Тень первой Императрицы

— Обстоятельства не важны. Важно право.

Он садится на трон.

— Привести приговор в исполнение сегодня же.

Зал негодует, но Дамиан смотрит так, что крики гаснут.

Лилиана встаёт. Кланяется — низко, почтительно.

— Ваше величество, я не буду оспаривать ваше решение. Вы — император.

Она садится, опускает глаза.

В дальнем углу фигура в капюшоне расслабляет плечи. Дариан убирает руку от пояса — вмешиваться не пришлось. Он на секунду поднимает капюшон, встречается со мной взглядом, кивает — и исчезает.

Меня уводят.

Я жду, что назад, в темницу. Но капитан сворачивает наверх.

— В мои покои?

— Приказ императора. До отправления вы живёте здесь.

Дверь распахивается. Свечи, кровать, цветы. Белые розы — садовые, не кладбищенские. Пахнет лавандой и воском.

Я подхожу к окну. Площадь внизу — море факелов. Люди с плакатами, камнями, палками. «Смерть!» — долетает даже сквозь толстые стёкла.

Дверь открывается без стука.

Дамиан. В доспехах, плащ на плечах, на лице — чужая кровь. Меч у пояса. Усталый, злой, живой.

— Ты в порядке?

— Жива. Что там?

— Бунт. Требуют твоей немедленной казни. Пришлось выйти к ним.

— И?

— Тридцать зачинщиков в подземелье. Остальные пока орут. Но я их успокою.

Он снимает плащ, бросает на стул. Подходит ближе. Смотрит в глаза — тяжело, без улыбки.

— Зачем ты солгал суду о ребёнке? — спрашиваю. — У меня нет ребёнка.

Он берёт меня за плечи. Пальцы горячие, жёсткие.

— Всё потом.

Целует. Не нежно — жадно, требовательно, так, что я спотыкаюсь и упираюсь спиной в стену. Его руки на моей талии, прижимает к себе, не отпускает.

Отстраняется.

— Я пойду успокою бунт. Полностью. Чтобы завтра никто не посмел поднять голову. А потом вернусь к тебе.

Поправляет выбившуюся прядь. Смотрит — долго, как перед боем.

— Моя императрица.

Уходит. Не оглядываясь.

Я остаюсь одна. Луна за окном — жёлтая, тяжёлая. Крики внизу начинают стихать — Дамиан гасит бунт.

Я жду.

Он обещал вернуться.

Я верю.

Глава 7. Ночь любви

Свечи оплывали, роняя воск на серебряные подставки. Тени метались по стенам, как живые. Где-то внизу, за толщей камня, ещё гудела толпа — глухо, отдалённо, как море за скалами. Дамиан гасил бунт. Тридцать зачинщиков уже в подземелье. Остальные разбегались.

Я сидела на краю кровати, всё ещё в том сером рубище, в котором меня привели из темницы. Плащ свалился на пол. Я не подняла.

Ждала.

Тишина давила. В ней слышалось всё: как потрескивает фитиль, как скребётся мышь за панелью, как бьётся моё сердце. Слишком громко. Слишком часто. Я прижала ладонь к груди — унять. Бесполезно.

Посмотрела в окно. Луна висела низко — жёлтая, тяжёлая, как налитая кровью. Площадь пустела. Факелы гасли один за другим, как умирающие звёзды. Эшафот остался стоять — пустой, никому не нужный. Деревянный палач застыл с опущенным топором.

Сегодня меня не казнили.

Но завтра — ссылка. Северные земли. Снега, волки, холод. И неизвестность.

Я закрыла глаза. Представила: бесконечная белая равнина, низкое небо, одинокая карета, увязающая в сугробах. А он останется здесь. С ней. С Лилианой, которая смотрит на него пустыми глазами и улыбается.

— Нет, — прошептала в пустоту. — Не дождутся.

Дверь распахнулась без стука.

Дамиан.

В доспехах, плащ на плечах, на щеке — чужая кровь. Меч у пояса, рукоять липкая. Усталый, злой, живой. Такой живой, что у меня перехватило дыхание.

— Ты цела? — спросил, даже не поздоровавшись.

— Жду тебя.

Он усмехнулся — коротко, без веселья. Стянул плащ, бросил на стул. Перчатки — туда же. Подошёл к окну, выглянул.

— Толпа расходится. К утру будет тихо.

— Ты убивал?

— Достаточно, чтобы убедить. — Он повернулся ко мне. В глазах — не холод. Усталость. И что-то ещё. Голодное, нетерпеливое. — Им объяснили, что женщина, носящая наследника престола, неприкосновенна. Кланы, которые посмеют её тронуть, будут стёрты с лица земли.

— Ты пригрозил кланам?

— Пообещал. — Он шагнул ко мне. — Есть разница.

Я встала. Мы оказались лицом к лицу. Я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом дыма и железа. Он провёл рукой по моим спутанным волосам, коснулся щеки.

— Ты дрожишь.

— От холода.

— Врёшь.

— От страха, — призналась. — От того, что завтра меня увезут. И я не знаю, увижу ли тебя снова.

Он прижал меня к себе. Крепко, почти больно. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с моим.

— Увидишь. Клянусь.

Я подняла голову. Посмотрела в его глаза — серебряные, глубокие, с золотыми искрами в глубине.

— Зачем ты солгал суду о ребёнке?

— Тише. — Приложил палец к моим губам. — Стены слышат.

— Ты солгал. У меня нет ребёнка.

— Знаю.

— Зачем?

Он взял моё лицо в ладони.

— Чтобы спасти тебя. Голоса кланов — большинство. Я не мог отменить казнь, но мог заменить её ссылкой. Нужен был повод, который Совет не посмеет оспорить. Наследник престола — такой повод.

— А если они проверят?

— Астор уже «подтвердил». Его авторитет незыблем.

— Но через девять месяцев я не рожу.

— К тому времени я что-нибудь придумаю. — Усмехнулся. — Или ты родишь.

— Я не беременна.

— Пока нет. — Он провёл рукой по моему животу. Ладонь горячая, даже через ткань. — Но это не значит, что я не хочу ребёнка.

Я замерла. Его пальцы замерли на моём поясе.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю тебе, Элиана из Астерии, разделить со мной ложе и хорошенько потрудиться над зачатием настоящего наследника. Прямо сейчас.

— Ты сошёл с ума.

— Возможно. — В его глазах зажглось что-то тёмное, опасное, неистовое. — Но ты жива. Я хочу, чтобы ты оставалась живой. Для этого нам нужен настоящий ребёнок. Быстро. До того, как Совет опомнится.

— Это безумие.

— Это война. И мы её выиграем.

Он шагнул вплотную. Я отступила — упёрлась в кровать.

— Дамиан…

— Я не прошу. — Его голос сел до хрипоты. — Я требую. Как император. Как муж. Как мужчина, который не хочет терять свою женщину.

В его руке из ниоткуда появилась роза. Алая, длинный стебель, без шипов. Откуда — не знаю. Может, из-за спины. Может, из воздуха. Он поднёс её к губам, зажал в зубах.

Я забыла, как дышать.

Он шагнул вплотную. Ладонь на талию, вторая — ниже, на ягодицу. Резко прижал к себе. Корпус к корпусу. Я чувствовала его дыхание через лепестки — горячее, прерывистое. Твёрдость его тела. Запах — дым, пот, кровь. Мужской, живой, пьянящий.

— Ну? — прошептал, не вынимая розы. Лепестки щекотали мои губы. — Согласна?

— У меня есть выбор?

— Нет. — Усмешка дрогнула на губах. — Ты — моя жена. Я — император. И я желаю наследника. Сегодня. Сейчас.

Он вынул розу, воткнул в мои волосы — небрежно, красиво. Склонился к уху, коснулся губами мочки.

— Не бойся. Я буду нежен. Сначала.

Камзол — упал на пол. Рубаха полетела на стул. Я смотрела на его тело — сильное, в шрамах. Старые — от мечей, новые — от сегодняшней схватки. Он дрался за меня. До крови.

— Ты ранен, — прошептала, коснувшись свежей ссадины на ребре.

— Царапина. — Он перехватил мою руку, поцеловал пальцы. — Не отвлекайся.

— Дамиан…

— Тише. — Он подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности. Он улыбнулся — впервые за весь вечер. По-настоящему. — Я же сказал: сначала буду нежным.

Он опустил меня на шёлк. Простыни холодные, но его руки горячие. Он навис сверху, разглядывая моё лицо.

— Я так боялся тебя потерять, — сказал тихо. — Когда суд выносил приговор… когда подняли руки за казнь… я думал, сердце остановится.

— Ты не подал виду.

— Император не может показывать страх. — Он провёл пальцами по моей щеке, по губам, по шее. — Но сейчас мы не при дворе. Сейчас я просто мужчина. И ты — моя женщина.

— Всегда, — прошептала.

— Докажи.

Он поцеловал меня. Нежно, долго, как в первую нашу ночь. Я чувствовала его вкус — горечь вина, соль пота, сладость обещания.

Потом поцелуи стали глубже. Требовательнее. Его руки скользили по моему телу, срывая одежду, оглаживая каждый изгиб.

— Я не хочу ребёнка из-за политики, — прошептал он между поцелуями, горячо, хрипло. — Я хочу ребёнка от тебя. Потому что люблю. Потому что ты — моя жизнь. Потому что без тебя я не дышу.

Я обвила его шею руками, притянула ближе.

— Тогда сделай так, чтобы я забеременела сегодня.

— Постараюсь.

Он затушил свечи. В комнате стало темно — только луна светила в окно. Жёлтая, тяжёлая. В её свете его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным, суровым, родным.

— Я не отпущу тебя, — сказал он в темноту. — Даже в ссылку. Приеду. Увезу. Спрячу. Но не отпущу.

— Знаю.

— А теперь — работаем над наследником.

— Работаем, — усмехнулась я. — Приказывайте, ваше величество.

— О, я прикажу. — Голос сел до хрипоты, стал низким, вибрирующим. — Но сначала — попрошу.

Он приподнялся на локте, посмотрел в глаза.

— Останься со мной. Не завтра. Не в ссылке. Сейчас. В эту ночь. Будь моей.

— Я всегда твоя.

— Тогда докажи.

И я доказывала до тех пор, пока луна не поползла к западу, пока свечи не догорели до самого дна, пока за окном не стих последний крик.

Он был нежным. Потом жёстким. Потом снова нежным. Я кричала — от боли, от наслаждения, от того, что слишком много чувств не помещается в одной груди.

А под утро, когда он уснул, прижав меня к себе, я смотрела в потолок и гладила его волосы.

— Я вернусь, — прошептала. — Обязательно.

За стеной, в закрытом крыле, Лилиана сидела у окна с чашкой давно остывшего чая. Она смотрела на луну и улыбалась — той тихой, печальной улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего.

Сегодня она выиграла битву.

Но война только начиналась.

Глава 8. Прощание

Свечи догорели до самого дна.

Он дышал ровно и глубоко — сон, в котором не снятся кошмары. Я лежала, прижавшись щекой к его плечу, и слушала, как бьётся сердце. Медленно. Спокойно. Так, будто за окном не ждала ссылка, не бродила Лилиана, не собирался Совет.

Будто мы — просто муж и жена, у которых есть ещё одно утро.

— Ты не спишь, — сказал он вдруг, не открывая глаз.

— Откуда ты знаешь?

— Когда спишь, дышишь иначе.

Я не знала, что он замечает такие вещи. Я вообще не знала, сколько он во мне замечает. Это открытие кольнуло под рёбра — сладко и больно одновременно.

— Дамиан.

— М?

— Тот ребёнок… которого ты придумал на суде… ты правда его хочешь?

Он открыл глаза. Посмотрел на меня — серьёзно, без улыбки. Потом взял мою руку и положил себе на живот.

— Здесь. — Он накрыл мою ладонь своей. — Я чувствую. Он будет. Не потому, что мы обманули Совет. А потому, что я хочу его от тебя. И ты хочешь.

— Правда?

— Правда.

Он переплёл наши пальцы. Я смотрела на наши руки — его, большие, в шрамах; мои, тонкие, бледные. И поверила.

— Я боюсь, — призналась шёпотом.

— Чего?

— Что меня убьют раньше, чем мы успеем.

— Не убьют. — Он притянул меня к себе, уткнулся носом в макушку. — Я не позволю.

— А если ты не успеешь?

— Успею. Я император, Элиана. Империя без меня не продержится и месяца. Они не посмеют тронуть мою жену. А если посмеют — я сотру их с лица земли.

Я хотела ответить, но вдруг почувствовала, как подкатывает к горлу тёплая, горькая волна. Слёзы. Они жгли глаза, щипали нос. Я зажмурилась, сжала губы, вдохнула глубоко — не сейчас, не здесь, не при нём. Императрица не плачет. Даже если завтра её сошлют.

— Элиана? — Он услышал. Конечно, услышал. Он всегда слышал то, что я пыталась скрыть.

— Ничего. — Голос дрогнул — чуть-чуть, на одном звуке. Но этого хватило.

Он приподнялся на локте, заглянул мне в лицо. Провёл большим пальцем по щеке, стирая непролитую слезу.

— Ну что ты, моя маленькая. — Голос его стал мягким, таким, каким он говорил только со мной. — Это временно. Как буря угаснет, я возобновлю расследование. Соберу новые доказательства. Найду тех, кто подделал письма. И ты вернёшься.

— Вернусь?

— Вернёшься. В Эрдийскую империю. На правах императрицы. Я обещаю.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Он поцеловал меня — долго, нежно, с привкусом утра, когда всё ещё можно отменить. Но отменить было нельзя. Я обвила его шею руками, прижалась крепче. Хотелось остаться в этой постели навсегда — слушать его сердце, чувствовать тепло его тела, вдыхать запах его кожи. Но за окном показались лучи солнца. И карета уже ждала.

— Нам пора, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда вставай.

Мы оделись молча. Он помог застегнуть платье — тёмное, дорожное, без единого украшения. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Ещё вчера я была императрицей. Сегодня — ссыльной, которую выгоняют в снега.

— Ты не наденешь корону? — спросила, глядя, как он застёгивает пояс с мечом.

— Не хочу, чтобы она резала глаза. Сегодня я не император. Я твой муж.

Он подошёл, поправил мне воротник. Пальцы задержались на шее, погладили, скользнули ниже, к груди.

— Если ты сейчас снова меня разденешь, мы никуда не уедем, — сказала я.

— А это плохо?

— Дамиан.

— Ладно, ладно.

Он убрал руки. Взял с тумбочки алую розу — ту самую, что вчера зажал в зубах. Лепестки её завяли, но не осыпались. Пахло сухими травами и чем-то неуловимым — тем, что осталось от ночи.

— На память, — сказал он и воткнул цветок мне за пояс.

— Я сохраню его.

— Выбросишь, когда засохнет окончательно.

— Не выброшу.

— Упрямая.

— Твоя.

Он взял меня за руку и повёл к двери.

— Пора.

***

Коридоры дворца тянулись пустые, как вены после кровопускания. Стража отводила глаза. Никто не хотел смотреть на императрицу, которую выгоняют. У бокового входа ждала карета — чёрная, без гербов, с глухими окнами. Рядом — капитан Эрхард, коренастый, седой, с обрубком пальца на левой руке. Двое стражников замерли по бокам.

— Всё готово? — спросил Дамиан, не глядя на капитана.

— Так точно, ваше величество. — Эрхард козырнул. — Дорога проверена. Подставы нет.

— Ты отвечаешь за неё головой.

— Знаю, ваше величество.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу. Тулуп был тяжёлым, неудобным. Роза торчала из-за пояса. Дамиан вдруг резко повернулся ко мне, схватил за плечи, притянул к себе.

— Слушай меня, — прошептал так, чтобы слышала только я. — Я приду за тобой. Не сразу, но приду. Ты будешь писать мне каждые три дня. Если письма перестанут приходить, я подниму армию и переверну все горы. Ты меня поняла?

— Поняла.

Он поцеловал меня — крепко, собственнически, с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Потом отстранился и сказал громко, для всех:

— Садись.

Капитан открыл дверцу. Я поднялась на подножку, шагнула внутрь. Деревянная ступенька скрипнула под тяжестью. В нос ударил запах соломы, конского пота и чего-то кислого — то ли от тулупа, то ли от прежних седоков.

— Капитан, — голос Дамиана стал ледяным, — ещё раз напоминаю: если с ней что-то случится, вы не доживёте до утра.

— Слушаюсь.

— Дверь закрывай.

Эрхард захлопнул дверцу. Щеколда звякнула. Я осталась в темноте — только узкая щель между шторками пропускала серый утренний свет.

Дамиан постучал по обшивке. Один раз. Коротко. Я не ответила. Не могла. Горло сдавило так, что любое слово превратилось бы в рыдание.

— Трогай, — донёсся его голос снаружи.

Колеса скрипнули. Карета дёрнулась, и меня бросило назад. Солома зашуршала под боком. Я прижала розу к груди, закрыла глаза.

Когда я снова их открыла, дворец уже скрылся за поворотом.

***

Первый час прошёл в тишине. Только скрип колёс да всхрапывание лошадей.

Я сидела, прижавшись спиной к холодной стенке, и смотрела в щель. Лес, снег, лес. Иногда — встречная подвода. Мужик в рваном тулупе провожал карету долгим взглядом, но потом отворачивался. Ему нет дела до ссыльной императрицы.

Роза кололась сухими шипами. Я вытащила её, поднесла к лицу. Лепестки уже побурели по краям, но всё ещё держались. Пахло увяданием и почему-то — его кожей. Как будто он прикоснулся к цветку перед тем, как вложить мне в руку. Или я выдумала это — от отчаяния, от страха, от того, что слишком хорошо помню его запах.

Второй час я задремала. Приснилось: дворец, залитый солнцем, и Лилиана в белом платье. Она стоит на балконе и смотрит на меня. Не машет, не улыбается. Просто смотрит — пустыми, серебряными глазами. Потом открывает рот и говорит: «Ты зря уехала. Здесь твоё место. Смерти». Я бегу к ней, хочу крикнуть, но земля уходит из-под ног, и я падаю в бездну, в темноту, в холод.

Проснулась от того, что карета резко остановилась. Капитан постучал в дверцу костяшками — три коротких удара.

— Ваше величество, выходите. Привал.

Я вылезла. Ноги затекли, в спине стреляло при каждом движении. Снег скрипел под подошвами, холод заползал под подол платья, лип к ногам, поднимался выше. Тулуп был тяжёлым, но не спасал — ветер продувал насквозь.

Эрхард возился с лошадьми, проверял подковы, подтягивал упряжь. Один из стражников отошёл в кусты — по нужде, второй остался, положив руку на меч, и всматривался в лес.

— Долго ещё? — спросила я.

— К ночи будем в корчме. Завтра к вечеру — горы. — Капитан бросил на меня короткий взгляд, потом отвернулся. — Не бойтесь.

— Я не боюсь.

— Врёте. — Он вздохнул, поправил седло. — И правильно делаете. Кто не боится — тот уже мёртв.

Я не ответила. Присела на поваленное дерево, достала розу. Лепестки её почти осыпались — я насчитала пять, последних. Осторожно подула на них, боясь сдуть. Вдохнула — ничего, только горькая пыль. Прижала сухой стебель к губам, пошептала что-то неслышно. Молитву? Просьбу? Имя? Сама не знала.

— Трогаем, — скомандовал капитан.

Мы поехали дальше.

***

Солнце клонилось к закату, когда я почувствовала тревогу. Не услышала — именно почувствовала. Спиной, затылком, кончиками пальцев. Что-то было не так. Слишком тихо. Даже лес затих — ни ветра, ни птиц, ни треска веток под копытами.

— Капитан, — позвала я, — мне кажется…

— Я тоже слышу, — перебил он. Голос его стал ниже, жёстче. Он положил руку на эфес меча.

В следующий миг всё рухнуло.

Из-за поворота дороги, прямо перед лошадьми, выросли пятеро. Чёрные плащи, лица закрыты грязными тряпками — только глаза, злые, холодные. Никто не закричал, не потребовал остановиться. Они просто атаковали.

Короткий свист — первая стрела вонзилась в плечо стражника, что сидел на козлах. Он дёрнулся, выронил меч и рухнул в снег. Второй стражник успел выхватить оружие, но двое нападающих набросились на него одновременно. Лязг стали, хрип, и он тоже упал.

Капитан выхватил меч, заслонил дверцу кареты.

— Сидите! — крикнул он мне. — Не высовывайтесь!

Но я уже открыла дверцу с другой стороны. Вывалилась наружу, упала в снег. Холод обжёг щёки, губы, веки. Вскочила — шатаясь, хватаясь за ствол дерева, не понимая, где лево, где право.

Эрхард рубился у переднего колеса. Он был хорош — его меч мелькал, отражая удары троих. Но их было больше. Я видела, как один из нападающих заходит капитану за спину, хотела крикнуть — но не успела. Капитан обернулся сам, рубанул, и нападающий осел, прижав руку к рассечённому боку.

— Бегите! — крикнул Эрхард, не оборачиваясь. — В лес! Я их задержу!

Я побежала.

Ветки хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы. Корни путались под ногами — я падала, вставала, снова бежала. Снег лез в сапоги, забирался под платье, холодил живот, грудь. Лёгкие рвались, горло саднило — каждое дыхание было как глоток битого стекла.

Сзади — топот. Тяжёлый, быстрый. Не один — двое. Я не оглядывалась. Боялась, что если увижу их, ноги остановятся сами.

— Стой, сука!

Голос — грубый, с хрипотцой. Не знакомый.

Я не остановилась.

Земля ушла из-под ног — я не заметила обрыва, просто провалилась в пустоту, покатилась кубарем вниз, цепляясь за снег, за кусты, за что попало. В ушах свистел ветер, перед глазами мелькали стволы, камни, тьма.

Приземлилась на дно оврага — плашмя, выбив дух. Лежала, хватая ртом воздух, смотрела в серое небо, где уже загоралась первая звезда.

Они нашли меня быстро.

Двое. Те, кто преследовал. Один — широкоплечий, с топором за поясом. Второй — ниже, коренастый, с мечом в руке. Остановились на краю оврага, посмотрели вниз. Потом начали спускаться — не спеша, осторожно, как охотники, которые знают, что добыча никуда не денется.

— Помогите, — прохрипела я. Голос не слушался — осипший, чужой.

— Поможем, — усмехнулся тот, что с мечом. — Смерть — она помощь. От всех проблем разом.

— Кто вас нанял?

— Какая разница, изменница? Всё равно не скажем.

Коренастый подошёл первым. Я попыталась отползти — но нога застряла между корнями, я дёрнулась и взвыла от боли. Лодыжку пронзило огнём, потемнело в глазах.

— Хорошо, сама себя поймала, — сказал широкоплечий. — Не придётся догонять.

Они остановились в двух шагах. Я видела их сапоги — грязные, в снегу, с толстыми подошвами. Видела, как капли талого снега падают с лезвия меча и замерзают на лету.

— За что? — спросила я, уже не надеясь на ответ.

— За то, что ты — не она, — сказал коренастый и поднял меч.

Я закрыла глаза.

Глава 9. Спаситель

Удар не пришёл.

Вместо этого — свист, лязг, глухой удар, и что-то тяжёлое рухнуло в снег рядом со мной. Я открыла глаза.

Коренастый с мечом лежал на боку, в его спине торчал кинжал. Второй, широкоплечий, выхватил топор, повернулся, но не успел сделать и шага. Из темноты вылетела стрела и вошла ему в горло. Он захрипел, выронил оружие, осел на колени и завалился лицом вниз.

Тишина. Только ветер шуршит снегом.

Из-за деревьев вышел человек. Светлые волосы, серебряные глаза, лёгкий плащ поверх кожаной куртки. Дариан. Он опустил лук, подошёл ко мне, протянул руку.

— Жива?

— Жива.

Я взялась за его ладонь, и он рывком поставил меня на ноги. Лодыжку пронзило огнём — я вскрикнула, закусила губу.

— Нога?

— Кажется, вывихнула, когда падала.

— Потерпишь. — Он взглянул наверх, где за деревьями всё ещё слышался звон мечей — капитан Эрхард добивал оставшихся. — Нам нужно уходить. Быстро.

— А капитан?

— Справится. Он не новичок.

Дариан сунул лук за спину, подхватил меня под локоть. Я опиралась на него, переставляла ноги с трудом, каждый шаг отдавался острой иглой. Лес вокруг стоял чёрный, ветки тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Снег падал редкими, ленивыми хлопьями.

— Откуда ты взялся? — спросила я, когда боль чуть утихла.

— Следил за вами от самого дворца. — Дариан не смотрел на меня, вглядывался в темноту между стволов. — Знал, что нападут. Не знал только когда.

— Лилиана?

— Проклятие. Она не при чём. — Его голос стал жёстче. — Оно не терпит свидетелей, а ты — свидетель его существования.

— Но она видела тебя на балу. Она знает, что ты жив.

— Знает. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Проклятие теперь боится меня. Потому что я знаю, как его уничтожить. А мать… мать не может ко мне подойти. Её тело не слушается, когда я рядом. Проклятие закрывает ей глаза и уши, чтобы она не видела сына, который хочет её спасти.

— Она не знает, что ты против неё?

— Она вообще не знает, что я задумал. И не узнает, пока не станет слишком поздно.

Мы вышли на небольшую поляну. Дариан остановился, прислушался. Сзади уже не доносилось ни звона, ни криков. Бой стих.

— Капитан… — начала я.

— Жив. — Он повёл меня дальше. — Я бы услышал, если бы нет.

Мы шли долго — мне казалось, что часы. Луна поднялась высоко, когда впереди между стволами показалось что-то тёмное, с провалом входа.

— Пещера, — сказал Дариан. — Почти пришли.

Он помог мне спуститься в неглубокую ложбину, где из скалы торчал каменный козырёк, прикрытый шкурами. Отодвинул их, пропустил меня вперёд.

Внутри горел очаг — слабый, но живой. Пахло дымом, можжевельником, сушёным мясом. В углу — ворох шкур, деревянная миска, фляга. Не роскошь, но тепло и безопасно.

— Садись, — кивнул Дариан на шкуры. — Ногу покажу.

Я опустилась, прислонившись спиной к каменной стене. Он присел на корточки, осторожно снял сапог. Я зашипела, вцепилась в подстилку.

— Вывиха нет, — сказал он, ощупав лодыжку. — Растяжение. Дня три поболит, потом пройдёт.

— Три дня? — я не поверила.

— Могло быть хуже. — Он отодвинулся, подбросил дров в огонь. — Могли убить.

— Спасибо, — сказала я тихо. — За то, что спас.

Дариан не ответил. Сидел, глядя на пламя, и молчал. Долго. Я уже думала, что он уснул с открытыми глазами.