Тень первой Императрицы

***

Внутри избы было тесно, но тепло. Пахло сушёными травами — можжевельником, зверобоем, чем-то горьким, вроде полыни. Над печкой висели пучки кореньев и заячьи шкурки. В углу, на охапке сена, лежала старая собака — лысая, беззубая, с мутными глазами. Она не гавкнула, даже не подняла головы. Только скосила зрачки в нашу сторону и снова закрыла их.

— Это Снежка, — сказал Ворон, заметив мой взгляд. — Она старая, как эта гора. Но чует лучше любой ищейки. Если Снежка не встала — значит, вы не враги.

Я кивнула, не зная, что ответить.

Ворон молча разлил по глиняным мискам варево — густое, с вяленым мясом, диким чесноком и кореньями, которые я не смогла бы назвать даже под пыткой. Поставил передо мной.

— Ешь, — сказал. — Завтра пойдём дальше. Там, на севере, еда дороже золота.

Я взяла ложку. Деревянную, грубую, с заусенцами. Суп обжигал рот, но я ела жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса. Элли не привередничает. Элли ест, чтобы идти.

— Вы поведёте нас? — спросила я, когда в миске не осталось ничего, кроме нескольких кусочков жира.

— Я доведу до деревни Карима. Дальше — Хельга. Её сын Бьёрн пойдёт с тобой к границе. — Он сел напротив, отхлебнул из кружки кислого молока. Утёр бороду рукавом. — Эрхард, ты говорил, что она не должна говорить, кто она есть на самом деле?

— Знает, — ответил капитан.

— А знает ли особа, что мы все можем сдохнуть, если она ошибётся хоть раз?

Я отложила ложку. Шумно выдохнула.

— Знаю, — сказала я. — Поэтому я не ошибусь.

Ворон посмотрел на меня. Долго, так долго, что я услышала, как в печке прогорает уголёк и падает в золу с тихим стоном.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, не ошибешься.

Он поднялся, взял со стола мою миску, отнёс к лохани. Зачерпнул воды из ведра, бросил туда ложки.

— А теперь спать. Завтра рано вставать. Снег к утру обещают сильный — нужно успеть до него.

— А вы? — спросила я. — Вы не спите?

— Посижу у печи. — Он не обернулся. — Мне немного осталось. Успею выспаться в земле.

***

Я легла на шкуры, которые Ворон бросил на пол у стены. Эрхард устроился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Меч положил под голову — даже здесь, в доме старого лесника, он не расставался с оружием.

Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок — чёрные брёвна, между которыми пробивался красноватый отсвет печи. Где-то в углах скреблись мыши. Собака по имени Снежка посапывала во сне, иногда подёргивая лапами — бежала за кем-то.

— Не спится? — голос Эрхарда, тихий, почти неразличимый.

— Нет.

— Думаешь о нём?

Я не стала спрашивать, о ком. Он знал.

— Да. — Я помолчала. — И о том, что будет, если он не успеет.

— Успеет. — В голосе капитана не было сомнений. — Дамиан не из тех, кто опаздывает.

— А если Лилиана узнает? Если она…

— Если она узнает, мы придумаем что-то ещё. — Он повернулся на бок, лицом ко мне. В полумраке я видела его профиль — жёсткий, как обломок скалы. — Я служу императору двадцать лет. За это время мы проигрывали битвы, теряли земли, хоронили друзей. Но никогда не проигрывали войну. Потому что он умеет ждать. И выжидать. И наносить удар, когда никто не ждёт.

— Ты веришь в него.

— Я верю в него больше, чем в бога. — Эрхард усмехнулся. — Боги молчат. А он говорит. И делает.

Я закрыла глаза.

Сквозь стену слышалось тихое бормотание Ворона. Он разговаривал с печью. Или с самим собой. Или с теми, кого давно уже не было.

— …спите, спите, — донёсся до меня его шёпот. — Завтра трудный день.

***

В кармане под платьем лежало письмо Дамиана. Я достала его в темноте, прижала к губам. Бумага была мягкой, уже замусоленной от частого перечитывания.

«Я приеду. Скоро. Как только смогу. Дождись меня.»

Я ждала.

За стенами выл ветер, пересыпая снег с места на место, заметая наши следы. Где-то на юге, в тронном зале, Лилиана смеялась тонким, колокольчиковым смехом и тянула свои белые пальцы к горлу императора.

«Ты проиграл, — шептала она. — Проиграл».

Но я знала: он ещё боролся. Ради меня. Ради империи. Ради того самого огонька, который мы оба отказывались задуть.

Я убрала письмо, повернулась на другой бок.

Снег за окном тихо падал, укутывая избу в белую тишину. Снежка заворочалась, вздохнула и снова затихла.

***

Утром нас разбудил Ворон. Он уже стоял у порога, одетый, с мешком за плечами.

— Вставайте, — сказал он. — Снег идёт. Нужно уйти до того, как засыплет тропу.

Я села, потёрла лицо. Глаза слипались, тело ломило, но Элли не жалуется.

— Сколько до деревни? — спросил Эрхард, натягивая сапоги.

— Часов восемь. Если не провалимся в сугробах. — Ворон открыл дверь. Внутрь ворвался клуб морозного пара и колючей снежной крупы. — Идём.

Мы вышли. Снег бил в лицо. Изба осталась позади — чёрная, низкая, с дымом, который ветром тут же разрывало в клочья.

— Ворон, — позвала я, когда мы прошли уже с полсотни шагов.

Лесник обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За ночлег. И за то, что не спросили лишнего.

Он посмотрел на меня. Глаза цвета старого янтаря — спокойные, как ледяная гладь.

— Не за что, — сказал он. — Добро не помнят. Зло — тоже. Иди, Элли. Север ждёт.

Он развернулся и зашагал вперёд, ломая тропу.

Я пошла за ним.

Эрхард — за мной, след в след, чтобы я не утонула в сугробе.

Север ждал.

А буря, затаившаяся за горизонтом, набирала силу.

Глава 12. Деревня Карима

К полудню снег перестал. Небо оставалось серым, низким, набухшим, как старая рана, но ветер утих, и в наступившей тишине лес зазвучал иначе — глухо, настороженно, будто принюхивался к нам. Где-то стучал дятел, где-то трещала сорока, но эти звуки не нарушали безмолвия, а только подчёркивали его, как трещины на старом льду подчёркивают, как он тонок.

Ворон шёл впереди, не оглядываясь. Он двигался так, словно не шёл, а плыл — бесшумно, плавно, не оставляя в снегу глубоких следов. Я смотрела на его спину, обтянутую драным тулупом, и думала о том, сколько таких дорог он отмерил за свою жизнь. Сколько раз вставал затемно, сколько раз ложился на голую землю, сколько раз смотрел в глаза смерти и не моргал.

— Ворон, — сказала я, когда мы остановились у замёрзшего ручья. Тот был скован льдом, но под ним что-то булькало и стонало — вода прорывалась где-то в расщелинах, как зверь, попавший в капкан. — Почему вы согласились нам помочь?

— Потому что Дариан попросил, — ответил лесник, не оборачиваясь. Он опустился на корточки, пощупал лёд кинжалом, покачал головой. — Пойдём в обход. Здесь не выдержит.

— А если бы не Дариан?

— Тогда бы вы шли одни, Элли. — Он поднялся, отряхнул колени. — Я никому не обязан. Ни империи, ни короне. Я обязан только себе и этой земле. — Он кивнул на лес, на горы, на серое небо. — А эта земля не любит чужаков. Но она уважает тех, кто платит ей правдой.

— Я плачу правдой?

Ворон посмотрел на меня долгим взглядом.

— Пока — нет. Но ты учишься. И это главное.

***

К вечеру лес расступился. Мы вышли на широкий взлобок, с которого открывалась долина — замёрзшая, белая, с редкими тёмными пятнами домов. Деревня Карима.

Она не походила на южные поселения. Там дома жались друг к другу, будто боялись одиночества. Здесь — стояли порознь, на расстоянии вытянутой стрелы, каждый сам за себя. Ни заборов, ни калиток. Только дымок над крышами да узкие тропинки, протоптанные в снегу.

На въезде торчали два обгоревших столба с черепами волков — старыми, выбеленными ветрами. Северяне не ставили идолов, не вешали оберегов. Они просто показывали чужакам, что здесь граница. Дальше — их земля. И законы здесь пишут не императорские писцы, а те, кто умеет держать топор.

Ворон пошёл к крайней избе — самой большой, с резными коньками на крыше и широкими ставнями, расписанными рунами, смысла которых я не понимала.

— Это дом старосты, — сказал лесник. — Карим — человек жёсткий, но справедливый. Не ври ему. Он чует ложь за версту.

Он постучал — три глухих удара, потом пауза, потом ещё два.

— Карим, открывай. Свои.

Дверь отворилась, и на пороге появился человек, которого я не могла бы представить иначе. Высокий, широкий в плечах, с бритой головой и рыжей бородой, заплетённой в три тугие косы. Глаза — светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. На левой щеке — глубокий шрам, который стягивал кожу к углу рта, отчего староста казался постоянно усмехающимся. Но усмешка эта была невесёлой.

— Ворон, — сказал он. — А я уж думал, ты замёрз в лесу.

— Нет, Карим. Замёрзнуть я всегда успею.

Староста перевёл взгляд на меня. Потом на Эрхарда.

— Кто это?

— Племянники. Мои. С юга. — Ворон шагнул внутрь, пропуская нас. — У госпожи сбежали. Невесть какая.

— Племянники? — Карим поднял бровь. Рыжая коса при этом качнулась, как змея. — А я и не знал, что у тебя есть родня.

— Была. — Ворон скинул мешок на лавку. — Померла. А дети остались. Теперь моя забота.

Карим хмыкнул. Подошёл к Эрхарду, остановился в двух шагах. Не спросил — просто ждал.

Капитан выдержал взгляд.

— Бывший солдат, — сказал он. — Двадцать лет. Теперь ничего не значу.

— Ничего не значущие не носят такое оружие, — заметил Карим, кивнув на меч. — И не смотрят так, будто могут убить троих одним ударом.

— Это привычка.

— Плохая привычка. Здесь она тебе не понадобится. — Староста повернулся ко мне. — А эта тоже боевая?

— Нет. — Я не опустила глаз. — Просто служанка. Беглая.

— От кого?

— От госпожи, которая поро́ла меня за то, что я дышу не так. И хотела выдать за старого конюха, чтобы избавиться.

Карим взял меня за подбородок, повернул к свету — так же, как тогда Эрхард. Но его пальцы были твёрже. Смотрел долго, прищурившись. Потом отпустил.

— Кожа тонкая, — сказал он. — И руки не знают работы. Твоя госпожа кормила тебя сливками и заставляла молиться?

— Она заставляла меня подавать ей фрукты, — ответила я ровно. — Она хотела, чтобы я была красивой. Чтобы конюх захотел на мне жениться.

— Конюх? Старый?

— Старый.

— И ты сбежала.

— Да.

— С братом-солдатом, который служил двадцать лет и вдруг решил, что ему некому больше служить?

— Да.

Карим молчал. В избе было тихо — только угли потрескивали да где-то за стеной скреблась мышь.

— Ворон, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Зачем ты привёл их ко мне?

— Чтобы ты дал им ночлег и еду. А завтра проводил до крепости.

— До крепости Хельги?

— До неё.

Староста почесал затылок. Косы зашевелились.

— Хельга не любит чужаков, — сказал он. — Она и меня не любит. Что ей твои племянники?

— Хельга делает то, что нужно. — Ворон говорил спокойно, но в голосе прорезалась сталь. — А сейчас нужно, чтобы эти двое дошли до границы.

— До границы? — Карим присвистнул. — Зачем им граница?

— Затем, что там их ждут.

Староста снова посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я успела сосчитать шрамы на его руках — семь, не считая мелких.

— Ладно, — сказал он. — Переночуете. Завтра посмотрим. — Он шагнул к двери, остановился. — Только без глупостей. У меня в деревне дети.

— Какие глупости? — спросил Эрхард.

— Например, твои руки. — Карим кивнул на карманы капитана. — Держи их там. И не вынимай.

Он вышел. Дверь за ним захлопнулась, оставив в воздухе морозный парок и запах волчьей шкуры.

***

Хозяйкой в доме оказалась женщина — не жена Карима, как я подумала сначала, а его сестра. Седые волосы заплетены в тугую косу, лицо жёсткое, как старая кора, руки в трещинах и ссадинах. Звали её Сигрун.

Она не улыбалась, не здоровалась. Просто бросила на стол три миски, разлила похлёбку из котла, что висел над очагом, и села в угол, на табуретку с треснувшей ножкой.

— Ешьте, — сказала она. — Кто не ест, тот не идёт.

Голос у неё оказался низким, почти мужским.

Я взяла ложку. Похлёбка была жидкой, с кусками вяленого мяса и чем-то горьким — может, кореньями, может, травой, которую южане назвали бы сорняком. Но горячей. Я ела молча, как и все.

— Сигрун, — сказала я, когда тарелка опустела. — Вы давно живёте здесь?

— Всю жизнь, — ответила она, не глядя.

— А на юге были?

— Ни разу. И не хочу.

— Почему?

Она подняла глаза. Тёмные, почти чёрные, с красными прожилками — воспалённые от дыма и бессонницы.

— Потому что юг гниёт, — сказала она. — Я чую его запах даже отсюда. Запах лжи, золота и крови. Не надо мне вашего юга. Здесь, по крайней мере, знаешь, кто тебя убьёт — мороз или голод. А там… — она сплюнула в очаг, — там убивают свои же.

Эрхард молчал. Я — тоже. Потому что возразить было нечего.

***

Ночью я лежала на шкурах у стены, глядя в потолок. Где-то за дверью выли собаки — или ветер. Я уже не различала.

— Не спишь? — голос Эрхарда был тихим, почти неразличимым.

— Нет.

— Боишься завтрашнего дня?

— Боюсь, — призналась я. — Но не завтрашнего. А того, что будет после.

— После — будет портал. Или смерть. — Говорил он спокойно, будто перечислял варианты. — Другого не дано.

— Ты всегда такой циничный?

— Я всегда такой, какой есть. — Он помолчал. — Двадцать лет войны учат одному: надежда — это роскошь. Трать её только на то, что действительно важно.

— А что важно?

— Жизнь, — сказал он. — И те, кого ты любишь. Всё остальное — дым.

Я хотела спросить, любит ли он кого-то. Но не стала. У старого солдата, который двадцать лет носит императорскую печать на руке, такой вопрос может быть опаснее ножа.

***

Утром пришёл Карим. Без стука — просто открыл дверь, впустив клуб морозного пара.

— Собирайтесь, — сказал он. — Провожу вас до крепости.

— Я сам, — попробовал возразить Ворон.

— Нет. — Карим покачал головой. — Ты старый, Ворон. Твоя дорога кончилась. Дальше — моя.

Лесник хотел что-то сказать, но передумал. Только сплюнул в угол и отвернулся к стене.

Мы вышли. Снег под ногами больше не пел — он заскрипел зло, с хрустом, будто жаловался на нашу тяжесть. Карим шёл впереди, широкий, как скала, закутанный в медвежью шкуру. На поясе у него висел топор с длинной рукоятью — не для рубки дров, я сразу поняла. Для другого.

— Карим, — позвала я. — Что вы знаете о Хельге?

— Достаточно, — ответил он, не оборачиваясь. — Не суйся к ней с расспросами. Она не любит болтунов.

— А что она любит?

— Дело. Если ты нужна делу, она тебя защитит. Если нет — выкинет в снег. — Он помолчал. — У неё сын, Бьёрн. Молодой, горячий. Смотрит на всех чужаков как на врагов. Не обижайся, если он на тебя рявкнет. Он на всех рявкает.

— А его отец?

— Мёртв. — Карим перешагнул через упавшую берёзу. — Погиб на охоте. Зимой, как сейчас. Медведь. Бьёрну тогда было десять. Он сам вытащил тело из леса. Четыре вёрст тащил по снегу. После этого никто не называл его мальчиком.

Я замолчала. На севере каждый человек был историей. И каждая история была о том, как кто-то выжил или не выжил. Третьего не дано.

***

К полудню пошёл снег. Не мелкий, как вчера, а тяжёлый, мокрый, липнущий к лицу и рукам. Карим ускорил шаг — я едва поспевала, проваливаясь в сугробах почти по пояс.

— Долго ещё? — крикнул Эрхард.

— Час, — ответил староста. — Или два. Или никогда, если ты заткнёшься.

Капитан заткнулся.

Я сжала зубы и шла. Снег лепил глаза, забивался под воротник, таял на груди ледяной водой. Платье лисы, которое Дариан так хвалил, промокло насквозь и теперь весило как кольчуга.

— Не останавливайся, — бросил Карим. — Остановишься — не встанешь.

Я не останавливалась.

***

Крепость возникла из снежной пелены как призрак — чёрные стены, зубчатые башни без окон, ворота, забитые досками. Но дымок над крышей всё же вился — значит, внутри были люди.

Карим подошёл к калитке, постучал топорищем. Коротко — два удара. Потом ещё три. Потом снова два.

За воротами послышались шаги. Лязгнул засов.

Калитка открылась, и на пороге стояла женщина, которую я сразу узнала — хотя видела впервые. Высокая, под два метра, с косой, уложенной вокруг головы как корона. Лицо грубое, сломанное — нос когда-то был сломан и сросся криво, губы тонкие, брови густые, сросшиеся на переносице. Но глаза — зелёные, как северное сияние, — смотрели спокойно, без угрозы. И без тепла.

— Карим, — сказала она. — Ты привёл их.

— Привёл, Хельга. — Староста отступил, пропуская меня вперёд. — Это Элли. А это её брат, Грегор. Ворон просил передать дальше.

Хельга посмотрела на меня. Долго. Потом перевела взгляд на Эрхарда.

— Солдат, — сказала она. — Я чую. Бывший?

— Бывший.

— Здесь все бывшие. — Она отступила в сторону. — Заходите. Бьёрн накормит вас. Завтра поговорим.

Мы шагнули внутрь.

Ворота за нами закрылись с глухим, окончательным стуком.

Глава 13. Крепость Хельги

Внутри крепость оказалась больше, чем казалась снаружи. Стены из чёрного камня уходили вверх на три человеческих роста, двор был вымощен булыжником, присыпанным снегом. В углу дымилась кузница — кто-то размеренно бил молотом по наковальне, и звон металла разлетался по двору, отражаясь от стен.

Хельга шла впереди, не оглядываясь. На ней был кожаный фартук, испачканный чем-то тёмным — может, кровью, может, маслом. Рукава рубахи закатаны до локтей, открывая мускулистые, жилистые руки, покрытые старыми шрамами.

— Бьёрн! — крикнула она, не оборачиваясь. — Выходи, гости.

Из кузницы вышел парень. Лет двадцати, не старше. Такой же высокий, как мать, но тоньше, ещё не набравший той медвежьей силы, которой дышала Хельга. Волосы светлые, почти белые, стянуты в хвост на затылке. Глаза — такие же зелёные, но мягче. Он вытер руки о тряпку, подошёл ближе.

— Это Элли, — сказала Хельга. — И её брат Грегор. Накорми их. Завтра Бьёрн пойдёт с вами к границе.

Парень кивнул, жестом приглашая следовать за ним.

***

Внутренний зал крепости был низким, сводчатым, с длинным очагом в центре. Дым уходил в отверстие в потолке, но часть его оставалась висеть под потолком, сизыми клубами. Вдоль стен — грубые скамьи, сколоченные из неструганых досок. На одной из них лежали овечьи шкуры.

— Садитесь, — сказал Бьёрн, кивнув на скамьи. — Сейчас принесу.

Он ушёл в боковой проход, и я осталась с Эрхардом в одиночестве. Капитан обвёл взглядом зал, прикидывая — я это заметила — сколько человек может войти, где поставить лучников, куда отступать. Привычка, которой не отучишь.

— Расслабься, — сказала я тихо. — Мы здесь не в бою.

— Мы везде в бою, — ответил он так же тихо. — Просто не всегда знаем, где враг.

Бьёрн вернулся с мисками — похлёбка, хлеб, кружка кислого молока. Поставил на стол, сам сел напротив.

— Ешьте, — сказал он. — Мать не любит, когда гости тощие. Говорит, позор для крепости.

Я взяла ложку. Похлёбка была густой, с мясом, с диким чесноком. Северяне ели просто, но сытно — здесь не умели готовить из пустоты.

— Бьёрн, — сказала я. — Ты ходил к границе раньше?

— Много раз, — ответил он. — Отец учил меня этим тропам. До того как умер.

— Карим сказал, медведь.

Парень посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может, боль, может, злость.

— Медведь, — подтвердил он. — Старый, раненый. Отец думал, что справится. Не справился. — Он помолчал, потом отодвинул пустую миску. — Дорога к границе длинная. Через перевал, потом через Замёрзшее озеро. Там не живут даже звери. Вам придётся идти быстро и молча.

— Мы умеем молчать, — сказал Эрхард.

— Посмотрим.

***

Ночью меня разбудил шум. За стеной кто-то спорил — голоса были низкими, злыми. Я приподнялась на локте, прислушалась.

— …не надо было их пускать, — говорил мужской голос, незнакомый. — Мы не знаем, кто они.

— Ворон поручился, — это Хельга, спокойно, как о погоде.

— Ворон стар. Может, его уже купили.

— Ворона не купить. — Голос Хельги стал твёрже. — Я знаю его тридцать лет. Если он сказал — значит, надо.

— А если он ошибся?

— Значит, я убью их сама. — Пауза. — Но сначала — тебя, за то, что усомнился в моём решении.

Шаги. Дверь хлопнула. Тишина.

Я лежала, глядя в потолок. Эрхард спал — или притворялся. Я не стала его будить.

***

Утром Хельга ждала нас во дворе. Одетая так же — кожаный фартук, закатанные рукава. Топор за поясом.

— Бьёрн поведёт вас через перевал, — сказала она. — Дальше — сами. В Тихих землях вас встретят. Не знаю кто, не хочу знать. — Она посмотрела на меня. — Ты слабая, Элли. Я это вижу. Но глаза у тебя сильные. Это важнее.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. — Она повернулась к Эрхарду. — Солдат, береги её. Если умрёт — я приду за тобой. Даже в столицу.

— Я не сомневаюсь, — ответил капитан.

Хельга кивнула, развернулась и ушла в кузницу, не прощаясь.

Бьёрн перекинул через плечо мешок.

— Идём, — сказал он. — До темноты нужно уйти на два перехода.

Мы вышли за ворота. Снег скрипел. Небо было чистым, холодным, без единого облака.

— Буря придёт, — сказал Бьёрн, глядя наверх.

— Откуда знаешь? — спросила я.

— Небо бледное. Ветер стих. Звери спрятались. — Он перевёл взгляд на меня. — Такая тишина бывает только перед самым страшным.

Я ничего не ответила.

Мы шли на север.

А тишина сгущалась.

Глава 14. Ярга

Перевал взяли к полудню. Бьёрн вёл нас по гребню, где ветер сдул почти весь снег, обнажив голый камень — серый, скользкий, с прожилками кварца. Дышать становилось всё труднее: воздух здесь был тонким, холодным, он не заполнял лёгкие, а резал их изнутри. Лодыжка ныла, спина затекла, пальцы в промокших рукавицах почти не гнулись.

Элли не жалуется.

— Отдых, — бросил Бьёрн, останавливаясь у огромного валуна.

Эрхард опустился на камень, вытянул ноги. Я села рядом, прислонилась к холодному граниту.

— Сколько ещё до Ярги? — спросил капитан.

— Часа три, если не сбавим шаг, — ответил Бьёрн, вглядываясь в долину внизу. — Деревня называется Ярга.

— Кто там живёт? — спросила я.

— Вольные охотники. — Он сплюнул в снег. — Народ суровый. Императорскую корону ненавидят, чужаков не любят. Если узнают, кто вы, — убьют. И меня заодно.

— Не узнают, — сказал Эрхард.

— Надеюсь, — ответил Бьёрн и зашагал дальше.

Ярга открылась внезапно — за очередным поворотом тропы. Три десятка изб, разбросанных по склону холма. Вокруг — частокол из заострённых брёвен, почерневших от времени. На воротах — три волчьих черепа. Выбеленные, чистые.

У ворот стояли двое. Мужчина и женщина — оба в грубых меховых тулупах, с ножами на поясах и короткими копьями в руках. Лица обветренные, глаза холодные.

— Бьёрн, — сказал мужчина. — Кого привёл?

— Беглых с юга, — ответил проводник. — Грегор и Элли. Сестра и брат.

— Беглых? — женщина усмехнулась. — От кого?

— От госпожи, — сказал Эрхард. — Сестру замуж хотели выдать. За старого конюха. Она отказалась — её бить начали. Я вступился. Решили — валить. И свалили.

— Далеко же вас занесло, — сказал мужчина.

— Подальше, чтобы не нашли, — ответил Эрхард. — Работы не боимся. Есть готовы всё, что дадите.

Мужчина и женщина переглянулись.

— Гуннар решит, — сказала женщина и ушла в деревню.

Дом Гуннара стоял в центре деревни — самый большой, с самой высокой трубой. Внутри темно и тесно. Печь занимала половину избы. Вокруг — лавки, стол, полки с горшками. Пахло дымом, сушёной рыбой и старой кожей.

Гуннар сидел у печи. Старый, коренастый, с седой бородой, заплетённой в тугую косу. Один глаз белый и слепой, второй — чёрный и острый. В руках — нож и деревяшка. Строгал, не поднимая головы.

— Бьёрн, — сказал он. — Я тебя уважаю. Твоего отца уважал. Но если ты привёл сюда ищеек — я убью всех троих. Закапаю в лесу.

— Свои, Гуннар, — ответил Бьёрн. — Беглые. Грегор и Элли.

— Беглые? — Староста поднял голову. Посмотрел на Эрхарда. — От кого беглые?

— От госпожи, — ответил капитан. — Она хотела выдать сестру замуж. За дохлого старика. Конюха.

Гуннар усмехнулся.

— Замуж? А девка-то что?

— Я отказалась, — сказала я. — Тогда она начала меня пороть. Каждый день. За любой проступок. А если проступка не было — находила.

— И долго так жили?

— Два года, — ответила я и опустила глаза. Голос дрогнул, но я сдержалась. — Брат работал у неё кучером. Видел, что со мной делают. Терпел, терпел — а потом сказал: хватит. Собрались ночью и ушли.

— Собрались? — Гуннар прищурился. — Среди ночи?

— Да, — сказал Эрхард. — Взяли тёплые вещи, нож, немного еды. Пока госпожа спала.

— Не боялись, что догонят?

— Боялись, — признался он. — Но выбора не было.