсем малышка, и я смеюсь. Наш подъезд — 6. Заходим и поднимаемся на второй этаж, дверь слева от лестницы.

Дома пахнет по-другому, не как у бабули с дедулей. Там пахло деревом, сушёными яблоками, ванилью. А здесь — книжками, стиральным порошком, супом, и чем-то ещё, своим, домашним. Я втягиваю этот запах и понимаю: да, это мой дом.

Идём с братом мыть руки с дороги, затем ко мне в комнату. Кофе мы не пьём. Немного играем с братом, но его родители быстро собираются домой: дела, подготовка к рабочей неделе. Брат просится остаться ночевать у нас, но ему не разрешают: нужно к школе готовиться и мне в сад в понедельник.

Гости уезжают, и мне сразу становится скучно. Я привыкла быть с братом всё лето: вместе бегать, вместе прятаться от дождя, вместе шептать секреты. Теперь он уедет, и дом станет чуть тише.

Мама разбирает чемодан. Все мои вещи чистые — бабушка всё перестирала перед дорогой, аккуратно сложила, будто хотела, чтобы кусочек её заботы доехал вместе со мной. Можно всё складывать в шкаф. Достаём подарки. Мой пёсик — Тимошка. Я хватаю его, прижимаю к себе и прошусь к подружке на этаж выше. Мама вздыхает, но отпускает: понимает, что мне нужно скорее поделиться своим летом, рассказать всё сразу, пока оно не стало казаться сном.

Выхожу из квартиры с Тимошкой в руке и поднимаюсь на третий этаж. Стучу к Ленке в квартиру — до звонка я не дотягиваюсь.

— Кто там? — слышу вопрос из-за двери, голос Ленкин.

В этот момент я вдруг вспоминаю, как в посёлке у бабушки двери не запирают. Там, если приходишь, просто заходишь и кричишь: «Хозяева!» И тебе отвечают: «Заходи, родная!» Здесь всё по-другому. Здесь нужно ждать, пока откроют.

— Это я, Величка! Я приехала, открывай! — кричу Ленке и стучу снова.

Дверь открывается, и Ленка радостно кричит:

— УРРРРРАААААА! Величка приехала!!!

Я тоже рада видеть Ленку. Показываю ей Тимошку и зову гулять. Ленка бежит вглубь квартиры отпрашиваться, а я стою и улыбаюсь: вот оно, моё городское счастье — когда тебя так встречают.

Мы сидим на качелях и болтаем. Постепенно выходят другие мои друзья и подружки. Я знакомлю их с Тимошкой и рассказываю про Амура: какой он умный, как он нюхает каждую тропинку и будто запоминает её навсегда. Рассказываю про Мурку, про свистульки из акации, про то, как мы пускали кораблики в ручье. Ребята слушают, кто-то смеётся, кто-то просит показать, как делается свистулька, и я пытаюсь вспомнить, но понимаю, что тут, среди асфальта и домов, акации не растут.

Но это не страшно. Главное, что они слушают. И я чувствую: моё лето не потерялось. Оно не осталось где-то далеко, оно едет со мной, прячется в рассказах, в голосе, в том, к