Неведение отца Брауна

– Да, да, я понимаю, – покорно отозвался отец Браун. – И всё же, знаете ли, сомневаюсь, чтобы Брейн мог отрубить эту голову.

– Почему? – спросил доктор Симон, уставившись на него своим испытующим взглядом.

– Видите ли, доктор, – произнес священник, подняв глаза, – может ли человек отрубить собственную голову? Я этого не знаю.

О’Брайену показалось, будто безумная вселенная рушится вокруг него; но доктор с решительной практичностью шагнул вперед и откинул мокрые седые волосы.

– О, в том, что это Брейн, сомнений нет, – спокойно заметил священник. – У него был как раз такой шрам на левом ухе.

Сыщик, до этого взиравший на священника неподвижным, сверкающим взглядом, резко спросил:

– Похоже, вы очень много о нем знаете, отец Браун.

– Да, – просто ответил маленький человек. – Я несколько недель был с ним рядом. Он подумывал о том, чтобы присоединиться к нашей Церкви.

Огонь фанатизма вспыхнул в глазах Валентена; он шагнул к священнику, сжав кулаки.

– А может быть, – вскричал он с едкой усмешкой, – может быть, он также подумывал оставить все свои миллионы вашей Церкви?

– Может быть, – невозмутимо отозвался Браун. – Это не исключено.

– В таком случае, – воскликнул Валентен с пугающей улыбкой, – вы действительно можете знать о нем очень многое. О его жизни – и о его конце…

Комендант О’Брайен положил руку на плечо Валентену.

– Прекратите эту клеветническую чепуху, Валентен, – сказал он, – иначе здесь снова вступят в дело сабли.

Но Валентен, под этим ровным и смиренным взглядом священника, уже сумел овладеть собой.

– Что ж, – коротко бросил он, – личные мнения могут подождать.

Пенсне доктора Симона сползло с носа от изумления, но он тотчас заговорил:

– Итак, первый вопрос, если помните, был таким: зачем человеку убивать другого неуклюжей саблей, когда можно воспользоваться кинжалом?

– Кинжалом нельзя отсечь голову, – спокойно ответил Браун, – а для этого убийства отсечение головы было совершенно необходимо.

– Почему? – с интересом спросил О’Брайен.

– Перейдем к следующему вопросу? – предложил отец Браун.

– Хорошо. Почему тот человек не закричал и вообще не поднял шума? – спросил доктор. – Сабли в саду, знаете ли, встречаются не каждый день.

– Ветки, – мрачно произнес священник и повернулся к окну, выходившему на место преступления. – Никто не понял значения этих веток. Почему они лежали на лужайке – посмотрите сами – так далеко от любого дерева? Их не сломали, их именно отрубили. Убийца развлекал свою жертву какими-то фокусами с саблей, показывал, как можно на лету рассечь прут, и тому подобное. А затем, пока его собеседник наклонился посмотреть на результат, один беззвучный взмах – и голова упала.

– Что ж, – медленно произнес доктор, – это звучит достаточно правдоподобно. Но вот следующие два моих вопроса поставят в тупик кого угодно.

Священник по-прежнему стоял у окна, вглядываясь в даль.

– Вы знаете, что весь сад был закрыт, как герметичная камера, – продолжал доктор. – Так каким же образом этот незнакомец вообще в него попал?

Не оборачиваясь, маленький священник ответил:

– В саду никогда не было никакого незнакомца.

Наступило молчание, которое разрядил почти детский смешок. Абсурдность слов Брауна вызвала у Ивана насмешку.

– Ах, вот как! – воскликнул он. – Значит, это не мы вчера ночью втащили на диван грузный труп? Он, выходит, в сад и не входил?

– Вошел в сад? – задумчиво повторил Браун. – Нет, не совсем так.

– Да что вы, черт возьми, несете! – вскричал Симон. – Человек либо заходит в сад, либо нет.

– Не обязательно, – с легкой улыбкой ответил священник. – Каков ваш следующий вопрос, доктор?

– Мне кажется, вы не в себе, – резко отрезал доктор Симон. – Но раз вам угодно, я спрошу: как именно Брейн покинул сад?

– Он не выходил из сада, – ответил священник, по-прежнему глядя в окно.

– Не выходил?! – вскипел Симон.

– Не совсем, – уточнил отец Браун.

Симон в исступлении своей французской логики потряс кулаками.

– Человек либо покидает сад, либо остается в нем! – выкрикнул он.

– Не всегда, – возразил отец Браун.

Доктор Симон сердито вскочил.

– У меня нет времени на подобную бессмыслицу, – заявил он. – Если вы не способны уяснить, что человек находится либо по одну сторону стены, либо по другую, я не смею вас более беспокоить.

– Доктор, – очень мягко произнес клирик, – мы с вами всегда прекрасно ладили. Хотя бы ради старой дружбы – останьтесь и задайте мне ваш пятый вопрос.

Нетерпеливый Симон опустился в кресло у двери и коротко бросил:

– Голова и плечи были изрублены каким-то странным образом. Казалось, это сделано уже после смерти. Зачем?

– Да, – подтвердил неподвижный священник, – это было сделано для того, чтобы вы приняли за истину одну простую ложь. Чтобы вы безмолвно допустили, будто эта голова принадлежит этому телу.

На той зыбкой окраине сознания, где рождаются все кошмары, в ирландской душе О’Брайена произошло нечто ужасное. Ему почудилось хаотическое присутствие кентавров, русалок и прочих химер, порожденных неестественной фантазией человека. Голос, древнее его первых предков, словно прошептал ему на ухо: «Берегись чудовищного сада, где растет дерево с двойным плодом. Беги из проклятого места, где умер человек с двумя головами». Но пока эти пугающие образы проходили сквозь зеркало его ирландской души, его привыкший к французской дисциплине разум оставался бодр и следил за странным священником столь же пристально и недоверчиво, как и все остальные.

Отец Браун наконец обернулся. Он стоял у окна так, что лицо его тонуло в густой тени, но даже в этом сумраке было видно, что оно бледно, как пепел. И всё же он говорил отчетливо, словно для него не существовало никаких мистических тайн.

– Господа, – произнес он, – вы не находили в саду тела какого-то постороннего человека. Вы не находили там никакого чужого тела. И вопреки рационализму доктора Симона я настаиваю: Брейн присутствовал там лишь отчасти. Смотрите!

Он указал на черную громаду загадочного трупа.

– Вы никогда в жизни не видели этого человека. А вот этого – узнаёте?

Он быстрым движением скатил в сторону желтую лысую голову незнакомца и водрузил на ее место седовласую голову, лежавшую рядом. И перед ними, цельный, узнаваемый и несомненный, предстал Юлиус К. Брейн.

– Убийца, – спокойно продолжал Браун, – отсек своему врагу голову и перебросил палаш через стену. Но он был слишком умен, чтобы ограничиться лишь оружием. Он перебросил за стену и голову жертвы. А затем ему оставалось лишь приставить к трупу другую голову – и поскольку он настоял на частном дознании, вы все вообразили себе совершенно нового человека.

– Приставить другую голову! – уставился на него О’Брайен. – Какую еще голову? Что же, головы в этом саду растут на кустах?

– Нет, – хрипло ответил отец Браун, глядя себе под ноги. – Есть только одно место, где они «растут». В корзине гильотины, рядом с которой начальник полиции Аристид Валентен стоял менее чем за час до убийства. О друзья мои, выслушайте меня еще минуту, прежде чем разорвать на части. Валентен – честный человек, если фанатичную преданность спорному делу можно назвать честностью. Но разве вы никогда не замечали в этом холодном сером глазу проблеск безумия? Он готов был на всё, на любое преступление, лишь бы сокрушить то, что он считал «суеверием Креста». Он боролся за это, он жил этим – и теперь ради этого убил. Огромные капиталы Брейна до сих пор были рассеяны по множеству сект, что почти не влияло на расклад сил. Но Валентен прознал, что Брейн, как это часто бывает с разочарованными скептиками, склоняется к нам; а это в корне меняло дело. Брейн влил бы средства в обедневшую и воинствующую Церковь Франции; он поддержал бы добрую дюжину националистических газет вроде этой самой «Гильотины». Борьба и без того шла на острие ножа, и фанатика воспламенил этот риск. Он решил уничтожить миллионера – и сделал это так, как и следовало ожидать от величайшего сыщика, совершающего свое единственное преступление. Он изъял отсеченную голову казненного преступника под каким-то криминалистическим предлогом и привез ее домой в своем служебном саквояже. Затем состоялся тот последний спор с Брейном, финала которого не слышал лорд Галлоуэй. А когда убеждение не помогло, он вывел его в закрытый сад, заговорил о фехтовании, использовал ветки и палаш для наглядности – и…

Иван со шрамом вскочил.

– Сумасшедший! – заорал он. – Сейчас же пойдете к моему хозяину, если мне придется тащить вас силой!

– Да я как раз туда и собирался, – устало произнес Браун. – Я должен просить его об исповеди и прочем.

Гоня несчастного Брауна перед собой, словно заложника или жертву, они все вместе ворвались в кабинет Валентена, где царила внезапная тишина.

Великий сыщик сидел за письменным столом и, казалось, был слишком поглощен работой, чтобы услышать их шумное вторжение. Они на миг замерли, и тут нечто в этой прямой, элегантной спине заставило доктора внезапно броситься вперед. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить маленькую коробочку с пилюлями у локтя Валентена и понять: префект мертв в своем кресле. И на застывшем лице самоубийцы читалось нечто большее, чем просто стоическая гордость Катона.

Странные шаги

Если вам доведется повстречать кого-то из членов закрытого клуба под названием «Двенадцать истинных рыбаков», заходящего в отель «Вернон» на ежегодный обед, вы заметите – стоит ему снять пальто, – что его вечерний фрак вовсе не черный, а зеленый. И если у вас достанет дерзости, бросающей вызов самим звездам, чтобы обратиться к подобному существу и спросить, почему это так, он, вероятно, ответит, что делает это для того, чтобы его не спутали с официантом. После чего вы удалитесь в полном смятении. Но при этом оставите за собой загадку, до сих пор не разгаданную, и историю, которую стоит рассказать.

И если бы – продолжая ту же цепь невероятных допущений – вы столкнулись с кротким и усердным маленьким священником по имени отец Браун и спросили его, какую удачу он считает самой необычайной в своей жизни, он, вероятно, ответил бы, что его лучшим «уловом» стало происшествие в отеле «Вернон». Там он предотвратил преступление и, быть может, спас душу, просто прислушиваясь к звукам шагов в коридоре. Он, пожалуй, немного гордится этой своей дерзкой и чудесной догадкой и, возможно, даже сослался бы на нее. Но поскольку совершенно невероятно, чтобы вы когда-либо поднялись достаточно высоко в свете и отыскали «Двенадцать истинных рыбаков», либо опустились достаточно низко в трущобы преступного мира и встретили отца Брауна, боюсь, вы никогда не услышите этой истории, если не узнаете её от меня.

Отель «Вернон», в котором «Двенадцать истинных рыбаков» устраивали свои ежегодные обеды, был заведением, какое могло возникнуть лишь в недрах олигархического общества, почти обезумевшего на почве хороших манер. Это был парадоксальный продукт – «эксклюзивное» коммерческое предприятие. То есть заведение, которое извлекало прибыль, не завлекая клиентов, а, напротив, отталкивая их. В самом сердце власти денег торговцы становятся достаточно хитрыми, чтобы оказаться более прихотливыми, чем сами клиенты. Они нарочно создают трудности, чтобы их богатые и пресыщенные посетители тратили деньги и дипломатические усилия на преодоление этих преград. Появись в Лондоне модный отель, куда не пускали бы никого ниже шести футов ростом, высший свет безропотно составлял бы компании исключительно из высоких мужчин, чтобы иметь возможность там обедать. Будь в городе дорогой ресторан, который по капризу хозяина открывался бы лишь по четвергам после полудня, в это время он был бы переполнен.

Отель «Вернон» располагался как бы невзначай на углу одной из площадей в Белгравии. Это был маленький и весьма неудобный отель. Но сами его неудобства считались стенами, ограждающими избранный класс. Одно неудобство, в частности, признавалось жизненно важным: в заведении одновременно могли обедать лишь двадцать четыре человека. Единственным большим столом был знаменитый стол на террасе, расположенный под открытым небом на своего рода веранде, выходившей в один из самых изысканных старых садов Лондона. Поэтому даже эти двадцать четыре места можно было занять лишь в теплую погоду; а то, что удовольствие становилось еще более трудно доступным, делало его еще желаннее. Нынешним владельцем отеля был человек по фамилии Левер; он заработал на этом почти миллион, именно затрудняя вход в свое заведение. Разумеется, эту ограниченность размаха он сочетал с величайшей тщательностью исполнения. Вина и кухня здесь и впрямь были не хуже лучших в Европе, а манера прислуги в точности отражала устойчивое настроение английской аристократии. Хозяин знал каждого из своих официантов как свои пять пальцев; всего их было пятнадцать. Стать членом парламента было куда легче, чем официантом в этом отеле. Каждого из них обучали грозному безмолвию и плавности движений, словно они были лакеями в доме пэра. По существу, на каждого джентльмена, обедавшего там, приходилось по меньшей мере по одному служителю.

Клуб «Двенадцати истинных рыбаков» не согласился бы обедать ни в каком ином месте, так как настаивал на абсолютном уединении и пришел бы в полное расстройство при мысли, что в том же здании обедает кто-то еще. Во время ежегодного обеда было заведено выставлять все сокровища клуба, как в частном доме, особенно знаменитый набор ножей и вилок для рыбы, служивший своего рода знаком отличия этого общества: каждый предмет был искусно вычеканен из серебра в форме рыбы, и в рукоять каждого была вправлена крупная жемчужина. Их всегда подавали к рыбному блюду, а оно неизменно было самым великолепным на этом роскошном пиру. У клуба имелось множество церемоний и обрядов, но не было ни истории, ни цели; именно в этом и заключался его подлинный аристократизм. Чтобы быть одним из Двенадцати рыбаков, не требовалось быть кем-то особенным; просто если вы изначально не принадлежали к определенному кругу людей, вы даже не слышали об их существовании. Клуб существовал двенадцать лет. Его президентом был мистер Одли, а вице-президентом – герцог Честер.

В тот самый вечер, о котором идет речь, председательствовал один герцог, в гостях был другой – очень старый, и еще один – очень молодой. Последний был не только молод, но и весьма жизнерадостен, и его смех, разносившийся над столом на террасе, казался почти кощунством среди тяжелой торжественности этой чинной трапезы. Молодой герцог Честер был из тех людей, что с редкой простотой несут на себе бремя богатства и знатности; он смеялся над всем на свете, даже над собственным клубом. Полковник Паунд, напротив, сидел суровый, сухой и мрачный, с длинным лицом и черными усами, напоминая скорее старого наемника, нежели члена столь избранного братства. Президент, мистер Одли, являл собой иной тип английского вельможи – хорошо упитанный, гладкий, добродушный аристократ, в котором безупречное воспитание почти полностью вытеснило личность. Над всем этим великолепием сияли огни, серебро, стекло, белизна скатертей и бледная зелень старого сада за перилами террасы.

Отец Браун, разумеется, принадлежал к совершенно иному миру. Он попал туда случайно и окольными путями, как это нередко с ним бывало. Один знатный католик, покровительствовавший благотворительному фонду, попросил его спешно составить краткий отчет о делах прихода. Поскольку этот вельможа должен был обедать в «Верноне», мистер Левер, после долгих внутренних колебаний, согласился потерпеть священника в одном из боковых помещений полчаса, пока тот будет писать. Положение было неловким не только потому, что священник не подходил этому кругу, но и потому, что выглядел он более чем скромно, а его одежда была забрызгана грязью; мельком увидев его издали, кто-нибудь из членов клуба мог бы счесть это настоящим скандалом. Наконец мистер Левер придумал способ скрыть, если не вовсе устранить, это досадное присутствие. Когда вы входите – а вы никогда не войдете – в отель «Вернон», вы проходите по короткому коридору, украшенному потемневшими, но внушительными картинами, и попадаете в главный вестибюль с гостиной. Оттуда направо ведут коридоры к общим залам, а налево – такой же проход к кухне и служебным помещениям. Сразу слева находится стеклянная контора, примыкающая к гостиной – дом внутри дома, вроде старинного буфета. В этой конторе сидел представитель владельца, так как в этом заведении никто не показывался лично, если мог этого избежать. А чуть дальше по пути в служебную часть располагалась мужская гардеробная – последний рубеж владений джентльменов. Между конторой и гардеробной имелась маленькая отдельная комната без иного выхода, которую хозяин иногда использовал для деликатных дел – например, чтобы одолжить герцогу тысячу фунтов или отказать ему в шести пенсах. И великолепная терпимость мистера Левера проявилась в том, что он разрешил этому священному месту быть около получаса оскверняемым простым священником, который скрипел пером над листком бумаги. Рассказ, который записывал отец Браун, вероятно, был куда лучше этого; только миру он уже не станет известен. Я могу лишь сказать, что он был почти столь же пространным, а последние несколько абзацев были в нем самыми скучными и наименее увлекательными.

И вот как раз к тому времени, когда он дошел до этих последних строк, мысли священника начали понемногу рассеиваться, а его природные чувства, обычно весьма острые, стали пробуждаться. Надвигался час сумерек и обеда; его собственная забытая комнатка оставалась без света, и, быть может, сгущающаяся темнота, как это иногда случается, обострила слух. Пока отец Браун дописывал последнюю и наименее существенную часть своего документа, он вдруг заметил, что пишет в такт повторяющемуся за дверью звуку – так порой невольно подстраиваешь мысли под ритм идущего поезда. Придя в себя, он понял, что слышит всего лишь звук чьих-то шагов, что для отеля было делом вполне обыденным. И всё же он уставился в потемневший потолок и продолжал слушать. Несколько секунд он слушал рассеянно; затем поднялся и стал вслушиваться внимательно, чуть склонив голову набок. После чего снова сел и обхватил голову руками, теперь уже не просто слушая, а пытаясь осмыслить услышанное.

Шаги снаружи в каждое отдельное мгновение были совершенно обычными – такими, какие можно услышать в любом отеле; и все же, если воспринимать их целиком, в них чувствовалось нечто крайне странное. Никаких иных звуков не доносилось. В доме и без того всегда царила глубокая тишина, поскольку немногочисленные постояльцы сразу расходились по своим комнатам, а вышколенным официантам вменялось в обязанность оставаться невидимыми, пока их не позовут. Трудно было вообразить место, где было бы меньше поводов ожидать чего-то подозрительного. Однако эти шаги были настолько причудливы, что невозможно было понять, естественны они или нет. Отец Браун следил за ними, постукивая пальцем по краю стола, точно человек, подбирающий мелодию на рояле.

Сперва слышалась дробь быстрых и легких шагов, какую мог бы издавать поджарый человек, участвующий в состязаниях по спортивной ходьбе. В определенной точке они внезапно обрывались и сменялись медленной, раскачивающейся походкой; в ней шагов было едва ли четверть от прежнего числа, но времени она занимала почти столько же. Едва затихал последний гулкий и тяжелый шаг, как вновь раздавался беглый шелест спешащих ног, а затем снова – медленная тяжелая поступь. Обувь, несомненно, была той же самой: отчасти потому, что, как уже говорилось, других звуков вокруг не было вовсе, а отчасти из-за едва слышного, но узнаваемого скрипа. У отца Брауна был такой склад ума, который не мог не задавать вопросов; и этот, с виду пустячный, вопрос едва не расколол ему череп. Он видел, как люди бегут, чтобы прыгнуть. Видел, как бегут, чтобы заскользить. Но зачем, скажите на милость, человеку бежать, чтобы потом идти? Или, напротив, зачем идти, чтобы потом бежать? И всё же никакое иное описание не подходило к выкрутасам этой невидимой пары ног. Человек либо стремительно преодолевал одну половину коридора ради того, чтобы подчеркнуто медленно пройти вторую, либо, напротив, нарочито медлил в одном конце, чтобы испытать восторг от быстрого бега в другом. Ни одно из этих предположений не имело смысла. В голове священника темнело всё больше и больше, подобно самой комнате.

И всё же, чем настойчивее он размышлял, тем ярче мрак его каморки высвечивал мысли; ему начинало мерещиться, будто он видит эти фантастические ноги, выписывающие в коридоре неестественные и почти символические па. Был ли это некий языческий культовый танец? Или совершенно новый вид научной гимнастики? Отец Браун стал еще придирчивее выспрашивать себя, что именно напоминают ему эти звуки. Если взять медленную поступь, то это, конечно, не была походка владельца отеля. Люди подобного склада либо быстро переваливаются с боку на бок, либо сидят неподвижно. Это не мог быть и слуга или посыльный, ожидающий распоряжений. На слух это было не то. Люди из низших сословий в таком сословном обществе иногда шатаются, будучи нетрезвыми, но обычно, и особенно в столь величественных декорациях, они либо стоят, либо сидят в подчеркнуто скованных позах.

Нет; эта тяжеловатая, но пружинистая походка с небрежным нажимом – не особенно шумная, но и не стремящаяся к тишине – принадлежала лишь одному существу на земле. Это был западноевропейский джентльмен, и, вероятнее всего, такой, который никогда в жизни не зарабатывал себе на хлеб честным трудом.

Едва он пришел к этой твердой уверенности, как характер движения переменился: шаг вновь сменился быстрой походкой, и кто-то пронесся мимо двери с лихорадочной поспешностью, точно крыса. Слушатель отметил, что, хотя темп стал гораздо стремительнее, движения стали куда бесшумнее, почти такими, словно человек шел на цыпочках. И всё же в его сознании это связывалось не со скрытностью, а с чем-то иным – с чем именно, он никак не мог вспомнить. Его истязала одна из тех смутных забывчивостей, из-за которых чувствуешь себя полным глупцом. Где-то ведь он уже слышал эту странную, стремительную поступь. Вдруг он вскочил с новой мыслью и подошел к двери. Из его комнаты не было прямого выхода в коридор: с одной стороны она сообщалась со стеклянной конторой, а с другой – с гардеробной дальше по проходу. Он попробовал открыть дверь в контору и обнаружил, что она заперта. Тогда он взглянул в окно, ставшее теперь лишь квадратом стекла, полным багровых облаков, рассеченных мертвенно-ярким закатом, – и на миг почуял угрозу так, как собака чует крыс.