Тень первой Императрицы

Гуннар помолчал. Строгал деревяшку. Строгал долго. В избе было тихо — только нож скреб по дереву.

— Руки покажи, — велел он мне.

Я протянула ладони. Грязные, замёрзшие, с ободранными костяшками. Но гладкие. Без мозолей.

— Горничная, — сказал Гуннар.

— Личная, — ответила я. — Госпожа любила, чтобы я подавала завтрак и причёсывала. Розгами била, но работой не загружала.

— А рубцы где? — спросил Гуннар. — Если тебя два года пороли, должны быть следы.

Я опустила глаза. Помолчала. Потом закатала рукав — на белой коже ни шрама. Повернулась, подняла волосы, открывая шею. Тоже чисто.

— Были, — сказала я тихо. — Зажили.

— Как это — зажили? — Гуннар усмехнулся. — От розог рубцы не заживают.

Эрхард шагнул вперёд.

— В Извельнском лесу набрели на старуху, — сказал он. — Она дала мазь. Чудо-мазь. Раны затягивает, рубцов не оставляет.

Гуннар смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на меня.

— В Извельнском лесу никто не живёт, — сказал он спокойно. — Там волки и пустота.

— Мы видели то, что видели, — сказал Эрхард.

— Врёшь, — сказал Гуннар без злобы. — Но складно врёшь. Видать, вам и правда нечего терять.

Он отложил нож. Тяжело поднялся, опираясь на клюку. Подошёл к Эрхарду вплотную.

— Я не знаю, кто вы. И знать не хочу. Но я вижу, что вы в трудном положении. И не хотите рассказывать о себе. Это ваше дело.

Он повернулся ко мне.

— Для народа вы будете беглыми слугами. Я помогу вам. Кров, еда, работа.

Его голос стал тише, но тяжелее.

— Но запомните правила.

Он поднял один палец.

— Работаешь — ешь. Не работаешь — на корм волкам.

Второй палец.

— Соврёте мне ещё раз — убью. Не выгоню — убью. И закопаю в лесу.

Третий палец.

— Украдёте — руки отрублю.

Четвёртый палец.

— Начнёте сплетничать — язык вырву.

Он опустил руку.

— Правила простые. Поняли?

— Поняли, — сказала я.

— Поняли, — сказал Эрхард.

Гуннар кивнул.

— Жить будете в кузнице. Спать на полу. Завтра чуть свет — на работу. Грегор — дрова колоть, лёд рубить, скотину чистить. Элли — на кухню к Сигрун.

— Кто такая Сигрун? — спросила я.

— Баба, которая вас в оборот возьмёт, — усмехнулся Гуннар. — Она злая, усталая и голодная. Но справедливая. Нойте при ней — прибьёт. Просите пощады — выгонит. Просто работайте.

Он махнул рукой.

— Бьёрн, проводи их. И скажи Сигрун, чтобы накормила.

Кузница стояла на отшибе, у самой стены. Маленькая, каменная, с печью посередине и наковальней в углу. Пахло углём и гарью. Вокруг — молоты, клещи, обрезки железа.

— Спать будете там, — Бьёрн кивнул на охапку соломы за печкой, прикрытую овечьими шкурами.

— Это всё? — спросила я.

— А чего тебе ещё? — усмехнулся он. — Перины? Ты на севере, милая. Тут выживают, а не прохлаждаются.

— Я не жалуюсь, — сказала я.

— Молодец. — Он помолчал. — Гуннар сказал правду. Он убьёт, если соврёте. Я видел. Два года назад пришли двое. Назвались купцами. Оказалось — ищейки императорские. Гуннар зарезал их обоих на рассвете. Тихо. Без крика.

— Почему ты нам это рассказываешь? — спросил Эрхард.

— Потому что вы не похожи на ищеек, — ответил Бьёрн. — И потому что вы понравились моему отцу. А отец редко ошибался.

— Твой отец нас даже не видел, — сказала я.

— Видел, — ответил Бьёрн. — Он смотрел из леса, когда вы шли. Сказал: «Эти — настоящие. Им можно верить». — Он усмехнулся. — Старый дурак. Ладно. Спите. Завтра рано вставать.

Он ушёл.

Я села на солому. Эрхард опустился рядом.

— Никто не поверил нам, — сказала я.

— Гуннар не поверил, — поправил он. — Бьёрн — поверил. Его отец — поверил.

— Достаточно?

— Достаточно. — Он положил меч под голову. — Спи, Элли. Завтра мы начинаем новую жизнь.

Я легла на солому, накрылась шкурой.

Сквозь щели в стенах пробивался свет звёзд. Холодный, чужой.

Север был жесток. Север не доверял чужакам. Север требовал работы и терпения.

Но Север давал шанс.

Я закрыла глаза.

Завтра — первый день новой жизни. Элли, беглая служанка. Грегор, её брат. И никому нет дела до того, кем мы были раньше.

Здесь важны только дела. Работаешь — живёшь.

Я буду работать.

Глава 15. Разоблачение

Сигрун оказалась именно такой, как обещал Гуннар. Злая, усталая и голодная.

Она встретила меня на кухне — в прокуренном закутке с низким потолком и закопчёнными стенами. Огромная, грузная баба с седыми космами, выбившимися из-под платка. Лицо в рытвинах оспы, нос картошкой, руки красные, опухшие от постоянной работы с горячим.

— Так это ты, беглая, — сказала она, не здороваясь. — Голодная?

— Немного, — ответила я.

— Немного? — Сигрун усмехнулась. — Ты худая, как жердь. Деревенские бабы за версту чужую чуют. Будут шептаться, сплетничать. А Гуннар сказал: за сплетни — язык вырвать. Мне же его потом вырывать. Некогда мне.

— Я не буду сплетничать, — сказала я.

— Будешь, — отрезала Сигрун. — Но быстро пройдёт. Работы много, языку некогда будет.

Она сунула мне в руки огромный чугунок.

— Воды принеси. Два ведра. Заодно проверим, насколько ты дохлая.

Воду таскала до обеда. Ведра были тяжёлыми, коромысло впивалось в плечо. Лёд на реке приходилось рубить пешней — Сигрун показала, как, и смотрела, не мешая. Руки быстро стёрла в кровь, но не жаловалась. Элли не жалуется.

К полудню вернулся Грегор — красный, потный, с мокрой спиной.

— Дрова, — сказал он кратко. — Поленницу сложили.

— Молодцы, — сказала Сигрун, даже не глядя. — Теперь Грегор — на конюшню. Навоз убрать. А ты, Элли, картошку чисти.

Картошки было много. Целое ведро. Я чистила тупым ножом, срезая кожуру толстыми ломтями — дома это делали слуги, я только наблюдала. Сигрун стояла над душой, молчала.

— Так и знала, — сказала она наконец. — Руки не приспособлены. Горничная, а картошку чистить не умеет.

— Научусь, — сказала я.

— Научишься, — согласилась она. — Или с голоду умрёшь.

Я чистила дальше. Пальцы саднили, нож скользил в потной ладони. Картошка то и дело выскальзывала из рук, шлёпалась на пол, и Сигрун вздыхала всё тяжелее.

Картошка кончилась к вечеру. Сигрун осмотрела мою работу — кожура толстая, мякоти много срезано, но терпимо.

— Ладно, — сказала она. — Сойдёт для первого раза. А теперь — будешь обед готовить.

Я подняла голову.

— Обед? На всех?

— На всех, — усмехнулась Сигрун. — Охотники вернутся через час. Я устала как собака. Ты молодая. Покажи, чему тебя госпожа учила.

Я подошла к печи. Чугунок, вода, картошка, лук, вяленое мясо. Обычная похлёбка — то, что едят здесь каждый день.

Но я вспомнила кое-что другое.

Давно, во дворце, когда я была ещё невестой Дамиана, старый повар показывал мне блюда, которые любил император. Одно из них — уха по-аурелиански. Рецепт из старой книги, найденной в императорской библиотеке. Её не готовили при дворе уже лет пятьдесят — забыли.

Я тогда попробовала запомнить. Кажется, получилось.

— Сигрун, — спросила я. — У вас есть сушёный укроп? Душица? Чеснок? И немного корня петрушки?

Сигрун подняла бровь.

— Есть. А зачем тебе?

— Сделаю уху. По-особенному.

— По-особенному? — Сигрун усмехнулась. — Ладно, давай. Посмотрим, что за особенности у беглой служанки.

Я взялась за дело.

Рыбу почистила уже быстрее — наловчилась. Залила водой, поставила на огонь. Добавила лук, соль, корень петрушки. Когда вода закипела, бросила горсть сушёного укропа. Потом — душицу. Потом — чеснок, мелко порубленный. В конце — маленькую щепотку чего-то, что Сигрун назвала «медовая трава». Я не знала, что это, но запах был знакомый — сладковатый, пряный.

Сигрун стояла рядом, молчала. Только нюхала.

— Пахнет хорошо, — сказала она наконец.

— Я надеюсь, — ответила я.

К вечеру пришли охотники. Пять мужиков в меховых тулупах, с ружьями и ножами, грязные, потные, голодные. С ними — Гуннар. Он сел в угол, оперся на клюку, не проронил ни слова.

Сигрун засуетилась, ставя на стол большие миски. Обычную похлёбку — в одной. Мою уху — в другой. Ржаной хлеб — на доске.

— Ешьте, — сказала она. — Сегодня у нас две похлёбки. Обычная и… особая. Элли делала.

Мужики хмыкнули, покосились на меня. Взялись за ложки.

Сначала попробовали обычную — просто, привычно, без восторгов. Потом — мою.

Рыжий мужик, которого звали Видар, отставил ложку.

— Что это? — спросил он.

— Уха, — ответила я.

— Я знаю, что уха. — Он облизнулся. — Но такой я никогда не ел. Откуда ты знаешь такой рецепт?

Я опустила глаза.

— Госпожа учила.

— Госпожа? — усмехнулся другой. — У твоей госпожи, видать, повара из императорского дворца были.

— Не знаю, — тихо сказала я. — Может быть.

Гуннар попробовал. Отставил ложку. Посмотрел на меня.

— Вкусно, — сказал он. — Я такого не ел с тех пор, как был в столице, лет двадцать назад. Нас тогда приглашали во дворец. Там кормили ухой. Почти такой же.

— Почти? — переспросила Сигрун.

— Той не хватало чего-то. — Гуннар снова поднёс ложку ко рту. — А этой — хватает.

Он ел медленно, смакуя. Мужики молчали, глядя на него.

— Элли, — сказал Гуннар, отставив пустую миску. — Откуда у тебя этот рецепт?

Я молчала.

— Ты сказала — госпожа учила. Но госпожа не повар. А этот рецепт… — он помолчал. — Я помню его. Его называли «уха по-аурелиански». По имени императора Ауреллия Первого. Его готовили только во дворце, по старой книге из императорской библиотеки.

Сигрун замерла.

— Императорской библиотеки? — переспросила она.

— Да, — сказал Гуннар, не сводя с меня глаз. — Эту книгу никто не видел лет пятьдесят. Только императорская семья имела к ней доступ.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Элли, — сказал Гуннар. — Откуда у тебя этот рецепт?

Я подняла голову.

— Я читала эту книгу, — сказала я. — Сама. В императорской библиотеке.

Тишина. Такая, что слышно было, как в печи прогорают угли.

— Ты читала? — спросила Сигрун. — В императорской библиотеке?

— Да.

— Служанки не умеют читать, — сказала Сигрун. — И в императорскую библиотеку их не пускают. Никогда.

— Я не служанка, — сказала я.

Гуннар медленно поднялся. Опираясь на клюку, подошёл ко мне. Смотрел сверху вниз — чёрным, острым глазом.

— Кто ты? — спросил он.

Я смотрела на него. Видела мужиков, которые опустили ложки. Видела Сигрун, которая прижала руку ко рту. Видела Эрхарда у двери — он не двигался, ждал.

— Я…

Гуннар поднял руку, останавливая меня.

— Не здесь, — сказал он. — Идём в мой дом. Один на один. Ты, я и твой брат.

Он повернулся и пошёл к выходу.

— А если она не пойдёт? — спросил рыжий Видар.

— Пойдёт, — сказал Гуннар, не оборачиваясь. — Или я убью её на месте. Выбирай, Элли.

Я встала. Ноги дрожали. Эрхард подошёл, встал рядом.

— Идём, — сказал он тихо.

Мы пошли за Гуннаром.

В доме было темно. Только печь горела, бросая красные отсветы на стены. Гуннар сел на своё место, указал на лавку напротив.

— Садись, — велел он.

Я села. Эрхард остался стоять у двери по приказу старосты.

— Ещё раз, — сказал Гуннар. — Медленно и без вранья. Кто ты?

Я посмотрела ему в глаза. И вспомнила, что за враньё на севере — смерть.

— Меня зовут Элиана, — сказала я. — Я — жена императора Дамиана.

Гуннар не моргнул.

— Императрица, — сказал он.

— Да.

— Та самая, которую отправили в ссылку на север? Которую убили в карете?

— Карета была пустой, — сказала я. — Дариан, принц, спрятал меня.

— Зачем?

— Чтобы Лилиана не нашла. Она хотела избавиться от меня , чтоб захватить трон.

Гуннар молчал. Долго. Потом спросил:

— А твой брат?

— Капитан императорской гвардии, — ответил Эрхард. — Послан охранять императрицу.

— И вы пришли в мою деревню, — сказал Гуннар. — Солгали мне. Назвались слугами. Думали обмануть.

— Думали, — сказала я.

— Глупо, — сказал Гуннар. — Глупо и наивно. На севере не обманывают. Здесь убивают за ложь.

— Я знаю, — сказала я. — Но у меня не было выхода.

Гуннар снова замолчал. Встал, подошёл к стене, снял с крюка старый меч. Выхватил из ножен — лезвие блеснуло в свете печи.

— Встань, — сказал он.

Я поднялась. Ноги не слушались. Колени дрожали.

Он шагнул ко мне. В одной руке — клюка, в другой — меч. Лезвие тускло блеснуло.

— Ты принесла беду в мою деревню, — сказал он. Голос низкий, ровный, без единой дрожи. — Лилиана ищет тебя. Она найдёт. Ярга сгорит. Мои люди умрут. Дети, бабы, весь наш народ будет на твоей совести.

— Я уйду, — сказала я. — Сегодня же. Сейчас.

— Не сегодня, — ответил Гуннар. — Ты не уйдёшь.

Он поднял меч выше. Остриё упёрлось мне в шею. Холодный металл коснулся кожи — там, где бьётся пульс.

— Ты умрёшь здесь, императрица, — сказал Гуннар. — И никто никогда не узнает.

— Гуннар! — Эрхард рванулся вперёд, выхватывая меч.

Но не успел.

Рыжий охотник, тот самый Видар, который хвалил мою уху, оказался быстрее. Он вошёл в дом бесшумно — я не слышала, как открылась дверь. Теперь он стоял за спиной Эрхарда, и его короткий нож прижимался к горлу капитана.

— Ни с места, — тихо сказал Видар. — Никто не двигается.

Эрхард замер. Лезвие его меча застыло в дюйме от ножен. Пальцы побелели.

Я смотрела в глаза Гуннару. Чёрный, единственный глаз смотрел в ответ — спокойно, без ненависти. Он не хотел этого делать. Но делал.

— Народ севера не терпит корону, — сказал он тихо. — Покайся, императрица.

Остриё меча вдавилось в кожу. Я почувствовала, как по шее потекла тёплая капля.

Глава 16. Мой герой

— Опусти меч, Гуннар.

Голос разорвал тишину. Я открыла глаза.

В дверях стоял Дамиан. Плащ в снегу, сапоги в грязи, лицо бледное как смерть. Под глазами — чёрные ямы. Он выглядел так, будто три недели не спал. Может, так и было.

Гуннар не опустил меч. Лезвие всё ещё врезалось в мою шею. Кровь текла по ключице, заливала ворот платья. Тёплая, липкая. Я чувствовала, как она высыхает на коже, стягивает её.

— Я ищу её три недели, — сказал Дамиан. Голос хриплый, с каким-то звериным надрывом. — Три недели, Гуннар. Я спал в седле. Я ел сырое мясо. Я допрашивал каждого встречного. Я перевернул пол-империи. А ты стоишь здесь с мечом у её горла.

— Опусти.

— А если нет?

— Если ты через минуту не опустишь меч и не отпустишь её, я сожгу твою деревню.

Гуннар усмехнулся.

— С одним мечом?

Дамиан подошёл к двери, распахнул её настежь. В дом начали заходить солдаты. Не двое. Не трое. Десятки. В тяжёлых доспехах, с мечами наголо. Они заполнили избу, встали вдоль стен, за спиной Гуннара, за спиной Видара. У каждого на поясе — факел. У каждого в руках — оружие.

— Я привёл тысячу человек, Гуннар, — сказал Дамиан. — Они ждут в лесу. Если я не выйду через минуту и не подам знак, твоей деревни не станет. Даже пепла не останется.

Гуннар смотрел на солдат. На их мечи. На лица, которые не выражали ничего, кроме готовности убивать.

— Ты не врал, — сказал он.

— Я никогда не вру, — ответил Дамиан. — Опусти меч.

Гуннар медленно убрал меч от моего горла. Лезвие оставило последнюю царапину. Кровь потекла сильнее. Я зажала рану рукой, но Дамиан уже был рядом.

— Сигрун, залатай её, — сказал он.

Сигрун шагнула ко мне с тряпкой. Пальцы грубые, но умелые. Прижала тряпку к шее.

— Иди, — сказала она, не оборачиваясь к Дамиану. — Подай знак своим. А я пока закончу.

— Я не уйду, — сказал Дамиан.

— Ты мешаешься, — отрезала Сигрун. — Стоишь над душой, дышишь. Иди, подай знак. Через пять минут вернёшься. Она никуда не денется.

Дамиан посмотрел на меня. Я кивнула.

— Иди, — сказала я. — Я в порядке.

Он вышел на крыльцо.

Снег падал. В темноте, у опушки леса, горели факелы. Тысяча факелов. Они двигались, переливались, будто кто-то водил невидимой кистью по чёрному полотну.

Дамиан поднял руку. В ней был маленький факел — смоляная ветка, обмотанная тряпьём. Он зажёг его от огня, который кто-то подал из дома. Поднял над головой. Начал водить факелом по кругу. Один круг. Два. Три.

Из леса ответили. Тысяча огней взметнулась вверх, повторила его движение. Три круга. Три огненных спирали над снежной равниной. Лес засиял, будто загорелся — но это была не смерть. Это был знак того, что император жив. Знак того, что деревню не сожгут. Сегодня.

Тысяча факелов опустилась. Только горящие точки остались на опушке — глаза ночной армии.

Дамиан стоял на крыльце, смотрел на них. Потом повернулся к окну. Увидел меня. Улыбнулся. Я не видела его улыбку три недели. Она была усталой, но живой.

Он вернулся в дом. Сигрун уже заканчивала с повязкой.

— Готово, — сказала она. — Не трогай, не мочи. Через три дня снимешь.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответила Сигрун и отошла к печи.

Дамиан сел рядом со мной. Взял за руку.

— Я должен тебе кое-что сказать, — сказал он тихо.

— Что?

— Дариан не может найти третий камень для портала. Кланы перепрятали его. Или продали. Или уничтожили. Но я знаю, кто знает, где он.

— Есть догадки?

— Глава клана Ветра. Тот, что сбежал перед нашей помолвкой.

Я замерла.

— Я помню его.

— Он был в сговоре с Лилианой всё это время. Проклятие — его рук дело. Он создал её. Он кормил её зельями, учил ритуалам. Она — марионетка. Он — кукловод.

— А невесты? — спросила я. Голос стал чужим, тонким. — Те, что погибали до свадьбы? Ведь проклятие рода должно было забрать их после отбора. А они погибали во время…

— Он убивал их. — Голос Дамиана стал тише, но тяжелее. — Чтобы я оставался один. Чтобы у меня не было наследника. Чтобы империя слабела.

— Я поэтому боялся, что тебя убьют, — сказал он. — И боялся не зря. Он уничтожил мою первую жену. Он уничтожил всех, кто был до тебя. Я не позволю ему уничтожить тебя.

— Что ты сделаешь, когда найдёшь его?

Дамиан повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не холод. Не ярость. Тьма. Настоящая, древняя тьма.

— Буду пытать его, — сказал он. — Медленно. Я буду резать его по кускам. Я буду прижигать раны, а потом залечивать их, чтобы он не сдох слишком быстро. Я вырву ему язык, чтобы он не мог произносить заклинания. Я выколю ему глаза, чтобы он не видел света. И когда он начнёт молить о смерти, я скажу ему: «Нет».

Я молчала. Снег падал за окном.

— Дальше я не придумал, — сказал Дамиан. — Но смерть для него слишком гуманна.

— А Лилиана?

— Лилиана — всего лишь оружие в его руках. Она не знает, что она марионетка. — Он усмехнулся. — Может, и к лучшему. Она не будет ждать удара с его стороны.

— Когда ты уходишь?

— На рассвете.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом провёл пальцем по моей щеке, стирая запёкшуюся кровь.

— Сейчас у меня есть полчаса, — сказал он. — И я всё ещё хочу наследника.

— Прямо здесь? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— На шкурах у печи. — Он улыбнулся. — Гуннар не войдёт. Солдаты стоят у дверей. Сигрун отвернётся.

— Дамиан…

— Я не хочу умирать, не оставив после себя жизнь, связанную с тобой. — сказал он. — Если я не вернусь… если меня убьют… пусть хотя бы ты родишь.

Я смотрела на него. На его бледное лицо, на чёрные круги под глазами, на руки, которые дрожали — не от холода.

— Хорошо, — сказала я. — Идём.

Он встал, повернулся к Гуннару.

— Уйди. Все уйдите.

Гуннар посмотрел на него. На солдат. На меня. Покачал головой, но спорить не стал.

— Выйдите все во двор, — сказал он.

Солдаты зашевелились. Гуннар вышел первым. Сигрун, бормоча что-то про «молодёжь», выскользнула следом. Видар и остальные потянулись к двери. Изба опустела.

Дамиан закрыл дверь на засов. Повернулся ко мне.

— Ну здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй.

— Ты красивая, — сказал он. — Даже после трёх недель скитаний.

— Ты льстишь.

— Я не умею льстить. Я говорю правду.

Он шагнул ко мне. Взял за лицо, поцеловал. Не грубо, как в прошлый раз, когда врывался в пещеру. Медленно. Со вкусом. Будто пробовал на память. Я чувствовала его дыхание, его руки, его дрожь.

— Я скучал, — сказал он, отрываясь от моих губ.

— Я тоже, — ответила я.

— Покажи мне, чему ты научилась в ссылке, — сказал он, и в глазах запрыгали чёртики.

— Например?

— Например, как служанка раздевает императора.

Я усмехнулась.

— Служанки не раздевают императоров. За это порют.

— Я тебя не выпорю, — сказал он. — Обещаю.

— Тогда повернись.

Он повернулся. Я расстегнула его плащ — пряжки были холодными, пальцы дрожали. Стянула с плеч, бросила на лавку. Потом ремень — туго затянут, пришлось повозиться. Ремень упал на пол.

— Медленно работаешь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я не работала три недели. Отвыкла.

— А чему тебя учила Сигрун?

— Картошку чистить. Рыбу потрошить. Полы мыть.

— Не то.

— А что «то»?

Он повернулся, взял меня за талию, притянул к себе.

— Этому.

Он расстегнул платье лисы — грубое, тёплое, служанкино. Оно упало на пол. Я осталась в тонкой рубахе, которая почти ничего не скрывала.

— Я сниму с тебя эту дырявую рубаху, — сказал он, — и ты перестанешь быть служанкой.

— А кем я стану?

— Моей женой.

— Я и так твоя жена.

— Тогда просто женщиной. Моей любимой женщиной.

Он стянул рубаху через голову. Я стояла перед ним голая, в одной повязке на шее. Он смотрел. Долго. Как смотрят на что-то, что боишься потерять.

— Красивая, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Красивая.

Он подхватил меня на руки. Я обхватила его шею, прижалась щекой к груди. Сердце билось — ровно, сильно, как всегда. Он опустил меня на шкуры у печи. Лёг сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить.

— Не торопись, — сказал он. — У нас есть полчаса.

— Полчаса — это мало.

— Значит, не будем тратить время на разговоры.

Он поцеловал мою шею, осторожно обходя повязку. Спустился к ключицам. Пальцами гладил живот, поднимался выше. Я выгнулась, застонала.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Холодно.

— Врёшь.

— Тепло, — поправилась я. — Очень тепло.

Он вошёл в меня медленно. Глядя в глаза. Я прикрыла веки.

— Не закрывай глаза, — сказал он. — Смотри на меня.

Я открыла глаза. Его лицо — бледное, уставшее — было прекрасным. Я провела пальцами по его щеке, по губам, по шраму на скуле.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Элиана. Моя императрица. Моя служанка. Моя женщина.

Он двигался плавно, не торопясь. Я вцепилась в его плечи, подавалась навстречу, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное, горячее.

— Быстрее, — попросила я.

— Не торопись.

— Дамиан, пожалуйста.

— Пожалуйста — кто?

— Ты издеваешься?

— Пожалуйста — кто? — повторил он, замирая.

Я застонала от удовольствия.

— Пожалуйста, ваше величество.

— Не то.

— Пожалуйста, господин.

Он улыбнулся.

— Хорошая девочка.

— Я не девочка…

— Заткнись, — сказал он и поцеловал меня.

Он двигался быстрее. Я кричала — негромко, в шкуры, в его плечо, в свои сжатые кулаки. Солдаты за дверью кашлянули. Кто-то усмехнулся. Мне было всё равно.

— Сейчас, — прошептал он.

— Вместе.

Он упал на меня, тяжело дыша. Я гладила его по голове, вытирала пот со лба.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ждала.

— А ты ждал бы меня?

— Вечность.

Он поцеловал меня в лоб, встал, начал одеваться.

— Одевайся, — сказал он. — Почти рассвело.

— А ты не хочешь попрощаться нормально? — спросила я, натягивая рубаху и платье.

— Попрощаться я хочу, — ответил он, застёгивая ремень. — Но ты должна жить дальше. А для этого тебе нужно не плакать у меня на плече, а стоять с высоко поднятой головой. Ты — императрица. Императрицы не плачут.

— Императрицы плачут, когда их мужья уходят на войну, — сказала я.

— Тогда плачь потом. Наедине. А сейчас — улыбайся.

Я улыбнулась. Криво, но улыбнулась.

— Оделась? — спросил он.

— Оделась.

Дамиан подошёл к двери, отодвинул засов, открыл.

— Заходите все! — крикнул он.

Первым вошёл Гуннар. Осмотрел меня, Дамиана, шкуры у печи. Усмехнулся в бороду.

— Ну что, закончили, ваше величество? — спросил он.

— Не умничай, старик, — сказал Дамиан.

— А я и не умничаю, — ответил Гуннар. — Я просто спросил. У нас тут женщины в деревне любопытные. Весь вечер уши грели.