Рассказы девочки Велички. Терапия внутреннего ребенка

Река называется Ай. На указателе написано: «р. Ай». И мне кажется, что это и правда «рай». Мой рай — это лето, посёлок, бабушка, дед, лес. Это когда сидишь в полотенце, чтобы согреться после речки, а на голове — панама, чтобы солнце не напекло.

Бабушка тоже в полотенце, на голове косынка, а в руках — книжка. Я наблюдаю за купающимися. Народу много: и взрослые, и дети. В такую жару всем хочется прохлады, которую щедро дарит горная речка. Я слушаю, как она шумит, — это ровный, спокойный звук, словно тихо напевает одну и ту же добрую песню. Голоса людей на берегу сливаются в один тёплый гул, солнце пробивается сквозь поля панамки, и я щурюсь от света, чувствуя, как внутри всё становится тише.

Бабушка достаёт «Мурзилку» — это моя «Мурзилка», я брала её в дорогу, и мама ещё не всю мне прочитала. Я пододвигаюсь ближе, почти прижимаюсь к бабушке, и прошу: «Прочитай про девочку Валю и её щенка Шурика!» Мама мне уже читала этот рассказ, но я готова слушать его ещё сто раз.

Конечно, на месте девочки я представляю себя, а на месте Шурика — Амура. И мы с ним тут же попадаем в разные весёлые истории, шалим посвоему. Я шалю нечасто, но бывает. Могу уйти со двора и пойти в гости без спроса. Приношу домой котят с улицы — мама не разрешает, поэтому я сооружаю им домик в подъезде, кормлю и пою молоком. Ещё я дружу со всеми собаками во дворе и совсем их не боюсь: они меня слушают и любят, прямо как деда.

Этой весной кот Борис поймал воробушка. Я отобрала его у кота и принесла домой, но меня с ним не пустили. Тогда я сделала домик из коробки, положила туда хлеб и налила воды в крышку от банки. Поставила коробку в подъезде на верхнем этаже. Воробушек там жил, и я хотела, чтобы он поправился после нападения и улетел. Три дня я его навещала. А потом он исчез. Я не знаю, куда он делся, но каждый раз, когда думаю об этом, шепчу про себя: «Пусть у него всё будет хорошо».

Солнце греет, «Мурзилка» лежит на коленях, и слова, которые читает бабушка, складываются в тёплую дорожку, по которой хочется идти всё медленнее и медленнее. Чувствую, как моя голова мягко скользит по бабушкиному предплечью. И я засыпаю.

Глава 6. Мурка и ее котята.

Бабушка принесла ящик с кошкой Муркой и ее котятами, чтобы я на них посмотрела.

Я аккуратно подхожу, я помню, бабушка строго сказала — сейчас к кошке лучше не лезть. Но так интересно познакомиться с этими маленькими тёплыми комочками её котятками.

Мурка лежит в ящике, на старом полотенце, а вокруг неё копошатся котята. Они такие смешные: не похожи на взрослых кошек, будто ктото слепил их из мягкого пуха и забыл дорисовать черты. Один всё время тычется носом в бок матери, другой ползёт кудато в сторону, третий замирает, будто прислушивается к самому себе.

Я сажусь на пол, поджимаю ноги, чтобы не задеть ничего лишнего, и замираю. Тихо, как мышка. Даже дыхание стараюсь делать потише, чтобы не спугнуть. Мурка смотрит на меня жёлтыми глазами. Взгляд у неё строгий, почти сердитый, но не злой, скорее такой, будто она говорит: «Я всё вижу. Не смей делать глупостей». И я киваю ей, будто она может понять: «Я не буду. Я просто посижу».

Котята уже не такие беспомощные, как сразу после рождения. Бабушка говорила, что они начинают открывать глаза, и правда — у одного они приоткрыты, будто он всё время щурится. Я тихо шепчу их имена, чтобы они привыкали:

— Пушок… Пятнышко… Тихоня…

Мне хочется протянуть руку, погладить хотя бы краешком пальца, но я не решаюсь. Вместо этого я достаю из кармана маленький лоскуток, который прихватила с собой, кладу его рядышком, на самый край, где Мурка точно увидит.

— Это им, — шепчу я. — Чтобы было мягче.

Мурка ещё раз внимательно смотрит на меня, будто взвешивает каждое моё движение, потом опускает голову и устраивается поудобнее. И в этом её жесте столько доверия, что у меня внутри всё подпрыгивает от радости: она не прогнала. Значит, можно сидеть. Значит, я тут своя, просто тихая и осторожная.

Потом Мурка умывается, быстро, деловито, я тихонько протягиваю палец к Пушку. Он замирает, нюхает, потом неловко тыкается носом в подушечку моего пальца и вдруг начинает смешно причмокивать. Я улыбаюсь так, что даже щёки болят, но стараюсь не смеяться громко, вдруг испугаются.

Пятнышко уже пытается вставать на шатких лапках и делает два неуверенных шага. А Тихоня просто лежит, прижавшись к тёплому боку мамы, и только иногда вздрагивает во сне.

— Ты самый спокойный, — тихо говорю я Тихоне. — Ты всё понимаешь. Ты знаешь, что тут безопасно.

И мне вдруг кажется, что это не только ему. Будто я и себе это говорю: тут безопасно. Рядом с бабушкой, с Муркой, с этими крошечными котятами, которые учатся быть кошками, а я учусь быть терпеливой.

Когда бабушка зовёт меня обедать, я не хочу уходить. Но и не спорю: я знаю, что вернусь. Я шепчу котятам: «Я скоро. Посижу ещё чутьчуть после обеда». И, кажется, они слышат. Или просто чувствуют, что я не исчезну.

На пороге я оглядываюсь. Мурка смотрит на меня всё так же внимательно, но теперь в её взгляде нет настороженности, только спокойная хозяйская уверенность: она знает, что я вернусь, и знает, что буду сидеть тихо. И от этого мне становится тепло, словно не словами, а самой тишиной меня приняли в этот маленький кошачий мир.

Глава 7. В лес за ягодами.

Мы с бабулей идём в лес по ягоды. На мне колготы и красные резиновые сапожки, платье, сверху кофта, на голове платок. На улице тепло, но одеваться нужно по уму — это вам не проспект, как говорит бабушка, поэтому мы не модничаем.

Мама и тётя уехали домой, в наш город: у них кончился отпуск. Мы с братом остались, за нами приедут в конце лета. И сейчас мы вдвоём с бабулей собираем землянику и клубнику. У меня в руке жёлтое ведёрко с нарисованной на боку ромашкой, у бабушки — бидон.

Я зоркая, замечаю ягодки сразу, будто они сами мне подмигивают. Бабушка хвалит: «Ну, глазастая ты моя!» Я заглядываю в ведёрко — уже почти половина покрыта ягодами. Они яркие, блестящие, вкусно пахнут, и от этого запаха внутри становится радостно, будто лето шепчет: «Это для тебя - мои подарочки». Беру одну, кладу в рот и жмурюсь от удовольствия: сладкая, с лёгкой кислинкой, и словно вобрала в себя солнце.

Вдруг я на секунду замираю. В лесу столько звуков, что, если остановиться и прислушаться, как учит дед, мир будто распахивает перед тобой ещё одну дверь. Где-то далеко стучит дятел — тук-тук-тук, — словно отсчитывает ритм для всего леса. Я мысленно повторяю этот ритм и улыбаюсь: лес мне что-то рассказывает, а я умею слушать.

На полянке устраиваем перекус. Бабушка расстилает полотенце, выкладывает ломтики хлеба с докторской колбасой, варёные яички, огурцы и пачку печенья. Термос с чаем. Бабушка наливает чай в крышку от термоса, дует на него, чтобы остыл, подаёт мне и велит пить, не торопясь — горячо.

Откусываю бутерброд с колбасой. Хлеб сельский, не такой, как городской. Здесь он продаётся горячим, булка большая, корочка хрустящая. Когда мы с бабушкой идём из магазина, то по очереди откусываем по кусочку, и домой приносим буханку покусанную. Дед всегда шутит: «Ну вот, опять как с блокадного Ленинграда — не можете до дома донести!»

Я как-то спросила, что такое этот блокадный Ленинград. Мне сказали, что я узнаю про это в школе, а пока мне это не нужно: сейчас мирное небо, и это счастье. «Живи и радуйся», — сказали мне. И я радуюсь. Особенно здесь, в посёлке, когда жую кусок хлеба, смотрю в голубое небо, слушаю лесные звуки, наблюдаю за бабушкой. В этом всем столько спокойствия, что кажется, будто весь мир говорит: «Всё хорошо».

Возвращаемся домой. Ягод набрали много: полный бабушкин бидон и моё ведёрко. По дороге я пою про курочку и цыплят:

ко-ко -ко, ко-ко-ко- не ходите далеко, лапками скребите, зернышки ищите. Бабушка подпевает, голос у неё тихий, но уверенный, и мне от этого хочется петь громче.

Возле дома на лавочке сидят бабушкины подружки — «веселушки», как их называет дед. Они нам улыбаются. Бабушка останавливается поболтать, а я не могу стоять на месте: бегу домой, хочу поскорее переодеться и пойти гулять во двор, где меня ждут друзья. Уже в предвкушении: сейчас выйду во двор, и там начнётся совсем другая, шумная, беговая-игровая жизнь.

Глава 8. Во дворе.

Мы играем в прятки. Прячемся в сарайках, что стоят напротив дома на горке. У деда с бабушкой тоже есть своя сарайка, и я люблю туда ходить. Она похожа на пещеру сокровищ: там хранятся мои санки, коляска и кроватка, дедушкины лыжи, старый телевизор, сломанный стул, посуда и комод. Каждый раз, когда я захожу, мне кажется, что сегодня я точно найду что-то новое, какой-нибудь забытый секрет, спрятанный специально для меня.

А у Женьки в сарайке живут самые настоящие маленькие поросятки. Они смешные: розовые, с пушком на спинке, а нос, прямо как пуговка-пятачок. По вечерам Женька их кормит, и мы всем двором стоим и смотрим, как они кушают: смешно трясут хвостиками, похожими на маленькие бублики, чавкают и похрюкивают. Они такие милые, что хочется забрать одного и унести домой, чтобы дружить. Но я знаю, что нельзя.

Меня нашли. Нужно бежать застукаться. Я мчусь так быстро, что ветер свистит в ушах, и успеваю раньше того, кто водил, — тукита. Теперь я снова прячусь, а не ищу. Сижу тихо, слушаю, как кто-то пробегает мимо, и улыбаюсь в темноте: меня не видно, я — невидимая. Жду, пока найдут остальных, чтобы игра началась заново.

Хочется пить. Если побежать домой, могут загнать ужинать, потому что уже вечер. Мы решаем сходить к Иринке, она дома и вынесет нам воды. К колонке бежать далеко, а к Иринке ближе. Пьём по очереди из одной большой железной кружки. Вода студёная, вкусная, совсем не такая, как в городе, без запаха хлорки, будто её только что достали из глубокого колодца.

Ещё полчаса мы играем, а потом из окошек начинают высовываться головы мам и пап, которые зовут домой своих детей: — Ваня, домой! — Света, домой! — Женя, быстро домой!

Меня зовёт бабушка. Она сидит на лавочке со своими подружками-веселушками. — Бабуль, ну ещё пять минут! — прошу я. И она разрешает. Наверное, ей тоже не хочется уходить с тёплой лавочки, где так хорошо болтать. Но дедушка может заругать, если мы загуляемся.

— Величка, идём, пора, — повторяет бабушка чуть строже.

Я бегу к ней, она берёт меня за руку, и мы входим в подъезд. Дверь открыта: здесь не запирают на замок, если кто-то дома. Когда к нам приходят гости или соседка заглядывает за спичками, просто открывают дверь и кричат: «Есть кто дома?! Хозяева, ау!»

Дома пахнет жареной картошкой. Дед нажарил целую сковородку. Мы моем руки и идём ужинать. Дед читает газету, а мы с бабулей наворачиваем картошку прямо из сковородки — так вкуснее всего. Запиваем молоком. Молоко настоящее, вкусное, его бабушка берёт у бабы Зины, а баба Зина — у коровки Буренки.

Буренка белая с чёрными пятнами. Глаза у неё очень красивые: большие, карие, с длинными прямыми ресницами. Когда я подхожу поздороваться, погладить и поблагодарить за молочко, она лижет меня своим шершавым языком. Коровки очень добрые и умные, а ещё они, как мамы, заботливые: дают нам вкусное молоко.

И тут я сама себе начинаю напевать:

— На лугу, на лугу, на лугу пасутся ко… — Козы! — хочется выкрикнуть, но я сама себя останавливаю. — Нет, не козы. — На лугу, на лугу, на лугу пасутся ко… — Кони! — Нет, не кони. — На лугу, на лугу, на лугу пасутся ко… — Коровы! Правильно! Коровы! — Пейте, дети, молоко — будете здоровы!

И улыбаюсь, потому что теперь всё точно на своих местах: я дома, рядом бабушка, дед шуршит газетой, картошка тёплая, молоко вкусное, а день, шумный и счастливый, потихоньку укладывается в вечер.

Глава 9. Праздник в парке.

Август. Сегодня праздник — День посёлка. Мы идём нарядные в парк. На мне красивое красное платье, красный бант и белые гольфы. Я иду не просто посмотреть на праздник: сегодня я буду настоящей артисткой. Буду петь песню на сцене — весёлую, про незабудки. Такие миленькие цветочки; бабуля мне их показывала.

Бабушка работает помощником главы поселкового совета, и она участвовала в организации сегодняшнего праздника. Петь я должна под гармошку, на которой будет аккомпанировать дядя Ваня. Он добрый, улыбчивый толстячок. Когда играет, смешно щурится, качает головой и топает ботинком. Мы с ним репетировали песенку пять раз, и теперь я знаю её наизусть. Перед тем как начать, он всегда подмигивает — и от этого сразу хочется улыбаться, и я нисколько не волнуюсь.

Парк большой, здесь собираются все односельчане. Тут и детские площадки, и сцена, и лавки для зрителей, и даже детский бассейн, в котором мы будем купаться после концерта. Мы входим в парк через высокие железные ворота и идём по асфальтированной дорожке вглубь. Солнышко греет мне плечи. Сейчас день, а вечером повсюду зажгут фонари, и станет сказочно красиво и загадочно. Сегодня будем гулять дотемна — так бабушка сказала.

Бабуля нынче тоже артистка: она и её подружки«веселушки» будут выступать с тремя новыми песнями — не теми, что поют на домашних застольях.

Мы недалеко от сцены. Она высокая, деревянная, и, чтобы на неё подняться, нужно взойти по ступенькам. Сначала идём пить квас. Он продаётся из большой бочки, и уже собралась приличная очередь. Бабушка держит меня за руку, мы становимся в очередь.

Мне хочется мороженого — холодного, чтобы зубы ломило, в вафельном стаканчике. Оно продаётся недалеко от бочки с квасом. Рядом ещё продают пирожки с мясом, рисом и картошкой, но я не хочу: хорошо пообедала дома. Зато мороженое… Я смотрю на тележку, где его продаёт тётя Нина — она живёт в доме на горке, я её знаю. Здесь все друг друга знают, все здороваются и разговаривают. Если я одна бегу в магазин, со мной сто раз поздороваются по дороге и спросят про маму, как она поживает. Маму тут все помнят ещё девочкой: она родилась здесь, выросла, а потом уехала в город учиться. В городе совсем не так: здороваются только соседи по дому, а из соседних домов и дальше — все чужие. Когда бежишь в магазин, никто не останавливает и не спрашивает, как мама или папа.

Подходит наша очередь. Бабушка протягивает мне большую кружку с квасом, я пью первая, потом отдаю ей. Смотрю, как в соседней очереди покупают мороженое. Бабушка замечает мой взгляд, треплет меня по голове и обещает: — После выступления куплю. Договорились? — Договорились! — я улыбаюсь так широко, что даже щёки устают.

Идём готовиться к концерту.

Я на сцене. Берусь ручками за края платья, растягиваю подол в стороны, смотрю на зрителей. Их много: все лавки заняты, многие стоят рядом, облокотившись на деревья, или сидят на полянке возле сцены. Вижу своих друзей со двора: ктото сидит на коленях у мамы или папы, ктото на лавочке. Брат сидит с дедом в первом ряду. Не успеваю всех разглядеть — слышу первые аккорды гармошки. Делаю вдох, поворачиваюсь к дяде Ване. Он подмигивает, топает ногой, и я улыбаюсь, а потом начинаю петь про незабудки.

Спела я отлично. Так говорят бабуля и дед. Мне долго хлопали, я кланялась и чувствовала, как сердце стучит в груди, как барабан: оно тоже радуется и хочет прыгать от счастья. Сбегаю по скрипучим ступенькам, чтобы теперь смотреть концерт как зритель. Становлюсь сбоку от сцены: здесь меня ждут подружка Светка и друг Серёжка. Мы танцуем, нам весело. Впереди ещё мороженое, бассейн и вечерние фонари, от которых на дорожках ложатся длинные тени. Взрослые будут танцевать парами под гармошку и баян, а мы — смотреть на них и веселиться.

В бассейне вода тёплая, прогрелась за день. Это хорошо: можно долго быть в воде, не то что в горной речке, куда зашёл — и через пять минут надо выходить. Уже вечер, но солнце ещё высоко, греет, но уже не жарит. Мы балуемся, плескаемся друг в друга, ныряем, ктото играет в мяч. Мяч большой, надувной и оранжевый, как апельсин.

Смотрю на него и вдруг вспоминаю Новый год. Тогда папа принёс целую сетку апельсинов. Они пахли на всю кухню, когда папа разрезал один - брызнуло чтото ароматное. Мы хотели съесть их сразу, но мама сказала, что это на новогодний стол, а Новый год наступит только через два дня. Пришлось ждать, смотреть на апельсины, которые лежали в высокой вазе на подоконнике и манили своим ярким цветом. Зато через два дня мы встречали Новый год и ели апельсины: они манили вкусным ароматом и стекали сладким соком по подбородку.

Новый год ещё не скоро, и апельсинов пока нет. Зато сейчас — лето, солнце, визг детворы и гул взрослых голосов. Парк, праздник, веселье.

Я танцую в свете фонаря. Он высокий, как дерево, и наверху лампочка, от неё на асфальте лежит светлый овал. Мы с девочками кружимся так, чтобы подол платья становился тюльпанчиком. У Светки и Иришки он получается солнышком. Мальчишки не танцуют — они прыгают на пеньках. Пеньки сделаны лесенкой: вверх, вниз, снова вверх, снова вниз. На детской площадке ещё есть бочка: залезаешь на неё, берёшься руками за железную перекладину впереди и начинаешь бежать, а бочка под ногами крутится, и внутри чтото шуршит, будто песок. Тут же высокие качели и карусели. В посёлке очень много детей. Он шахтёрский, процветающий: тут есть и детские сады, и школа, и больница, и даже Дворец культуры. Он похож на настоящий королевский дворец из книжки про Принцессу на горошине: с высокими каменными лестницами, перилами и колоннами. Дворец находится прямо за нашим домом: если свернуть в палисадник, выйдешь к нему с обратной стороны — не с парадной, как говорит бабушка. А если обойти вокруг мимо книжного магазина, попадёшь к лицевой, парадной стороне. Там иногда показывают фильмы, бывают танцы для молодёжи и работает кафемороженое. Там подают мороженое в железных вазонах на ножке, посыпают тёртым шоколадом или поливают вареньем.

День потихоньку становится вечером. Я утомилась и хочу спать. Идём домой. Бабуля предлагает взглянуть на небо, я поднимаю глаза и вижу многомного крупных звёзд. Они такие большие, будто висят совсем близко. А в городе, если смотреть на небо ночью, звёзды маленькие и далёкие. Я любуюсь ими, пока не подъезжает дедушка на велосипеде: он сходил в сад за ним, чтобы отвезти меня домой. Бабушка подхватывает меня под мышки и сажает на багажник. Я берусь руками за сиденье, и мы катим домой.

Глава 10. В город на автобусе.

Мы с бабулей стоим на автовокзале нашего посёлка в очереди в кассу за билетами. Едем в город — не в наш, а в тот, что поближе к посёлку. Нужно купить гостинцы бабушкиным детям — моей маме, тёте и дяде — и внукам: мне и Дениске.

Билеты взяли, идём к автобусу. Я сажусь на первое сиденье возле окошка, бабушка рядом. Автобус трогается, выезжаем за пределы посёлка. Впереди крутой поворот и спуск с горы. Щекотно в животе, когда автобус идёт вниз, — будто внутри всё подпрыгивает и замирает одновременно.

Смотрю в окно: речка, горы на той стороне, мост. На берегу рыбак сидит на ведре, в руках удочка; чуть дальше — ещё один, в лодке. У берега плавают утки. Проезжаем мост, за окном мелькают частные деревянные домики — какаято деревушка. Разглядываю их: деревянные заборы, на одном сидит чёрный кот. Вот лежит телёнок, жуёт траву. Стая гусей — слышу их гогот через приоткрытую форточку.

Мимо проносится мальчишка, бежит за девчонкой. На девчонке синий сарафан в белый горох, в руках — грузовик. Мальчишка в чёрных шортах, без майки, в руке — крапива. Ох, попадёт тому, кто взял его игрушку…

Я смотрю на них, и в голове вдруг всплывает своя история. Однажды я поссорилась с мальчишками во дворе: показала язык, корчила рожицы. Тогда Валерка, брат Женьки, сорвал крапиву, обхватив её лопухом, чтобы самому не обжечься, и погнался за мной. Он был быстрый — догнал и отхлестал крапивой. Было больно до слёз: крапива жалится сильнее пчёл и ос. Я очень на него обиделась. Потом Дениска поговорил с ним «помужски», и Валерка извинился. Я его простила, конечно, но с тех пор не люблю и немного опасаюсь.

А вообще с мальчишками мне нравится играть. Они большие выдумщики: строят шалаши на деревьях из досок и веток — получаются такие уютные домики, куда мы залазим и сидим. Играем в карты и домино — я умею в «дурака» и «пьяницу». Они научили меня лазить по деревьям, кидаться репьями, мастерить рогатки и делать к ним железные пульки, чтобы стрелять по бутылкам. Только по птичкам стрелять я им не разрешаю — родители сразу ремнём пригрозят, если посмеют.

За окном мелькает железная дорога, поезд. Мы скоро поедем домой на поезде — и от этого радостно и грустно одновременно: на поезде хочется ехать, а уезжать из посёлка не хочется. Считаю вагоны, но после двенадцати сбиваюсь и смеюсь над собой.

Бабушка предлагает: — Давай, Величка, споём песенку про незабудки, чтобы веселее было ехать.

Я соглашаюсь. Встаю возле водителя, одной рукой держусь за поручень, другой — за подол платья. Дяди Вани тут нет, некому подмигнуть, но я смотрю на бабушку, а она мне подмигивает. И этого хватает. Делаю вдох и начинаю петь.

Автобус приезжает, мы идём на рынок. Сегодня пасмурно, но не холодно. Здесь больше движения — людей и машин, но всё равно спокойнее, чем в нашем большом городе. На асфальте вижу классики — не могу пройти мимо: прыгаю, бабушка терпеливо ждёт. У нас полно времени: вечерний автобус ещё нескоро.

На рынке немноголюдно — будни. Ходим по рядам, выбираем подарки. Бабушка предлагает купить мне ветровку на осень. Я соглашаюсь, но глаза всё равно ищут чтото другое. И находят: кудрявого песика. У него на ошейнике висит маленькая расчёска, будто массажка, — чтобы чесать кудряшки и делать его красивым и ухоженным.

— Можно его? — спрашиваю я, и голос дрожит от надежды.

Бабушка долго думает. Видно, что переживает: пёс большой, как я его потащу в поезд? Но потом улыбается: — Ладно. Пусть будет.

Она покупает ветровку — зелёную, с ромашкой на кармане и кнопками спереди — и песика. Я так радуюсь, что хочется кружиться прямо посреди рынка. Прижимаю песика к боку: он немного тяжёлый, пахнет чемто приятным. Кудряшки светлые, мягкие. Сначала думаю назвать его Амуром, но бабушка читает этикетку: там написано «Тимошка».

— Тимошка, — повторяю я и улыбаюсь: имя ему подходит.

Покупаем ещё подарки маме, тёте, дяде и брату. Выходим с рынка, и бабушка предлагает: — Зайдём в кулинарию, возьмём пирожных, а потом пойдём в гости к моей сестре, к бабе Кате.

Мы с Тимошкой не против.

Глава 11. В гостях.

Бабушка Катя живёт в деревянном доме с большим огородом. Дом зелёный, наличники на окнах белые, будто кто-то аккуратно выбелил их кисточкой. Дом охраняет пёс Пират. Его и правда правильно так назвали: он очень злой. Сидит на цепи, и с ним даже не гуляют — иначе всё погрызёт, так говорит бабушка Катя.

Мы едем в автобусе до дома бабушкиной сестры. Сходим на остановке возле железной дороги, за которой раскинулось водохранилище. Неподалёку — пристань с лодками. Иногда мы ходим туда гулять, когда гостим у бабушки Кати.

В прошлый раз мы с Дениской играли на берегу. Некоторые лодки лежали перевёрнутые, будто уснули на песке, а другие стояли на воде и были привязаны железной цепью к палке на берегу — совсем как наши собаки, Амур и Пират. Мы с Дениской устроили магазин: перевёрнутая лодка стала прилавком. Я была продавцом, Дениска — покупателем. У него были листочки — денежки, а у меня — камушки-конфеты, ведёрко с водой — сок. Ещё были весы: большой камень, а на нём досочка.

Играли, пока Дениске не надоело: у меня кончился товар, конфеты он больше не хотел, сок тоже. Тогда мы решили ловить рыбу. Дениска смастерил две удочки из веток и привязал на кончики мои ленты. Сели у воды. Мне быстро наскучило: никто не ловился, а брат не разрешал даже шептать, чтобы рыбу не вспугнуть.

Сегодня я без Дениски — он остался с дедом, они в сарайке чинят велосипед.

Подходим к дому бабушки Кати. Калитка в палисадник закрыта. Стучим в ворота — удобно железной круглой ручкой: получается громко. И ещё громче сразу лает Пират. Слышим шаги, бабушка Катя кричит: — Сейчас открою! Только чёрта закрою в будке! — это она про Пирата.

Потом кричит, чтобы мы входили. Толкаем ворота и входим. Пирата заперли в будке, вход в которую закрыли большой лопатой. Теперь нужно быстро пробежать к крыльцу. Мы уже знаем, как тут всё устроено, и мчимся без оглядки.

В доме скрипят половицы, пахнет мятой, будто кто-то только что принёс пучок с огорода и положил на подоконник. Бабушки зовут меня обедать. Иду мыть руки. Тут не так, как дома: нужно залезть на табуретку, чтобы достать до умывальника. Он непростой — железный, похож на ведёрко, только внизу есть такой хвостик, словно хобот у слоника. На этот хвостик надо нажать — и тогда побежит водичка.

Забираюсь на табуретку, складываю ладошки лодочкой и нажимаю на хвостик. Вода прохладная, приятно щекочет кожу. Намыливаю руки, снова нажимаю на хвостик — смываю мыло.