Рассказы девочки Велички. Терапия внутреннего ребенка.

Обедаем куриным супом с чёрным хлебом, потом пьём мятный чай с пирожными. Бабушка Катя ещё не слышала мою песенку про незабудки, и бабушки просят меня спеть.

Я залезаю на табуретку — словно это маленькая сцена, — и начинаю петь. Спела, бабушки хлопают, и я так радуюсь, что даже немножко кружусь на одной ножке. Потом спрыгиваю с табуретки, хватаю Тимошку и бегу в комнату к окошку.

Здесь так интересно смотреть! За окном — железная дорога, и по ней всё едут и едут поезда. Считаю вагоны, но сбиваюсь после пятнадцати. Наверное, их там сто пятьдесят, а то и больше. Когда я вырасту, хочу жить, как бабушка Катя, — напротив железной дороги. Вечерами буду смотреть в окно и считать вагоны. Тогда я уже научусь считать быстро, не запинаясь, и точно буду знать, сколько вагонов у паровоза.

Паровоз — он главный, как папа, а вагоны — как детки: прицеплены к нему и едут следом. Мама говорит, вагоны без паровоза ездить не умеют. В детском саду мы с Натальей Петровной играем в поезд: она — паровоз, а мы — вагончики. Цепляемся за неё и ходим по группе, шумим: «чухчух» — и гудим: «уууууу».

Паровозик — чухчухчух, Поезд мчится во весь дух. УУУУУ — гудит наш паровоз, Стоп! К вокзалу нас привёз.

Бегу с Тимошкой в огород, только спускаюсь по другой лестнице — подальше от будки с Пиратом. В большом сарае живут овечки и маленькие ягнята. Захожу внутрь. Тут сумрачно, но свет пробивается сквозь щели и окошки наверху. Пахнет сеном и шерстью — тёпло, спокойно, словно сарай уютный домик. В яслях для ягнят лежит свежее сено, один ягнёнок тычется носом в край яслей, другой стоит, покачиваясь, будто ещё не привык, стоять на ножках.

Я тихо сажусь на низкую скамеечку, чтобы не спугнуть, и смотрю. Тимошку прижимаю к себе — пусть тоже поглядит. И думаю: вот это и есть счастье — когда можно просто сидеть и смотреть, как ягнёнок учится стоять, как свет ложится полосками на пол, как гдето далеко гудит поезд, и ты знаешь, что тебя ждут, и тебе есть куда вернуться.

(фото с интернет источника)

Подхожу к яслям. На меня смотрят чёрные глазкипуговки ягнят. Протягиваю ладошку и глажу упругие кудряшки. Какие они милые! Тимошка сидит на полу возле моих ног. Трогаю другой рукой его шёрстку — она тоже кудрявая, похожа на кудряшки ягнят. Разговариваю с ягнятами на их языке — он смешной: «Беееэээээээ!» — и хихикаю.

Когда я вырасту, ягнята у меня жить не будут. Потому что громко блеют — соседям спать не дадут, да и мне тоже. Ещё от них весь пол в «горошке чёрном», а это не конфетки, как я раньше думала. Но сейчас мне всё равно: сейчас они просто самые-самые, и хочется гладить их снова и снова, пока пальцы не запомнят эту мягкую кудрявость.

Глава 12. Перед сном.

Мы дома. Лежим с бабушкой на диване, над головой у нас светит ночник — тёплый, жёлтый, будто маленькая луна, спрятанная под стеклянным колпаком. Бабуля мне читает. «Красная Шапочка и Серый Волк». Я знаю эту сказку наизусть, слово в слово, даже интонации помню. Поэтому мы не читаем как положено — мы меняем сюжет. Придумываем свой: будто Красная Шапочка стала очень внимательной. Она сразу поняла, что перед ней опасный хищник, и придумала, как его запутать. Насыпала в лесу дорожку из хлебных крошек не к дому бабушки, а в болото, где волк увязнет по уши. А сама тихонько, на цыпочках, убежала в другую сторону, так что волк и не догадался, где её искать.

Нам весело, мы хохочем, и смех наш звенит, как колокольчики. Заглядывает дед. В руках у него книга, на носу — очки, сползшие чуть вниз, и он грозит нам пальцем, будто строгий, но совсем не страшный великан.

— Ну что вы расшумелись, как сороки на ночь глядя? Дениска в соседней комнате уже спит, слышите, даже носом не шмыгает.

Мы не боимся его ворчания. Знаем: хоть он и ворчит, но любит нас и ему тоже весело от нашего смеха, иначе бы он и не заглядывал. Но он стоит, слушает наш смех, и в уголках глаз у него прячутся морщинки-смешинки. Мы с бабулей переглядываемся и решаем: наше сочинительство про умную Красную Шапочку отложим на завтра.

Бабуля поёт мне свою любимую песню — тихо-тихо, чтобы не разбудить Дениску, чтобы слова летели, как пушинки, и ложились прямо мне на сердце.

Нет без тревог ни сна, ни дня. Где-то жалейка плачет. Ты за любовь прости меня, Я не могу иначе.

Я слушаю её тихий, нежный голос и вдруг слышу, как у неё в груди бьётся сердце — тук-тук, ровно, спокойно, будто шагает кто-то надёжный по знакомой тропинке. И я думаю про её сердце и про своё: а какое оно? Почему бьётся — тук-тук? Как будто стучится в дверку изнутри: «Я тут, я живой, я с тобой». А почему оно стучится? Надо будет спросить у бабушки завтра. Сейчас не хочется — не хочу, чтобы она перестала петь.

Бабушка заканчивает песню и начинает заново. И мне этого достаточно: пусть поёт, пусть слова кружатся над нами, как снежинки, и падают мягко, укрывая день, который был шумным, длинным и таким хорошим.

И ещё надо будет завтра спросить: кто такая эта жалейка, которая плачет? Я представляю её как женщину в цветастом сарафане и кокошнике, будто из русской сказки. В руках у неё сто носовых платочков, потому что плакать приходится много — она всех жалеет. Слезы у неё брызжут из глаз, как из лейки: крупные, тяжёлые, и на полу у её ног быстро образуется лужа. Потом лужа становится озером, солёным и бескрайним. Жалейка садится в лодку и плывёт куда-то вдаль, и её «АААААААА» становится всё тише и тише, пока не превращается в шёпот ветра.

Спит, — шепчет кто-то рядом. Щёлкает выключатель ночника, и комната становится тёмной, но не страшной — в темноте всё равно живёт тот же день, тот же смех, та же песня. Я отворачиваюсь к стенке, прижимаюсь щекой к тёплому одеялу и засыпаю окончательно.

Глава 13. Подсолнухи.

Я в лесу с дедушкой и Дениской. Мы забрели довольно далеко, чтобы увидеть море подсолнухов. Шли сюда долго, устали, и теперь эта усталость даже приятная — будто она даёт право просто стоять и смотреть.

Подсолнечное поле и правда похоже на море: бескрайнее, золотое, живое. Я поднимаю голову — подсолнухи выше меня, и я не вижу края: только волна жёлтых шляпок уходит кудато вдаль, теряясь в синеве неба.

Амурка тоже устал от прогулки: набегался, теперь лежит в тени подсолнухов, высунув длинный розовый язык, и тяжело, но счастливо дышит.

Дедушка показывает на подсолнухи и рассказывает: — Видишь, они поворачивают головки вслед за солнцем. Солнце в течение дня движется по небу, а подсолнухи за ним следят, словно не хотят ни на минуту потерять из виду. Солнце — их родитель, и они всё время смотрят на него.

Мне нравится эта мысль: будто у каждого подсолнуха есть свой папа-Солнышко, и он старается не отводить от него глаз.

— А из их семечек делают масло, — добавляет дедушка, — на нём бабушка жарит пирожки. Самые вкусные.

Я улыбаюсь, потому что сразу чувствую этот запах и вкус бабулиных пирожков: горячих, золотистых, с лёгкой хрустинкой. И ещё вспоминаю, как бабушка щёлкает семечки с подружками«веселушками», сидя на скамье под нашими окнами. Они смеются, и кажется, что это какойто особенный, летний разговор с кулечками семечек в руках.

Какой удивительный цветок.

Я шагаю в это подсолнечное море. Чувствую, как солнце уже не так жарко до меня дотрагивается: над моей головой — головы подсолнухов, обращённые к своему папе- Солнышку. Они словно держат для меня тень, берегут от зноя.

Брат обгоняет меня и пробирается вглубь поля. Амурка звонко гавкает и бежит за ним, будто и не было никакой усталости. Я иду следом, осторожно раздвигая тяжёлые стебли. Здесь, среди подсолнухов, не слышно ветра — словно мы зашли в тёплый, живой дом. От растений идёт сухое, солнечное тепло, а высоко над головой слышно ровное, густое жужжание пчёл.

Вдыхаю глубоко. Пахнет тёплой землёй, травой, лёгкой, нерезкой горчинкой, чуть-чуть смолой. И вдруг понимаю: «подсолнух» — это ведь «под солнцем». Он и правда живёт там, где много света. Не в лесной чаще, не в тени, а на открытых полях, где небо широкое, а солнце видно от края до края.

Дениска оборачивается и машет мне: — Быстрей! Тут ещё красивее!

Я бегу к нему, стебли шуршат по бокам, словно шепчут: «Не отставай, лето не ждёт». И я не отстаю. Потому что сегодня всё важное — здесь: в этом поле, в тёплом воздухе, в дедушкиных рассказах, в весёлом лае Амурки и в том, как подсолнухи, не отрываясь, смотрят на солнце, будто знают что-то очень хорошее и хотят, чтобы и мы это заметили.

(фото из интернет источника)

Глава 14. Ливень.

Сегодня непогода — ливень. Я сижу на подоконнике, поджав ноги, и смотрю на улицу. Ливень — это как дождь, только больше и сильнее, будто это папа дождика. У него капли крупные и частые, они барабанят по крыше, по подоконнику, по асфальту, и весь мир становится мокрым и звонким.

Слушаю шум ливня — шшшшшшш… Он не тихий, не робкий, а настоящий, громкий, словно небо решило прокричать чтото важное и теперь выливает всё сразу. Из трубы на краю дома вода бежит бурно и быстро — это с крыши. Дедушка рассказывал мне, что эту трубу специально сделали, чтобы вода не копилась наверху, а уходила в землю.

Канава напротив наших окон уже наполнилась до краёв, вода в ней движется вперёд, к стоку. Там тоже труба, по которой вода убегает куда нужно, будто знает дорогу. Слева от нашего дома дорога идёт вверх, и с неё вода течёт бурным потоком, как маленький водопад, вниз к нашему дому и дальше по улице.

Смотрю на асфальт под окнами — там лужи, а в лужах надуваются крупные пузыри. Они становятся большими, круглыми, а потом лопаются. Похожи на мыльные. И сразу вспоминается день рождения. Подруга Лена с третьего этажа подарила мне бутылёк с мыльными пузырями. Мы с ребятами со двора надували их по очереди: пузыри сначала раздувались, становились огромными, а потом лопались, и брызги летели прямо в глаза. Глаза немного щипало, но было так весело, что мы не обращали внимания. Жаль, они быстро кончились. Я скучала по ним, грустила, а мама вечером сказала: — Не грусти.

Она взяла пустой бутылёк, ушла в ванную и вернулась с полным. Моя мама — настоящая волшебница. Потом мы с мамой и папой надували пузыри по очереди. У нас даже щёки устали от дутья, а в бутылочке ещё чтото оставалось. Я его спрятала на потом — пусть будет маленький запас счастья.

Ливень понемногу стихает. На его место приходит его сыночек — дождик. Капельки теперь мелкие и не такие частые, будто небо уже не кричит, а шепчет. Сквозь тучи начинают пробиваться солнечные лучи — тонкие, золотистые, как ниточки. Скоро распогодится, и можно будет выйти во двор, мерить лужи сапогами и пускать кораблики.

Я слышу шаги за спиной и голос Дениски: — Величка, иди сюда! Мы с дедом уже мастерим кораблики из газет! Спрыгиваю с подоконника и бегу к ним. На ходу оглядываюсь на окно: там ещё шумит вода, но солнце уже сильнее, и лужи блестят, словно улыбаются.

Глава 15. Лужи, куличики, кораблики.

После дождя воздух вкусный-вкусный, сочный и яркий. Если бы я его рисовала, то взяла бы самую яркую синюю краску. Пахнет водой и травой, свежестью — словно всё вокруг только что умылось и теперь блестит.

Во двор вышла вся детвора. Взрослые пока не выходят на лавочки — они мокрые. Зато открывают окна и балконы, чтобы впустить в квартиры этот вкусный синий воздух.

Я держу в руке кораблик, сделанный дедом. У брата тоже есть, а ещё он подобрал длинную ветку — палку-выручалочку, чтобы помогать кораблю плыть, если тот застрянет. Идём к канаве.

Вода в канаве шумит и бурлит, бежит быстро-быстро, словно торопится куда-то. Приседаю, спускаю свой кораблик на воду — его тут же закручивает водоворотом, он кружится и плывёт. Бегу следом, не отрывая глаз. Кораблик застревает, зацепившись за траву на краю канавки. Зову брата: — Дениска, выручи!

Брат подбегает, подталкивает палочкой-выручалочкой, и мой кораблик продолжает путь. Провожаю его до трубы, в которой он пропадает, как в большом тоннеле. Где-то он выплывет и поплывёт дальше. Представляю себе, как он выплывает напротив дома бабушки Кати — прямо в водохранилище, такой маленький на большом водоёме, а вокруг взрослые лодки. Немного грущу.

Брат отвлекает, зовёт мерить лужи.

Я в красных резиновых сапожках захожу в самую большую лужу в конце двора. Брат уже в середине, он своей палкой измеряет глубину. Ступаю осторожно — вода уже достаёт почти до краёв моих сапожек. Дальше не пойду: брат старше, и сапоги у него выше. Мне — по колено, ему — по щиколотку. Так нечестно, но интересно.

Слышу, как меня зовёт Ира — подружка из соседнего дома: — Величка, иди сюда! Я лягушку нашла!

Бегу. Лягушка зелёная, её почти не видно среди травы. Задеваю её пальцем — кожа прохладная, скользкая. Лягушка прыгает, я от неожиданности отступаю назад и сажусь прямо в траву. Платье намокает. Нужно идти переодеваться, но не хочется — на улице так хорошо, что жалко уходить. Качели мокрые, кораблики уплыли, идём смотреть, как из трубы бежит вода. Она уже бежит не так бурно, как раньше, а тонкой струйкой, будто устала.

Решаем лепить куличики. Мочу ладошки под струёй воды, беру песок у палисадника и стряпаю куличик. Ира стряпает свои. Мы ставим их рядком на бортик, любуемся — их уже восемь, все разные, все кривенькие и оттого ещё милее.

Прибегает брат с друзьями, в руках у них палки. И — ну конечно — они начинают ломать наши куличики. Злимся, обзываемся:

— Сегодня воскресенье — девочкам печенье, а мальчишкам-дуракам — толстой палкой по бокам!

Мальчишки с палками бегут за нами. Убегаю в подъезд и домой.

Бабушка встречает меня с полотенцем через плечо и в фартуке — готовит ужин. Снимаю сапожки, иду в комнату, на полу остаются сырые следы. Бабушка останавливает меня, трогает подол платья, ахает: — Величка! Ты вся мокрая! Марш переодеваться и в ванную — греться, иначе придётся банки на спину ставить!

Не люблю банки. Бегу переодеваться и в ванную.

Ванна у бабушки большая, больше, чем у нас дома. В ванной есть печка: чтобы вода бежала горячая, нужно печку растопить. Вода ещё набирается, но уже можно залезать и греться. Аккуратно забираюсь и сажусь в воду — тёплая, и от неё по всему телу расходится мягкий, ленивый уют. Прошу бабушку: — Бабуль, сделай мне пенку!

— Водный день! — улыбается бабушка.

Делает пенку из шампуня, мылит мочалку и начинает рассказывать стих про Мойдодыра — умывальников начальника и мочалок командир. Я сижу в тёплой воде, и слова ложатся, как тёплые капли, одно за другим.

А потом бабушка поливает меня из душа и говорит, как всегда:

— Как с гуся вода, как с лебедя вода, так с Велички — моей внучки — вся худоба.

Она всегда так говорит, когда меня купает. И мама тоже, только вместо «внучки» говорит «дочки». Наверное, её бабушка научила так говорить, когда купала маленькой. И я, когда вырасту и буду купать свою дочку, тоже буду так говорить. Пусть она сидит в тёплой воде, а я буду поливать её из душа и шептать: «Как с гуся вода, как с лебедя вода, так с моей дочки — вся худоба». И она будет знать, что её любят.

Глава 16. Лепим пельмени.

Сегодня прохладно и моросно, как говорит бабуля. Самое время лепить пельмени. Бабушка заводит тесто, дедушка крутит фарш. Лепить будем все вместе. Мы с братом ждем, когда все будет готово для процесса лепки. Пельмени лепить мне нравится - это весело, потому что бабушка поет песни, или дедушка рассказывает что-то интересное, мы все вместе, делаем такое важное дело. Горит торшер, хотя день, но за окном темно, потому что небо затянуто дождевыми тучами. Тучи похожи на больших ленивых слонов, которые медленно плывут по небу и не торопятся никуда уходить. Или даже не слоны, а серые киты — огромные, спокойные, только вместо воды они плывут по воздуху.

Лепить будем в большой комнате, потому что на кухне не развернуться. Бабушка несет тесто, две большие доски, скалку. Дедушка несет большую железную тарелку с фаршем. Бабушка в фарш всегда добавляет капусту, а мама - нет. Мне нравится и так, и так — люблю пельмени. Люблю кушать их со сметаной — мне её кладут в отдельную маленькую пиалку, чтобы я могла каждый пельмешек хорошенько измазать. Садимся вокруг большого стола: бабушка раскатывает тесто, дедушка нарезает из теста кружочки рюмочкой — ровные, аккуратные, я накладываю фарш в кружочки, а брат залепляет и получается пельмешек. Я тоже помогаю ему, у меня не так плотно получается, как у него, потому что его пальцы сильнее. Бабуля начинает напевать песню про старинные часы. Я её хорошо знаю и подпеваю:

Жизнь невозможно повернуть назаааад,ивремя не на миг не остановииишь…

Дедушка с Дениской сначала хихикают, а потом и они подтягиваются. Получается громко, немного не в лад, но очень по-домашнему. На сердце у меня хорошо, словно там кошка мурчит.

Пельмени лепятся быстро, бабушка уже унесла часть в морозильную камеру и там больше нет места, остальные понесет к соседкам, а когда они заморозятся, принесет обратно к нам. Это зимой хорошо, можно за окном хранить в сетке продукты, а летом много пельменей некуда сложить. Заканчиваем с лепкой и сразу варим большую кастрюлю пельменей, ждем соседок в гости. Убираем все со стола в гостиной и накрываем его белой скатертью в голубой цветочек, сразу становится нарядно. За окном неуютно, зато дома пахнет пельмешками, горит торшер, бабуля включает транзистор, оттуда льётся тихая музыка, и этот звук смешивается с шумом дождя. Приходят соседки: баба Аня, баба Тома, баба Лена с мужем, приходит Светка - моя подружка и внучка бабушки Лены. Дениска Светку стесняется будто, становится молчаливым и неловким. Бабуля наклоняется ко мне и шепчет: «Влюбился». Мы с ней тихонько хихикаем. Я иногда представляю, как они поженятся, когда вырастут, Светка будет в белом пышном платье и с фатой, в руках букет, а брат в черном костюме - серьёзный, как дедушка. Я буду тогда родственницей Светкиной, а не подружкой. А когда она родит ребеночка, я буду тетей Величкой. Я люблю малышей, в нашем дворе их много. Я часто вожусь с ними, и они меня няней называют. Мой дядя Сережа — муж тети, почему–то иногда меня называет «бабой Величкой», и смеется. Я не понимаю, что его смешит, а тетя объяснила мне, что имя мое редкое: Ве- ли- чка и оттого ему смешно, а причем тут баба — непонятно. Она говорит его смешит, что меня внуки так называть будут – «баба Величка», звучит весело. Я рада, что ему весело и я люблю свое имя. Оно — болгарское. Скучаю по Болгарии. Папа сказал поедем туда на будущий год. Там у меня есть бабуля – Велика и дедушка — Таско. В Болгарии не лепят пельмени, там кушают все другое. Надо их научить пельмешки лепить.

Посередине стола большая нарядная, супница, а в ней пельмени. Бабушка всегда пельмени в ней подает, когда гости. На моей тарелке 10 штук и рядом пиалка со сметной. Пельмени дымятся в тарелке и вкусно пахнут. Жмурюсь и вдыхаю их аромат. В животе урчит, так хочется скорее их скушать. Нанизываю на вилку один и дую, а у брата пельмешек падает с вилки на скатерть, это он Светку стесняется, оттого неловкий – влюбился.

Когда все расходятся, мы с братом помогаем убирать со стола. Я аккуратно складываю скатерть. В комнате уже тихо, только транзистор тихонько шипит, как рассерженная кошка Мурка.

Бабушка поправляет фартук и говорит: «Завтра, если дождь кончится, пойдём собирать вишню. А потом будем лепить вареники». Я киваю, а внутри всё подпрыгивает от радости. Значит, завтра снова будет общее дело, снова бабушка запоёт, а мы подхватим, снова будет этот особенный запах — теста и сладкой вишни, будто лето прячется в каждой ягодке.

А сегодня я просто посижу ещё пять минут рядом с бабушкой. Она тихо напевает себе под нос, а дождь стучит по крыше — ровно, спокойно. Я прижимаюсь плечом к бабушкиному рукаву, чувствую, как от него пахнет мукой, и думаю: пусть дождь идёт хоть до ночи, так хорошо и уютно дома, рядом с бабулей. Бабушка гладит меня по голове и шепчет: «Ну всё, моя хорошая, пора отдыхать. Завтра будем вишню собирать». Я киваю и встаю, но перед тем, как уйти, ещё раз оглядываю комнату: торшер светит тёплым кругом, на столе ни крошки, скатерть аккуратно сложена, а в воздухе всё ещё висит тихий запах пельменей — будто дом тихонько хранит этот день, чтобы завтра снова его достать и развернуть, как что-то очень дорогое. И уже лёжа в кровати, слушая, как дождь шепчет что-то крыше, я улыбаюсь в темноту: завтра будет вишня. И вареники. И Дениска, который опять будет стесняться. И это так хорошо, что хочется прямо сейчас прошептать: «Спасибо, день».

(фото из интернета источника)

Глава 17. Кошка Мурка и часы с кукушкой.

Кошка Мурка вышла из подпола села на середину ковра и прищурилась. Котята подросли, я с ними успела наиграться до того, как их увезли в зоомагазин — в город, чтобы кто-то мог купить себе домой котёночка. Грустно было Мурке: она всё ходила и громко мяукала — плакала, звала своих деток. Бабушка ей говорила: «Не плачь, мать, такая твоя доля, ничего не поделаешь. Не можем оставить тут всех твоих деток». Мурка плакала целую неделю, потом успокоилась.

Я с ней иногда играю пояском от бабушкиного старого халата. К пояску привязываю обёртку от конфеты — я бегаю с пояском в руке, Мурка догоняет, ловит лапами бумажный бантик. Она замирает на секунду, будто прислушивается к шуршанию, а потом прыгает. Вообще она умница: иногда в подполе появляются мыши, Мурка их быстро ловит, они ее боятся и уходят в другое место жить. Бывает, Мурка, приносит пойманную мышку бабушке на кухню, кладёт ей в ноги. Бабушка мышек боится, но Мурку не ругает за то, что она ей мышку принесла. Наоборот, хвалит: «Умница, мышеловка, спасительница».

Мурку нельзя мне гладить, только бабушка может почесать её за ушками, остальных она кусает. «Дикая», — говорит дед и дразнит бабушку: «Скормим Амуру на обед дикарку». Это он несерьёзно, просто бабулю так поддразнивает. Она его шлепает полотенцем — не больно — и говорит, что отправит его жить в сад к Амуру за такие слова, а сама с Муркой останется. Бабушка любит кошек, а дедушка — собак, но главное, что они — бабушка и дедушка — любят друг друга. В такие минуты видно, как у них одинаково смеются глаза, даже если они спорят.

Кошка Мурка любит гулять в палисаднике. Она запрыгивает на форточку, если окно закрыто, и спрыгивает в палисадник. Иногда она оттуда приносит птиц, за что бабушка её ругает: «Мышек — можно, а птичек нельзя, плохая кошка». Мурка щурится и, по-моему, не обижается на бабулю за слово «плохая кошка». Она знает, что бабушка так говорит от сердитости и от того, что ей жалко птичку.

Мне тоже птичек жалко и даже мышек жалко. Они такие милые — серенькие, глазки-бусинки. Хочется мышку взять на ручки, но бабуля сказала, что они заразу переносят и могут укусить. Дедушка рассказал мне про животные инстинкты: они есть у всех животных, и животные им подчиняются. Поэтому, говорит, бабушка зря ругает Мурку и жалеет птичку: это законы природы, придуманы Высшими силами, и не нам их судить.

Я думаю, что такое эти Высшие силы, — сложно понять. Дедушка показал на крестик на моей груди и сказал: «Вот это — Сын Бога. Бог управляет всеми силами природы. Животные тоже подчиняются Его силе и Его воле. А мы разумные: у нас инстинктов нет, зато есть право свободной воли и есть ответственность за свои выборы. Важно разумно выбирать свои поступки и решения».

Я слушаю, киваю, а сама думаю: если у меня свободная воля, значит, я могу выбрать не обижать никого. Ни птичку, ни мышку, ни Мурку, даже когда она царапается. Я выбираю любить кошек, собак, птичек и мышек, лето, горы, речку, маму, папу, брата, тётю, дядю, бабуль и дедуль. Весь мир. Он такой большой, в нём столько интересного и радостного, что иногда от этого просто хочется глубоко-глубоко вдохнуть, будто вбираешь в себя всё сразу.

Думаю об этом, смотрю в окно — там закат, небо красно-жёлтое, как будто кто-то пролил на небо банку гуаши и теперь она медленно стекает вниз, смешиваясь с темнотой. Слышу, как бабуля поёт на кухне:

Жизнь невозможно повернуть назаааад,И время не на миг не остановииишь…

Ещё идут старинные часы.

Я поворачиваю голову на стену, где висят большие часы с кукушкой. Часы такие интересные: домик с окошком, из которого выглядывает кукушка и кукует столько раз, сколько часов. Ещё есть цепочка с шишками — дедушка дёргает за шишки, когда заводит часы. Мне они так нравятся, я такие видела только здесь, у деда и бабушки. Их дерево тёплое на ощупь, будто часы сами хранят в себе старый, спокойный день.

Дедушка сказал, что подарит мне их на свадьбу. Я представляю себя в белом платье, как у Светки, и с часами в руках вместо цветов. Жених в чёрном костюме… почему-то представляется Женька с нашего подъезда или Серёжка из садика, который мне помогает сандалики застёгивать. Я улыбаюсь этой мысли и тут же смущаюсь, будто кто-то подслушал.