Тень первой Императрицы

— Гуннар! — рявкнула я, чувствуя, как горят щёки.

— Что? — он развёл руками. — Правда же. Император приехал, императрицу навестил, полчаса в доме с ней закрылся. О чём думать людям?

— Думать о работе, — сказал Дамиан. — А не о чужих делах.

— Так точно, ваше величество, — усмехнулся Гуннар. — Будем думать о работе.

Он перевёл взгляд на меня.

— А у тебя, императрица, муж — горячий. Вон, вся деревня уже обсуждает, как ты будешь наследника рожать.

— Я убью тебя, Гуннар, — сказала я.

— Убьёшь, — согласился он. — Но сначала нарожаешь. Империи нужен наследник.

Дамиан рассмеялся. Настоящим смехом, а не тем, хриплым, усталым. Я посмотрела на него. Он улыбался.

— Ты слышала? — спросил он меня. — Вся деревня уже обсуждает.

— Ты тоже хочешь, чтобы я тебя убила?

— Я хочу, чтобы ты родила. — Он подошёл, поцеловал меня в лоб. — А убивать будешь потом.

Он повернулся к солдатам.

— Заносите золото.

Двое солдат внесли кованый сундук, окованный железом. Поставили на пол, открыли. Слитки блеснули в свете печи. Гуннар смотрел на золото. Долго.

— За что? — спросил он.

— Ты знаешь всё о беглецах, Гуннар, — сказал Дамиан. — Ты знаешь все тропы. Говори, где глава клана Ветра. И как его поймать. Если не скажешь — ты знаешь, что я сделаю.

— Сожжёшь деревню, — сказал Гуннар. — Убьёшь всех. Я понял с первого раза.

— Тогда говори.

— Крепость на костях, — сказал Гуннар. — В Тихих землях. Дорога через Замёрзшее озеро, потом через перевал. Три дня пути. Под стенами — подземный ход со стороны реки. Завален камнями. Если разобрать — войдёшь внутрь.

— Что ещё?

— Днём он не выходит. Только ночью. И с ним свора тварей. Лилианиных, тех, что рыскают по лесам. Будь осторожен.

— Я буду.

Дамиан кивнул солдатам.

— Заберите сундук.

— Но ты сказал…

— Тонна остаётся, — перебил Дамиан. — За то, что будешь охранять мою жену.

Гуннар посмотрел на Дамиана. На меня. На сундук, который солдаты потащили обратно.

— Она будет жива, — сказал Гуннар.

— Смотри мне в глаза.

Гуннар поднял голову, посмотрел в глаза Дамиану. Чёрный глаз — острый, как шило. Белый, слепой — страшный в этой своей бельме.

— Она будет жива, — повторил Гуннар. — Клянусь. Не ей — тебе. Не себе — детям. Клянусь этой землёй, этим снегом, этим небом.

Дамиан смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Верю, — сказал он.

Подошёл ко мне. Поцеловал — коротко, в губы.

— Три дня, — сказал он. — Жди.

— А если не вернёшься?

— Вернусь, — сказал он. — Мне есть ради кого возвращаться.

Он вышел на крыльцо. Снег падал. Поднял факел. Один круг. Два. Три.

Из леса ответила тысяча огней. Три круга. Тысяча факелов повторила его движение.

Он вскочил на лошадь, развернул коня.

— Неделя! — крикнул он в темноту.

И исчез.

Я стояла на крыльце. Снег падал на лицо, таял, смешивался со слезами.

— Заходи, — сказал Гуннар за моей спиной. — Простынешь. Императрица, а дура.

Я не ответила. Смотрела вслед, пока огни не растаяли за горизонтом.

Потом зашла в дом.

Сигрун уже ждала с мазью.

— Ложись, — сказала она. — Ещё раз перевяжу.

Я легла на шкуры — ещё тёплые после нас. Сигрун молча возилась с повязкой.

— Опасный у тебя муж, горячий — сказала она, не поднимая головы.

— Ты тоже это заметила? — спросила я, улыбнувшись сквозь слёзы.

— Вся деревня заметила, — усмехнулась Сигрун. — Ты знаешь, какие у нас тонкие стены?

— О боги.

— Не боги, — сказала Сигрун, затягивая повязку. — Просто старые брёвна. Не трещины, а сплошные уши. Всю ночь слушали, как императорская чета наследника делает.

— Сигрун!

— Ладно, ладно, молчу, — сказала она. — Спи.

Она встала, убрала мазь.

— Спи, императрица, — повторила она уже из темноты. — Завтра рано вставать. Картошку чистить, рыбу потрошить, детей учить.

— А детей кто учить будет? — спросила я.

— Ты, — ответила Сигрун. — Кто ж ещё. Грамотных в деревне больше нет.

Я закрыла глаза. Снег падал за окном. Печь горела. Где-то там, в темноте, мой муж ехал навстречу магу, который убивал невест.

— Горячий, — прошептала я. — Боги, какой же он горячий.

Я уснула с улыбкой на губах.

Завтра был новый день.

Визуал главы 16.

Глава 17. Азбукиведи

Я проснулась от того, что кто-то колотил в дверь. Сигрун уже открыла — впустила мороз и Гуннара. Он глянул на меня, на шкуры, на печь.

— Вставай. Эльза ногу вывихнула. Корову доить некому.

Я встала. Надела платье, накинула плащ, взяла ведро. Сигрун даже не спросила, умею ли я. Наверное, решила, что умею — не умею, а корова ждать не будет.

Эльза сидела на лавке у своей избы, нога замотана тряпьём. Увидела меня — покачала головой.

— Ты не обязана.

— Знаю, — сказала я. — Где она?

В хлеву оказалось темно и пахло навозом. Корова стояла в углу — большая, тёмная, с острыми рогами. Повернула ко мне голову, глянула равнодушно. Я села на скамейку, поставила ведро, потянула за вымя. Ничего. Потянула сильнее — брызнуло мимо, на рукав. Корова вздохнула — тяжело, по-человечески.

— Да знаю я, — сказала я ей. — Сама не рада.

Со второй попытки пошло. Молоко застучало по дну. Я сидела согнувшись, пальцы немели. Корова иногда дёргалась, но не лягалась — то ли привыкла, то ли было всё равно. Когда ведро наполнилось, Эльза сказала из дверей:

— Половину пролила. Завтра будет меньше.

— Посмотрим, — ответила я. Потащила ведро к Сигрун.

Утро только начиналось. Я сварила кашу. Она подгорела — снизу чёрной коркой, сверху жидкой. Сигрун попробовала, поморщилась.

— Съедобно.

— Ты добрая.

— Я честная, — ответила она. — Съедобно — это не значит вкусно.

Мы ели молча. Сигрун выскребла горшок, поставила его в угол и сказала:

— Там дети.

Я выглянула в окно. На крыльце стояли трое — две девочки и мальчик. Чумазые, вихрастые, в драных рубахах. Они смотрели на дверь, но не стучали. Я вышла. Они отступили на шаг.

Самая маленькая, с торчащими косичками, спросила:

— Ты правда умеешь читать?

— Правда.

— А научишь?

— Научу.

Я села на ступеньку. Достала уголёк из кармана. Девочка протянула мне кусок бересты — старый, жёваный, с загнутым краем. Я начертила первую букву.

— Это «аз».

Дети смотрели.

— Повторяйте.

Мальчик взял свой уголёк — острый, как гвоздь — вывел на своей бересте кривую загогулину.

— Это не «аз», — сказала я. — Это чёрт знает что. Смотри ещё раз.

Я взяла его руку в свою, провела правильно. Он не отдёрнул пальцы. Вторая попытка вышла лучше. Третья — почти правильно.

— Как тебя зовут?

— Лейф.

— Лейф, ты понял, что такое «аз»?

— Первая буква, — сказал он.

— А зачем она нужна? — спросила вторая девочка.

— Чтобы складывать слова. Чтобы читать. Чтобы никто тебя не обманул.

— А нас часто обманывают, — сказала маленькая.

— Как тебя зовут?

— Хельга.

— Хельга, если выучишь буквы и научишься считать, никто не сможет обмануть тебя. Ни купец, ни сборщик налогов, ни даже император.

— А император может обмануть? — спросил Лейф.

— Может, — сказала я. — Все люди могут. Но тот, кто умеет читать, всегда может проверить.

Они переглянулись. Потом Хельга сказала:

— Покажи следующую букву.

Я показала «буки», потом «веди». Дети писали углём на бересте — коряво, с ошибками. Я поправляла, показывала снова. Хельга написала своё имя — неправильно, но написала.

— Это я?

— Это твоё имя.

Она улыбнулась. Ингрид написала своё на третьем куске бересты, когда уголёк сломался и пришлось доставать новый.

— Моё имя, — сказала она. — Ингрид.

— Умница, — сказала я.

Потом я встала, отряхнула юбку.

— Мне надо к колодцу. Вы пока пишите то, что запомнили. Я скоро вернусь.

У колодца стояли три бабы — Грета, Фрида и ещё одна, которую я видела в первый раз, но имени не запомнила. Грета мыла ведро, Фрида держала коромысло. Увидели меня — замолчали. Я опустила своё ведро, вытащила. Молча. Они молчали тоже.

Потом Грета сказала осторожно:

— Ты бы позвала кого. Мы бы принесли. Ты всё-таки…

Она не договорила. Не то не знала, как назвать, не то боялась сказать лишнее.

— Слушайте, — сказала я, поставив ведро на снег. — Давайте сразу, чтобы потом не возвращаться.

Они замерли. Я посмотрела на каждую по очереди.

— Я знаю, что вы никогда не признавали короны. На севере — никогда. И не надо делать вид, что теперь признаёте, только потому, что мой муж вам угрожал.

Грета открыла рот — хотела что-то сказать, возразить, наверное, или оправдаться. Я подняла руку.

— Я не закончила.

Она закрыла рот.

— Я не терплю лести, — сказала я. — И двуличия не терплю. Если я вам не по нраву — скажите прямо сейчас, при всех. Я не обижусь. Уйду в избу и не буду вам мешать. Если по нраву — тогда относитесь ко мне как к человеку. Не как к императрице. Не как к жене того, кто привёз золото и пообещал пожар. Как к человеку. Который живёт в вашей деревне, проливает молоко и учит сирот читать.

Фрида переглянулась с Гретой. Та, третья, молодая, с красными от мороза щеками, спросила тихо:

— А если мы не будем тебе кланяться — ты не рассердишься?

— Рассержусь, если будете кланяться, — сказала я. — Мне это противно. Я не статуя в храме.

Грета фыркнула. Потом усмехнулась.

— Ты странная, — сказала она. — Мы таких не встречали.

— Ятоже таких, как вы, не встречала, — ответила я. — Но это не мешает нам жить в одной деревне.

Фрида покачала головой.

— А муж твой узнает, что мы тебе не кланяемся?

— Муж узнает то, что я ему скажу, — сказала я. — А я скажу, что вы хорошие люди. Потому что вы и есть хорошие люди. Просто не привыкли чужакам руки целовать.

— Мы не привыкли никому целовать руки, — сказала Грета. — Даже своим.

— Вот и договорились.

Я взяла ведро. Пошла к избе. Сзади услышала:

— А кашу ты хоть варить умеешь?

— Не умею, — крикнула я, не оборачиваясь. — Научите.

— Приходи вечером, — сказала Грета. — Покажем.

Я улыбнулась. Они меня не видели. И правильно.

Вернувшись к крыльцу, я села на ступеньку. Дети всё ещё писали. Лейф вывел «азбукиведи» слитно, одной строкой, и смотрел на меня с гордостью.

— Это слово?

— Это три буквы без смысла, — сказала я. — Но ты молодец. Не бросил.

— А когда будет смысл?

— Когда выучишь все буквы. Тогда сложишь любое слово, какое захочешь.

— А я хочу сложить своё имя, — сказал Лейф.

— Так сложи.

Он написал «лейф». С ошибкой — вместо «е» получилось что-то среднее между «е» и «ь».

— Почти, — сказала я. — Завтра поправим.

— Ты и завтра будешь?

— Буду.

Хельга дёрнула меня за рукав.

— А расскажи что-нибудь. Про буквы. Или про императоров. Ты же с ними живёшь.

— С одним императором, — поправила я. — С мужем.

— А он страшный?

— Нормальный. Когда не злится.

— А он злится?

— Иногда. Как все.

— А тебя бьёт?

Я посмотрела на Хельгу. Вопрос был не детский. Северные дети знали, что мужья бьют жён. Видели, наверное, не раз.

— Нет, — сказала я. — Не бьёт. Если бы бил — я бы не осталась.

— А куда бы ты пошла?

— Не знаю. Но ушла бы.

Хельга кивнула. Подумала. Потом спросила:

— А ты научишь меня писать так, чтобы я могла написать жалобу, если меня кто-то ударит?

У меня сжалось сердце.

— Научу, — сказала я. — Обязательно научу.

Гуннар сидел на бревне у конюшни, строгал щепку. Я видела краем глаза — он не строгал. Он слушал. Я не подала виду.

После обеда дети разошлись — кто в баню, кто к родственникам. Я пошла к Эльзе — корова ждала. Эльза сидела в дверях, командовала.

— Ритмичнее. Не дёргай. Она терпеть не может, когда дёргают.

— Откуда знаешь?

— Она мне сама сказала, — усмехнулась Эльза.

Я доила. Молоко лилось ровно, без брызг. Эльза молчала. Потом сказала:

— Ты приходила к колодцу сегодня. С бабами говорила.

— Приходила.

— Грета рассказала.

— И что Грета сказала?

— Сказала, что ты не похожа на императрицу, — Эльза помолчала. — Сказала, что ты, может быть, и человек.

— Я и есть человек.

— Знаю, — сказала Эльза. — Но не все это понимают. Те, у кого власть, быстро забывают, что они люди. А ты не забыла. Почему?

Я подумала.

— Потому что у меня нет власти, — сказала я. — Власть у моего мужа. А я просто его жена. И если он завтра умрёт, от меня останется только то, что я сделала сама. А я сделала пока мало: пролила молоко, сожгла кашу и научила трёх сирот писать своё имя. Невелика заслуга.

Эльза покачала головой.

— Для наших детей — велика, — сказала она. — Наши дети умирают неграмотными. Только в сказках они читают.

Я ничего не ответила. Закончила доить. Поставила ведро.

— Завтра сама, — сказала Эльза. — Нога уже не болит.

— Если нужна буду — зови.

Я ушла. В избе Сигрун уже поставила ужин на стол. Каша была не подгоревшей. Сигрун смотрела на меня выжидающе.

— Грета приходила, — сказала она. — Учила тебя соль добавлять, пока ты корову доила.

— Вот почему, — сказала я. — А я думала, у меня руки из нужного места выросли.

— Не выросли, — сказала Сигрун. — Но соль помогла.

Мы ели молча. Потом я вышла на крыльцо.

Снег падал. Темнота стояла такая, что леса не было видно — только тьма. Где-то там, за этой тьмой, мой муж ехал навстречу магу. Тысяча факелов горела за его спиной — или уже погасла. Я не знала. И не могла знать.

— Заходи, — сказала Сигрун из избы. — Простынешь.

Я зашла. Легла на шкуры. Закрыла глаза.

Печь догорала. В углу лежали бересты с корявыми буквами. Завтра надо было снова доить корову, варить кашу, учить детей писать «глагол», «добро», «есть». Завтра будет новый день.

А сегодня — просто ночь.

И этого было достаточно.

Глава 18. Хлопоты северян

— Не дотянем, — сказала Сигрун, высыпая на стол последний мешок овса. — Считай сама, если не веришь.

Я посмотрела на горку зерна. Потом на Гуннара, который стоял в дверях и молчал. Потом на Сигрун.

— Давай сюда всё. Посчитаем вместе.

Они принесли всё, что было в амбарах и погребах: мешки с зерном, связки сушёной рыбы, вяленое мясо, грибы на нитках, мёрзлые коренья. Я высыпала овёс на чистое полотно, пересчитала меры. Потом записала на бересте цифрами — рыбу, мясо, грибы. Сигрун смотрела, как я вожу углём по бересте, и не верила.

— Сорок мер зерна, — сказала я. — Двадцать — рыбы. Десять — мяса. Двадцать семь ртов. Если будете есть как обычно — в марте сядете на пустые щи.

Гуннар помрачнел.

— И что ты предлагаешь? Есть меньше?

— Не просто меньше, — сказала я. — По-другому.

Я взяла новую бересту и расписала понедельно. Сигрун наклонилась, хотя всё равно не умела читать.

— Порции сократить на четверть. Мясо и рыбу — через день. В похлёбку добавить сосновую кору — перемолоть в муку, она сытная. И костную муку из рыбьих голов — не выбрасывать, а сушить, толочь, добавлять в кашу. И яровые проращивать на подоконниках — зелень даст силу, чтобы не болеть.

Сигрун слушала, не перебивая. Потом сказала:

— Откуда знаешь?

— В императорской библиотеке есть книги по хозяйству. Я читала, пока муж спал.

— А он не ругался?

— Он думал, я читаю романы про любовь.

Гуннар усмехнулся.

— Если так сделать — дотянем? — спросил он.

— До апреля — да, — сказала я. — А в апреле подойдёт охота и первая зелень.

— А если нет? — спросила Сигрун.

— Если нет — напишу мужу. Попрошу прислать зерно.

Гуннар усмехнулся громче.

— Чтобы потом отрабатывать? Золотом? Кланяться? Мы не нанимались.

— Безвозмездно, — сказала я. — Вы ничем за это не обязаны.

— Не бывает безвозмездно, — сказал Гуннар. — Императоры просто так не раздают.

— Я не император, — сказала я. — А он сделает так, как я попрошу. Ты сам видел — тысячу солдат привёз из-за меня одной. Что ему стоит отправить обоз с мукой?

Гуннар промолчал. Сигрун смотрела на меня из-под лохматых бровей.

— А что ты хочешь взамен? — спросила она. — Ты не альтруистка, я знаю. Никто не альтруист. Так чего тебе надо?

Я подумала.

— Вы дали мне крышу, — сказала я. — Накормили. Не выдали солдатам, когда могли. Сигрун перевязала мою шею. Эльза научила доить корову. Дети не швыряются снегом мне в спину. Этого достаточно.

— Этого мало, — сказал Гуннар.

— Для меня — достаточно, — ответила я. — Я не привыкла быть должницей.

Он отвернулся к окну. Я взяла бересту и уголёк. Написала Дамиану коротко — без приказов, без просьб, без мольбы. Просто:

*«Люди, у которых я живу, останутся без хлеба к весне. Пришли муки. Тонны хватит. Никакой благодарности не требуй — я им уже должна, и это не про долги. Сделай, как я прошу. Элиана».*

Свернула, запечатала воском.

— Отправишь с солдатом? — спросил Гуннар.

— Утром. Эрхард стоит в лесу с десятком. Один доскачет.

— А если скажет нет?

— Не скажет.

— Откуда знаешь?

— Потому что если скажет нет, я не вернусь в столицу, — сказала я. — А он это знает.

Гуннар покачал головой. Но не спросил, шучу я или нет. Северяне не задают глупых вопросов.

После завтрака я позвала Эрхарда. Он пришёл замёрзший, злой, но держался прямо. Я отдала письмо.

— Отвезёшь императору в крепость. Скажешь, что нужна мука. Тонна.

— Император не будет раздавать муку северянам, — сказал Эрхард.

— Передашь, что я прошу. Он сделает.

Эрхард взял письмо, сунул за пазуху. Посмотрел на меня — долго.

— Вы изменились, госпожа.

— Постарела?

— Поумнели, — ответил он и ушёл.

Днём пришли дети. Хельга, Ингрид, Лейф, Стейн — и ещё трое, новенькие. Я села на ступеньки, достала уголёк. Лейф уже выводил «азбуки» почти без ошибок. Хельга написала своё имя — твёрдо, как взрослая.

— А ты научишь нас считать? — спросил Стейн.

— Научу.

Я начертила цифры на бересте. Сигрун принесла горсть овса — учиться на зёрнах. Мы складывали и вычитали. Дети кричали хором, смеялись, спорили.

— А если у тебя пять зёрен, а я дам ещё три?

— Восемь!

— А если Стейн возьмёт два и съест?

— Останется шесть, но Стейн жадина! — сказала Хельга.

— Не жадина, я есть хочу!

— Хотеть и брать — разные вещи, — сказала я. — Если договорились делить поровну — делить. А если нет — спроси разрешения.

Дети задумались. Я продолжила урок.

К вечеру пришла Торрид — та самая, с серёжками. Светилась, как начищенный медяк.

— Он подошёл! — выпалила она с порога. — Сказал, волосы красивые. Спросил, где серьги взяла. Я сказала: «Подарили». Он спросил: «Кто?» А я отвернулась и ушла.

— Молодец.

— А сегодня приходил к нашему дому. Стоял под окном. Я не вышла. Мать сказала, что я больна.

— А ты не больна.

— Не больна, — улыбнулась Торрид. — Но теперь он волнуется.

— Пусть поволнуется. День-два — потом выйдешь. Скажешь, что уже лучше. Спросишь, как дела.

— А он скажет: «Скучал».

— Тогда скажешь: «Я тоже». И улыбнёшься. Только не широко, а так — чуть-чуть.

Торрид убежала. Грета задержалась в дверях.

— Ты, поди, в столице такая же была?

— Какая?

— Которая знает, как мужиков крутить.

— Я была дура, — сказала я. — В столице всё решают отцы и деньги.

— А здесь?

— Здесь решают глазами.

Грета хмыкнула, ушла.

Вечером, когда Гуннар ушёл в лес, а дети разбежались по домам, я достала свою книгу. Тонкую, в кожаном переплёте, с золотым обрезом. Императорская библиотека. Лечебник. Сигрун сидела у печи, перебирала сухие грибы.

— Я тебе обещала, — сказала я. — Рецепты. Из дворца.

Сигрун отложила грибы.

— Слушай, — я открыла книгу на закладке. — От кашля и хрипоты. Берёшь корень девясила, сушишь не в печи, а на сквозняке, чтобы горечь ушла. Потом перемалываешь с сосновой смолой. Добавляешь мёд, только липовый. Принимаешь по ложке утром. Императорский лекарь так делал. Я сама видела.

Сигрун слушала, не перебивая. Глаза прищурила — запоминала.

— Ещё про раны, — продолжала я. — Если загноилось, прикладываешь не подорожник, а перетёртый корень лопуха с пеплом. Золой сверху присыпаешь. Двоюродного брата Дамиана так спасли, когда тот на охоте ногу распорол. Местные хотели отрезать, а императорский велел золу и лопух. Через месяц бегал.

— Зола, говоришь, — Сигрун кивнула. — Мы золой тоже присыпаем. А лопух не кладём.

— Клади. Проверено.

Сигрун помолчала. Потом встала, подошла к своему сундуку, достала бересту — старую, промасленную, в тёмных пятнах от пальцев. Развернула, положила на стол.

— У нас тоже есть рецепт. Северный. Его в южных землях не знают. Бабка моя передала, а ей — её бабка.

Я закрыла книгу. Подвинулась ближе.

— От родильной горячки, — сказала Сигрун. — Бабы мрут как мухи, а с этим — выживают. Берёшь кору красной ивы, корень кровохлёбки и три капли берёзового сока. Только сок не весенний, а осенний, когда дерево спит. Всё это запекаешь в ржаном тесте на углях, пока тесто не почернеет. Потом вынимаешь, растираешь в пыль, даёшь роженице с тёплым молоком.

— Запиши, — сказала я. — Я запомню, но лучше на бересте.

— Я не умею писать.

— Ты продиктуешь. Я запишу.

Сигрун продиктовала. Я записала — разборчиво, крупно, чтобы старость не помешала прочитать. Потом протянула бересту ей.

— Держи.

Сигрун взяла бересту, повертела в руках. Провела пальцем по строкам — не читая, просто чувствуя бумагу под пальцами.

— Это наш рецепт, — сказала она. — Теперь он и твой.

— Я сохраню, — сказала я. — В императорской библиотеке. С твоего разрешения.

— С моего, — сказала Сигрун и спрятала бересту за пазуху.

Мы сидели у печи. Она — старая, костлявая, с руками, которые вытащили из того света не одного человека. Я — молодая, чужая, с книгой из золотого дворца. Между нами лежали рецепты. Её и мои. Равные.

— Завтра ещё почитаю, — сказала я. — Про кости и про суставы.

— Приходи, — сказала Сигрун. — Я тоже расскажу. Про козье молоко с мёдом от простуды. И про то, как парнишке, который с печи упал, спину поставить.

— Договорились.

Печь догорала. За окном падал снег. Где-то там, за лесом, Эрхард скакал к крепости с моим письмом. Через несколько дней Дамиан его прочитает. Если ещё жив. Пришлёт муку. Или не пришлёт. Но я сделала, что могла.

— Заходи, — сказала Сигрун. — Холодно.

— Я уже зашла.

Она не ответила. Но я видела — уголки её рта дрогнули.

Это была почти улыбка.

Глава 19. Крепость на костях

На восьмой день после того, как Эрхард ускакал с письмом, в деревню пришёл Ворон.

Я чистила картошку на кухне у Сигрун — пальцы замёрзли, нож скользил по мокрой кожуре, вода в миске стала мутной от крахмала, и я смотрела на эту воду и не видела её, потому что всё, что я видела последние восемь дней, — это дорога, по которой ускакал Эрхард, и лицо Дамиана, которое мне снилось каждую ночь. За окном смеркалось, снег валил крупными хлопьями, и когда дверь открылась, впуская холодный воздух и человека в чёрном плаще, я сразу поняла: время пришло.

Ворон стоял на пороге, стряхивая с плеч налипшее. Молчал. Только смотрел на меня, и в этом взгляде было всё — и усталость, и решимость, и что-то похожее на прощание.

— Пора, — сказал он наконец.

Я подняла голову.

— Куда?

— В Тихие земли. Дариан ждёт. Император уже там. Портал откроют сегодня ночью.

Я смотрела на него. На его лицо — изрезанное морщинами, обветренное, с глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной. Потом перевела взгляд на свои руки — мокрые, в крахмале, пальцы покраснели от студёной воды, и я вдруг подумала, что, может быть, вижу их в последний раз.

— Сегодня? — переспросила я.

— Сегодня, — подтвердил Ворон. — К ночи. Лилиана выйдет из подземелья. Астор не может держать её дольше — магия камней слабеет, она прорывается наружу. Но он придумал, как заманить её в круг.

— Что он обещал ей?

— Себя, — сказал Ворон. — Астор сказал, что отдаст ей свою силу. Что устал держать её взаперти. Что согласен на сделку. Она поверила.

Я смотрела на него и чувствовала, как холод поднимается по спине. Астор жертвовал собой. Он знал, что Лилиана придёт за ним, потому что она всегда хотела его силу, его знание, его кровь. Она не могла устоять.

Я вытерла руки о передник. Встала. Ноги затекли от долгого сидения, и я постояла мгновение, привыкая к тому, что снова стою на ногах, что снова иду, что снова оставляю этот дом, который стал почти родным.