Рассказы девочки Велички. Терапия внутреннего ребенка

Обедаем куриным супом с чёрным хлебом, потом пьём мятный чай с пирожными. Бабушка Катя ещё не слышала мою песенку про незабудки, и бабушки просят меня спеть.

Я залезаю на табуретку — словно это маленькая сцена, — и начинаю петь. Спела, бабушки хлопают, и я так радуюсь, что даже немножко кружусь на одной ножке. Потом спрыгиваю с табуретки, хватаю Тимошку и бегу в комнату к окошку.

Здесь так интересно смотреть! За окном — железная дорога, и по ней всё едут и едут поезда. Считаю вагоны, но сбиваюсь после пятнадцати. Наверное, их там сто пятьдесят, а то и больше. Когда я вырасту, хочу жить, как бабушка Катя, — напротив железной дороги. Вечерами буду смотреть в окно и считать вагоны. Тогда я уже научусь считать быстро, не запинаясь, и точно буду знать, сколько вагонов у паровоза.

Паровоз — он главный, как папа, а вагоны — как детки: прицеплены к нему и едут следом. Мама говорит, вагоны без паровоза ездить не умеют. В детском саду мы с Натальей Петровной играем в поезд: она — паровоз, а мы — вагончики. Цепляемся за неё и ходим по группе, шумим: «чухчух» — и гудим: «уууууу».

Паровозик — чухчухчух, Поезд мчится во весь дух. УУУУУ — гудит наш паровоз, Стоп! К вокзалу нас привёз.

Бегу с Тимошкой в огород, только спускаюсь по другой лестнице — подальше от будки с Пиратом. В большом сарае живут овечки и маленькие ягнята. Захожу внутрь. Тут сумрачно, но свет пробивается сквозь щели и окошки наверху. Пахнет сеном и шерстью — тёпло, спокойно, словно сарай уютный домик. В яслях для ягнят лежит свежее сено, один ягнёнок тычется носом в край яслей, другой стоит, покачиваясь, будто ещё не привык, стоять на ножках.

Я тихо сажусь на низкую скамеечку, чтобы не спугнуть, и смотрю. Тимошку прижимаю к себе — пусть тоже поглядит. И думаю: вот это и есть счастье — когда можно просто сидеть и смотреть, как ягнёнок учится стоять, как свет ложится полосками на пол, как гдето далеко гудит поезд, и ты знаешь, что тебя ждут, и тебе есть куда вернуться.

(фото с интернет источника)

Подхожу к яслям. На меня смотрят чёрные глазкипуговки ягнят. Протягиваю ладошку и глажу упругие кудряшки. Какие они милые! Тимошка сидит на полу возле моих ног. Трогаю другой рукой его шёрстку — она тоже кудрявая, похожа на кудряшки ягнят. Разговариваю с ягнятами на их языке — он смешной: «Беееэээээээ!» — и хихикаю.

Когда я вырасту, ягнята у меня жить не будут. Потому что громко блеют — соседям спать не дадут, да и мне тоже. Ещё от них весь пол в «горошке чёрном», а это не конфетки, как я раньше думала. Но сейчас мне всё равно: сейчас они просто самые-самые, и хочется гладить их снова и снова, пока пальцы не запомнят эту мягкую кудрявость.

Глава 12. Перед сном.

Мы дома. Лежим с бабушкой на диване, над головой у нас светит ночник — тёплый, жёлтый, будто маленькая луна, спрятанная под стеклянным колпаком. Бабуля мне читает. «Красная Шапочка и Серый Волк». Я знаю эту сказку наизусть, слово в слово, даже интонации помню. Поэтому мы не читаем как положено — мы меняем сюжет. Придумываем свой: будто Красная Шапочка стала очень внимательной. Она сразу поняла, что перед ней опасный хищник, и придумала, как его запутать. Насыпала в лесу дорожку из хлебных крошек не к дому бабушки, а в болото, где волк увязнет по уши. А сама тихонько, на цыпочках, убежала в другую сторону, так что волк и не догадался, где её искать.

Нам весело, мы хохочем, и смех наш звенит, как колокольчики. Заглядывает дед. В руках у него книга, на носу — очки, сползшие чуть вниз, и он грозит нам пальцем, будто строгий, но совсем не страшный великан.

— Ну что вы расшумелись, как сороки на ночь глядя? Дениска в соседней комнате уже спит, слышите, даже носом не шмыгает.

Мы не боимся его ворчания. Знаем: хоть он и ворчит, но любит нас и ему тоже весело от нашего смеха, иначе бы он и не заглядывал. Но он стоит, слушает наш смех, и в уголках глаз у него прячутся морщинки-смешинки. Мы с бабулей переглядываемся и решаем: наше сочинительство про умную Красную Шапочку отложим на завтра.

Бабуля поёт мне свою любимую песню — тихо-тихо, чтобы не разбудить Дениску, чтобы слова летели, как пушинки, и ложились прямо мне на сердце.

Нет без тревог ни сна, ни дня. Где-то жалейка плачет. Ты за любовь прости меня, Я не могу иначе.

Я слушаю её тихий, нежный голос и вдруг слышу, как у неё в груди бьётся сердце — тук-тук, ровно, спокойно, будто шагает кто-то надёжный по знакомой тропинке. И я думаю про её сердце и про своё: а какое оно? Почему бьётся — тук-тук? Как будто стучится в дверку изнутри: «Я тут, я живой, я с тобой». А почему оно стучится? Надо будет спросить у бабушки завтра. Сейчас не хочется — не хочу, чтобы она перестала петь.

Бабушка заканчивает песню и начинает заново. И мне этого достаточно: пусть поёт, пусть слова кружатся над нами, как снежинки, и падают мягко, укрывая день, который был шумным, длинным и таким хорошим.

И ещё надо будет завтра спросить: кто такая эта жалейка, которая плачет? Я представляю её как женщину в цветастом сарафане и кокошнике, будто из русской сказки. В руках у неё сто носовых платочков, потому что плакать приходится много — она всех жалеет. Слезы у неё брызжут из глаз, как из лейки: крупные, тяжёлые, и на полу у её ног быстро образуется лужа. Потом лужа становится озером, солёным и бескрайним. Жалейка садится в лодку и плывёт куда-то вдаль, и её «АААААААА» становится всё тише и тише, пока не превращается в шёпот ветра.

Спит, — шепчет кто-то рядом. Щёлкает выключатель ночника, и комната становится тёмной, но не страшной — в темноте всё равно живёт тот же день, тот же смех, та же песня. Я отворачиваюсь к стенке, прижимаюсь щекой к тёплому одеялу и засыпаю окончательно.

Глава 13. Подсолнухи.

Я в лесу с дедушкой и Дениской. Мы забрели довольно далеко, чтобы увидеть море подсолнухов. Шли сюда долго, устали, и теперь эта усталость даже приятная — будто она даёт право просто стоять и смотреть.

Подсолнечное поле и правда похоже на море: бескрайнее, золотое, живое. Я поднимаю голову — подсолнухи выше меня, и я не вижу края: только волна жёлтых шляпок уходит кудато вдаль, теряясь в синеве неба.

Амурка тоже устал от прогулки: набегался, теперь лежит в тени подсолнухов, высунув длинный розовый язык, и тяжело, но счастливо дышит.

Дедушка показывает на подсолнухи и рассказывает: — Видишь, они поворачивают головки вслед за солнцем. Солнце в течение дня движется по небу, а подсолнухи за ним следят, словно не хотят ни на минуту потерять из виду. Солнце — их родитель, и они всё время смотрят на него.

Мне нравится эта мысль: будто у каждого подсолнуха есть свой папа-Солнышко, и он старается не отводить от него глаз.

— А из их семечек делают масло, — добавляет дедушка, — на нём бабушка жарит пирожки. Самые вкусные.

Я улыбаюсь, потому что сразу чувствую этот запах и вкус бабулиных пирожков: горячих, золотистых, с лёгкой хрустинкой. И ещё вспоминаю, как бабушка щёлкает семечки с подружками«веселушками», сидя на скамье под нашими окнами. Они смеются, и кажется, что это какойто особенный, летний разговор с кулечками семечек в руках.

Какой удивительный цветок.

Я шагаю в это подсолнечное море. Чувствую, как солнце уже не так жарко до меня дотрагивается: над моей головой — головы подсолнухов, обращённые к своему папе- Солнышку. Они словно держат для меня тень, берегут от зноя.

Брат обгоняет меня и пробирается вглубь поля. Амурка звонко гавкает и бежит за ним, будто и не было никакой усталости. Я иду следом, осторожно раздвигая тяжёлые стебли. Здесь, среди подсолнухов, не слышно ветра — словно мы зашли в тёплый, живой дом. От растений идёт сухое, солнечное тепло, а высоко над головой слышно ровное, густое жужжание пчёл.

Вдыхаю глубоко. Пахнет тёплой землёй, травой, лёгкой, нерезкой горчинкой, чуть-чуть смолой. И вдруг понимаю: «подсолнух» — это ведь «под солнцем». Он и правда живёт там, где много света. Не в лесной чаще, не в тени, а на открытых полях, где небо широкое, а солнце видно от края до края.

Дениска оборачивается и машет мне: — Быстрей! Тут ещё красивее!

Я бегу к нему, стебли шуршат по бокам, словно шепчут: «Не отставай, лето не ждёт». И я не отстаю. Потому что сегодня всё важное — здесь: в этом поле, в тёплом воздухе, в дедушкиных рассказах, в весёлом лае Амурки и в том, как подсолнухи, не отрываясь, смотрят на солнце, будто знают что-то очень хорошее и хотят, чтобы и мы это заметили.

(фото из интернет источника)

Глава 14. Ливень.

Сегодня непогода — ливень. Я сижу на подоконнике, поджав ноги, и смотрю на улицу. Ливень — это как дождь, только больше и сильнее, будто это папа дождика. У него капли крупные и частые, они барабанят по крыше, по подоконнику, по асфальту, и весь мир становится мокрым и звонким.

Слушаю шум ливня — шшшшшшш… Он не тихий, не робкий, а настоящий, громкий, словно небо решило прокричать чтото важное и теперь выливает всё сразу. Из трубы на краю дома вода бежит бурно и быстро — это с крыши. Дедушка рассказывал мне, что эту трубу специально сделали, чтобы вода не копилась наверху, а уходила в землю.

Канава напротив наших окон уже наполнилась до краёв, вода в ней движется вперёд, к стоку. Там тоже труба, по которой вода убегает куда нужно, будто знает дорогу. Слева от нашего дома дорога идёт вверх, и с неё вода течёт бурным потоком, как маленький водопад, вниз к нашему дому и дальше по улице.

Смотрю на асфальт под окнами — там лужи, а в лужах надуваются крупные пузыри. Они становятся большими, круглыми, а потом лопаются. Похожи на мыльные. И сразу вспоминается день рождения. Подруга Лена с третьего этажа подарила мне бутылёк с мыльными пузырями. Мы с ребятами со двора надували их по очереди: пузыри сначала раздувались, становились огромными, а потом лопались, и брызги летели прямо в глаза. Глаза немного щипало, но было так весело, что мы не обращали внимания. Жаль, они быстро кончились. Я скучала по ним, грустила, а мама вечером сказала: — Не грусти.

Она взяла пустой бутылёк, ушла в ванную и вернулась с полным. Моя мама — настоящая волшебница. Потом мы с мамой и папой надували пузыри по очереди. У нас даже щёки устали от дутья, а в бутылочке ещё чтото оставалось. Я его спрятала на потом — пусть будет маленький запас счастья.

Ливень понемногу стихает. На его место приходит его сыночек — дождик. Капельки теперь мелкие и не такие частые, будто небо уже не кричит, а шепчет. Сквозь тучи начинают пробиваться солнечные лучи — тонкие, золотистые, как ниточки. Скоро распогодится, и можно будет выйти во двор, мерить лужи сапогами и пускать кораблики.

Я слышу шаги за спиной и голос Дениски: — Величка, иди сюда! Мы с дедом уже мастерим кораблики из газет! Спрыгиваю с подоконника и бегу к ним. На ходу оглядываюсь на окно: там ещё шумит вода, но солнце уже сильнее, и лужи блестят, словно улыбаются.

Глава 15. Лужи, куличики, кораблики.

После дождя воздух вкусный-вкусный, сочный и яркий. Если бы я его рисовала, то взяла бы самую яркую синюю краску. Пахнет водой и травой, свежестью — словно всё вокруг только что умылось и теперь блестит.

Во двор вышла вся детвора. Взрослые пока не выходят на лавочки — они мокрые. Зато открывают окна и балконы, чтобы впустить в квартиры этот вкусный синий воздух.

Я держу в руке кораблик, сделанный дедом. У брата тоже есть, а ещё он подобрал длинную ветку — палку-выручалочку, чтобы помогать кораблю плыть, если тот застрянет. Идём к канаве.

Вода в канаве шумит и бурлит, бежит быстро-быстро, словно торопится куда-то. Приседаю, спускаю свой кораблик на воду — его тут же закручивает водоворотом, он кружится и плывёт. Бегу следом, не отрывая глаз. Кораблик застревает, зацепившись за траву на краю канавки. Зову брата: — Дениска, выручи!

Брат подбегает, подталкивает палочкой-выручалочкой, и мой кораблик продолжает путь. Провожаю его до трубы, в которой он пропадает, как в большом тоннеле. Где-то он выплывет и поплывёт дальше. Представляю себе, как он выплывает напротив дома бабушки Кати — прямо в водохранилище, такой маленький на большом водоёме, а вокруг взрослые лодки. Немного грущу.

Брат отвлекает, зовёт мерить лужи.

Я в красных резиновых сапожках захожу в самую большую лужу в конце двора. Брат уже в середине, он своей палкой измеряет глубину. Ступаю осторожно — вода уже достаёт почти до краёв моих сапожек. Дальше не пойду: брат старше, и сапоги у него выше. Мне — по колено, ему — по щиколотку. Так нечестно, но интересно.

Слышу, как меня зовёт Ира — подружка из соседнего дома: — Величка, иди сюда! Я лягушку нашла!

Бегу. Лягушка зелёная, её почти не видно среди травы. Задеваю её пальцем — кожа прохладная, скользкая. Лягушка прыгает, я от неожиданности отступаю назад и сажусь прямо в траву. Платье намокает. Нужно идти переодеваться, но не хочется — на улице так хорошо, что жалко уходить. Качели мокрые, кораблики уплыли, идём смотреть, как из трубы бежит вода. Она уже бежит не так бурно, как раньше, а тонкой струйкой, будто устала.

Решаем лепить куличики. Мочу ладошки под струёй воды, беру песок у палисадника и стряпаю куличик. Ира стряпает свои. Мы ставим их рядком на бортик, любуемся — их уже восемь, все разные, все кривенькие и оттого ещё милее.

Прибегает брат с друзьями, в руках у них палки. И — ну конечно — они начинают ломать наши куличики. Злимся, обзываемся:

— Сегодня воскресенье — девочкам печенье, а мальчишкам-дуракам — толстой палкой по бокам!

Мальчишки с палками бегут за нами. Убегаю в подъезд и домой.

Бабушка встречает меня с полотенцем через плечо и в фартуке — готовит ужин. Снимаю сапожки, иду в комнату, на полу остаются сырые следы. Бабушка останавливает меня, трогает подол платья, ахает: — Величка! Ты вся мокрая! Марш переодеваться и в ванную — греться, иначе придётся банки на спину ставить!

Не люблю банки. Бегу переодеваться и в ванную.

Ванна у бабушки большая, больше, чем у нас дома. В ванной есть печка: чтобы вода бежала горячая, нужно печку растопить. Вода ещё набирается, но уже можно залезать и греться. Аккуратно забираюсь и сажусь в воду — тёплая, и от неё по всему телу расходится мягкий, ленивый уют. Прошу бабушку: — Бабуль, сделай мне пенку!

— Водный день! — улыбается бабушка.

Делает пенку из шампуня, мылит мочалку и начинает рассказывать стих про Мойдодыра — умывальников начальника и мочалок командир. Я сижу в тёплой воде, и слова ложатся, как тёплые капли, одно за другим.

А потом бабушка поливает меня из душа и говорит, как всегда:

— Как с гуся вода, как с лебедя вода, так с Велички — моей внучки — вся худоба.

Она всегда так говорит, когда меня купает. И мама тоже, только вместо «внучки» говорит «дочки». Наверное, её бабушка научила так говорить, когда купала маленькой. И я, когда вырасту и буду купать свою дочку, тоже буду так говорить. Пусть она сидит в тёплой воде, а я буду поливать её из душа и шептать: «Как с гуся вода, как с лебедя вода, так с моей дочки — вся худоба». И она будет знать, что её любят.