Неведение отца Брауна

Внезапно одно выпуклое окно, залитое газовым светом, прорезало синеву сумерек, словно яркий фонарь. Валентен остановился перед маленькой, крикливо раскрашенной лавкой сладостей. После мгновенного колебания он вошел внутрь. С предельной серьезностью он замер среди пестрых кондитерских соблазнов и с нарочитой тщательностью купил тринадцать шоколадных сигар. Было ясно, что он готовит повод для разговора, однако вступление ему не потребовалось.

Сухопарая пожилая дама, стоявшая за прилавком, поначалу отнеслась к его элегантному виду с привычной настороженностью; но когда увидела за его спиной синий мундир инспектора, глаза ее словно проснулись.

– О, – проговорила она, – если вы по поводу того свертка, я его уже отослала.

– Свертка? – переспросил Валентен; теперь настала его очередь недоуменно смотреть на собеседницу.

– Я имею в виду сверток, который оставил тот священник… ну, этот господин.

– Ради всего святого, – произнес Валентен, впервые обнаружив в голосе неподдельную жажду подробностей и подаваясь вперед, – ради бога, расскажите нам в точности, что именно здесь произошло.

– Ну, – начала женщина с легким колебанием, – священники зашли сюда с полчаса назад, купили мятных леденцов, немного поговорили и направились в сторону Пустоши. Но мгновение спустя один из них вбегает обратно и спрашивает: «Я здесь ничего не оставлял?» Я всё осмотрела, ничего не нашла; тогда он говорит: «Ничего страшного, но если он вдруг найдется, пожалуйста, отошлите его по этому адресу», – и оставил мне адрес и шиллинг за беспокойство. И ведь правда, хотя мне казалось, что я уже всё проверила, позже я наткнулась на сверток в коричневой бумаге и отправила его, куда он велел. Сейчас я адреса уже не помню – где-то в Вестминстере. Но поскольку вещь, судя по всему, была очень важной, я подумала, что полиция явилась именно за ней.

– Совершенно верно, – коротко бросил Валентен. – Хэмпстед-Хит отсюда далеко?

– Прямо по этой дороге минут пятнадцать, – ответила женщина, – и вы выйдете на открытое место.

Валентен пулей вылетел из лавки; прочие сыщики припустили следом неохотной рысцой.

Улица, по которой они шли, была такой узкой и тенистой, что, когда они внезапно оказались на открытом просторе под огромным небом, их поразило, насколько вечер всё еще светел и ясен. Безупречный купол павлиньей зелени тонул в золоте на фоне чернеющих деревьев и темно-лиловых далей. Сияние этой зелени было ровно такой глубины, чтобы высветить кристальными искрами одну-две звезды. Весь остаток дня лежал золотистым отблеском на кромке Хэмпстеда и той знаменитой впадины, которую называют Долиной Здоровья. Праздные гуляющие, обычно бродящие в этих краях, еще не разошлись окончательно; кое-где на скамейках виднелись бесформенные силуэты парочек, а издалека то и дело доносился девичий визг над качелями. Великолепие небес становилось всё темнее и глубже над величавой пошлостью людской суеты; и Валентен, остановившись на склоне и вглядываясь в долину, увидел то, что искал.

Среди темных, рассыпающихся вдали групп была одна особенно черная, которая не распадалась – группа из двух фигур в священническом облачении. Хотя они казались крошечными, словно насекомые, Валентен видел, что одна из них заметно меньше другой. И хотя вторая фигура держалась сутуло, по-ученому, и выглядела неброско, было ясно, что этот человек значительно выше шести футов. Сыщик стиснул зубы и зашагал вперед, нетерпеливо вращая тростью. Когда расстояние сократилось и две черные фигуры словно увеличились под линзой гигантского микроскопа, он различил еще кое-что – нечто такое, что поразило его и в то же время было им словно предчувствовано. Кем бы ни был высокий священник, в личности низенького сомневаться не приходилось. Это был его знакомый из гарвичского поезда – тот самый коренастый эссекский кюре, которого он предостерегал насчет свертков в коричневой бумаге.

И вот, что касается внешней канвы дела, всё наконец выстраивалось во вполне разумную и стройную картину. Из утренних расспросов Валентен узнал, что некий отец Браун из Эссекса везет в Лондон серебряный крест с сапфирами – ценную реликвию, чтобы показать ее иностранным священнослужителям на конгрессе. Несомненно, это и было то самое «серебро с синими камнями»; и несомненно, отец Браун и был тем самым наивным простаком из поезда. Не было ничего удивительного в том, что сведения, доступные Валентену, стали известны и Фламбо: Фламбо узнавал обо всём. Не было ничего странного и в том, что, прослышав о сапфировом кресте, Фламбо пожелал его похитить – это было самое естественное явление в мире криминала. И уж тем более не вызывало удивления то, что Фламбо так легко справился с таким безобидным барашком, каким был человек с зонтом и пакетами. Это был именно тот тип, которого любой мог бы на веревочке увести хоть на Северный полюс; так что нет ничего удивительного в том, что мастер перевоплощения вроде Фламбо, переодетый другим священником, сумел заманить его на Хэмпстед-Хит. До этого момента преступление казалось совершенно ясным; и хотя сыщик жалел священника за его беспомощность, он почти презирал Фламбо за то, что тот опустился до столь доверчивой жертвы. Но когда Валентен вспоминал обо всём, что произошло между началом и концом погони, обо всём, что привело его к этому триумфу, он тщетно ломал голову, пытаясь найти в этом хоть малейший смысл. Какое отношение к краже сапфирового креста имел выплеснутый на обои суп? Какое отношение имела путаница с названиями орехов и апельсинов или привычка сперва платить за окна, а лишь потом их разбивать? Он добрался до финала преследования, но каким-то образом упустил середину. Обычно, когда он терпел неудачу – что случалось редко, – он находил нить, но упускал преступника. Здесь же он настиг преступника, но всё еще не мог ухватить нить.

Две фигуры, за которыми они следовали, ползли, словно черные мухи, по огромному зеленому склону холма. Они были поглощены разговором и, казалось, даже не замечали, куда идут; однако путь их неминуемо вел к более диким и безмолвным высотам Пустоши. По мере того как преследователи нагоняли их, сыщикам приходилось принимать весьма недостойные позы охотников на оленей: прятаться за купами деревьев и даже ползти по-пластунски в высокой траве. Благодаря этим неуклюжим ухищрениям они подобрались к добыче достаточно близко, чтобы слышать гул разговора, но не могли разобрать ни единого слова, кроме слова «разум», которое довольно часто повторялось высоким, почти детским голосом. Однажды, миновав крутой обрыв и густые заросли кустарника, сыщики и вовсе потеряли беглецов из виду. Лишь спустя мучительные десять минут им удалось снова напасть на след; он огибал вершину большого куполообразного холма, с которого открывался вид на амфитеатр богатого и в то же время пустынного закатного пейзажа. Под деревом, в этом величественном и в то же время заброшенном месте, стояла старая, расшатанная деревянная скамья. На ней сидели оба священника, всё так же серьезно беседуя друг с другом. Великолепные золотые и зеленые тона еще держались на темнеющем горизонте, но небесный свод над ними медленно перетекал из павлиньей зелени в глубокую синеву, и звезды всё отчетливее отделялись одна от другой, словно грани драгоценных камней. Молча подавая спутникам знаки, Валентен ухитрился подкрасться к раскидистому дереву и, затаившись в мертвой тишине, впервые услышал слова этих странных клириков.

Послушав их около полутора минут, он ощутил дьявольское сомнение. Быть может, он зря притащил двух английских полицейских на ночную пустошь ради дела не более осмысленного, чем поиски ягод на чертополохе? Ибо оба священника вели беседу исключительно благочестивую, ученую и неспешную – о самых эфемерных тайнах богословия. Маленький эссекский священник говорил проще, подняв круглое лицо к всё ярче проступающим звездам; другой отвечал, склонив голову, словно не смея на них взглянуть. Более невинного церковного спора нельзя было бы услышать ни в белом итальянском монастыре, ни в суровом испанском соборе.

Первым, что он уловил, был конец фразы отца Брауна:

– …что именно имели в виду в Средние века, когда говорили о нетленности небес.

Высокий священник кивнул и произнес:

– Ах да, современные скептики взывают к своему разуму; но кто может взирать на эти миллионы миров и не чувствовать, что над нами вполне могут существовать чудесные вселенные, где разум совершенно бессилен?

– Нет, – возразил другой священник, – разум всегда разумен, даже в самом глубоком лимбе, на затерянной окраине мироздания. Я знаю, Церковь упрекают в том, будто она принижает разум, но всё как раз наоборот. Только Церковь на земле провозглашает разум по-настоящему верховным. Только Церковь утверждает, что и сам Бог подчинен законам разума.

Другой священник поднял суровое лицо к усыпанному звездами небу и проговорил:

– И всё же кто знает, если в той бесконечной вселенной…

– Бесконечной лишь в физическом смысле, – резко перебил его маленький священник, оборачиваясь на скамье, – но не в смысле свободы от законов истины.

Валентен за деревом в немой ярости вонзал ногти в ладони. Ему почти слышались смешки английских сыщиков, которых он завел в такую даль по безумной догадке лишь затем, чтобы подслушивать метафизическую болтовню двух кротких пастырей. В нетерпении он пропустил пространный ответ высокого клирика; когда же снова начал прислушиваться, опять говорил отец Браун:

– Разум и справедливость правят и на самой далекой, самой одинокой звезде. Посмотрите на эти светила. Разве не кажутся они россыпью алмазов и сапфиров? Что ж, вообразите себе любую, самую безумную ботанику или геологию. Представьте леса из адаманта с листьями из бриллиантов. Представьте, что луна – синяя луна – это один огромный сапфир величиной со слона. Но не думайте, будто всё это фантастическое звездоведение хоть в малейшей степени отменяет разум и справедливость нравственного закона. На опаловых равнинах, под утесами, высеченными из жемчуга, вы всё равно нашли бы дощечку с надписью: «Не укради».

Валентен уже собирался подняться из своей неподвижной, скованной позы и потихоньку уползти прочь, подавленный осознанием величайшего просчета в своей жизни. Но нечто в самом молчании высокого священника заставило его замереть и дождаться, пока тот заговорит. И когда тот наконец нарушил тишину, он произнес, всё так же не поднимая головы и положив руки на колени:

– Что ж, я полагаю, иные миры и впрямь могут стоять выше нашего разума. Тайна небес непостижима, и я со своей стороны могу лишь смиренно склонить голову.

Затем, не поднимая взгляда и ни на йоту не изменив ни позы, ни тона, он добавил:

– А теперь будьте любезны, отдайте мне ваш сапфировый крест. Мы здесь одни, и я могу разорвать вас на части, как соломенную куклу.

Абсолютная неизменность голоса и осанки придала этой чудовищной перемене в речи какую-то особенную, леденящую силу. Но хранитель святыни лишь едва заметно повернул голову. Его лицо всё так же было обращено к звездам и сохраняло всё то же слегка глуповатое выражение. Возможно, он не понял смысла сказанного. А возможно, понял – и оцепенел от ужаса.

– Да, – произнес высокий священник тем же тихим голосом, не шевелясь, – да, я Фламбо.

Помолчав, он добавил:

– Ну так что, отдадите вы мне этот крест?

– Нет, – ответил другой, и это короткое слово прозвучало удивительно спокойно.

Фламбо вдруг отбросил всякое священническое притворство. Великий грабитель откинулся на спинку скамьи и рассмеялся – негромко, но долго.

– Нет! – воскликнул он. – Вы не отдадите мне его, гордый прелат. Не отдадите, одинокий болван. Сказать, почему не отдадите? Потому что он уже здесь, у меня во внутреннем кармане.

Невысокий человек из Эссекса повернул в сумерках свое, казалось бы, ошеломленное лицо и с робкой поспешностью, достойной какой-нибудь комической пьесы, переспросил:

– Вы… вы в этом уверены?

Фламбо буквально взвыл от восторга.

– Нет, право же, вы стоите целой комедии в трех актах! – вскричал он. – Да, голова вы садовая, я совершенно уверен. Мне хватило ума подменить сверток, и теперь, друг мой, у вас в руках копия, а у меня – драгоценности. Старый прием, отец Браун, очень старый прием.

– Да, – отозвался отец Браун, потирая голову с той же странной рассеянностью, – да, я о нем уже слышал.

Колосс преступного мира наклонился к маленькому деревенскому священнику с внезапно вспыхнувшим интересом.

– Вы о нем слышали? – спросил он. – И где же, позвольте узнать?

– Разумеется, я не могу назвать его имени, – просто ответил маленький человек. – Видите ли, он был кающимся грешником. Лет двадцать он весьма безбедно жил как раз за счет таких вот подменных свертков в коричневой бумаге. Именно поэтому, когда я начал вас подозревать, я сразу вспомнил уловку этого бедняги.

– Начали меня подозревать? – переспросил разбойник, и в его голосе зазвучало напряжение. – Неужели у вас и впрямь хватило сообразительности заподозрить меня только потому, что я привел вас в эту глухую часть пустоши?

– Нет-нет, – с извиняющимся видом проговорил Браун. – Видите ли, я заподозрил вас еще при нашей первой встрече. По этому маленькому бугорку у вас на рукаве – там, где у людей вашего круга обычно скрывается кастет или браслет с шипами.

– Как, во имя всех преисподних, – вскричал Фламбо, – вы вообще узнали о браслетах с шипами?

– Ну, понимаете, моя маленькая паства… – произнес отец Браун, как-то бессмысленно приподняв брови. – Когда я служил викарием в Хартлпуле, у меня было трое прихожан с такими браслетами. Так что, раз уж я заподозрил вас с самого начала, я постарался сделать так, чтобы крест, в любом случае, остался в безопасности. Боюсь, мне пришлось за вами приглядывать. И в конце концов я увидел, как вы подменили пакеты. Тогда, понимаете ли, я подменил их обратно. А после оставил настоящий сверток позади.

– Оставили позади? – повторил Фламбо; впервые в его голосе прозвучало что-то иное, кроме торжества.

– Видите ли, дело было так, – продолжал маленький священник тем же бесхитростным тоном. – Я вернулся в ту лавку сладостей и спросил, не оставил ли я там пакет, а если вдруг оставил – не будут ли они так любезны отправить его по определенному адресу. Я, конечно, знал, что ничего не оставлял; но когда уходил во второй раз, я его уже оставил. Так что вместо того, чтобы бежать за мной с этим ценным свертком, они уже переслали его в Вестминстер, одному моему знакомому.

И затем он добавил с легкой грустью:

– Этому я тоже научился у одного бедняги в Хартлпуле. Он проделывал нечто подобное с дамскими сумочками, которые воровал на вокзалах, но теперь он ушел в монастырь. Да, знаете ли, волей-неволей узнаешь такие вещи, – прибавил он, вновь потирая голову тем же беспомощно-виноватым жестом. – Мы ничего не можем с этим поделать: мы – священники. Люди сами приходят и рассказывают нам обо всём.

Фламбо выхватил из внутреннего кармана сверток в коричневой бумаге и разорвал его в клочья. Внутри не оказалось ничего, кроме обрывков бумаги и свинцовых палочек. Он вскочил с яростным жестом и закричал:

– Не верю! Не верю, чтобы такой деревенский недотепа мог всё это провернуть. Я думаю, камни всё еще при вас, и если вы их не отдадите… что ж, мы здесь одни, и я заберу их силой!

– Нет, – просто сказал отец Браун и тоже поднялся, – силой вы их не возьмете. Во-первых, потому что у меня их действительно больше нет. А во-вторых, потому что мы здесь не одни.

Фламбо замер на полушаге.

– За тем деревом, – сказал отец Браун, указывая рукой, – стоят двое крепких полицейских и лучший сыщик в мире. Как они сюда попали, спрашиваете? Да я их привел, разумеется. Как именно? Что ж, если хотите, я расскажу. Господи боже мой, нам ведь приходится знать с два десятка подобных вещей, когда мы работаем в криминальной среде. Видите ли, я не был до конца уверен, что вы вор, а поднимать скандал, обвиняя одного из наших собратьев, было бы недопустимо. Поэтому я просто решил испытать вас – не выдадите ли вы себя чем-нибудь. Обычно человек поднимает шум, если находит в кофе соль; если же он молчит, значит, ему крайне важно остаться незамеченным. Я поменял местами соль и сахар – и вы промолчали. Обычно человек возмущается, если счет оказывается в три раза больше положенного. Если же он безропотно платит, значит, у него есть веская причина не привлекать к себе внимания. Я исправил ваш счет – и вы заплатили.

Мир, казалось, замер в ожидании, что Фламбо прыгнет, словно тигр. Но его словно удерживало какое-то заклятие; он был окончательно обезоружен неподдельным любопытством.

– Ну вот, – продолжал отец Браун с основательной ясностью, – раз вы не хотели оставлять полиции никаких следов, их должен был оставить кто-то другой. В каждом месте, куда мы заходили, я старался сделать что-нибудь такое, чтобы о нас говорили до самого вечера. Большого вреда я не причинил – плеснул супом на стену, рассыпал яблоки, разбил окно, – но я спас крест, а крест всегда должен быть спасен. К этому часу он уже в Вестминстере. Я, право, удивлен, почему вы не пресекли мои действия с помощью Ослиного Свиста.

– С помощью чего? – переспросил Фламбо.

– Я рад, что вы о нем не слышали, – сказал священник, поморщившись. – Это скверная штука. Я уверен, вы слишком порядочный человек для подобных методов. Я и сам не смог бы им противостоять даже с помощью Пятен – ноги уже не те.

– О чем вы, черт возьми, вообще говорите? – вырвалось у другого.

– А я-то полагал, что вы знакомы с Пятнами, – произнес отец Браун с приятным удивлением. – О, значит, вы еще не так далеко зашли!

– Да как вы вообще узнали про все эти мерзости? – вскричал Фламбо.

Тень улыбки скользнула по круглому, бесхитростному лицу его противника в сутане.

– Должно быть, потому, что я одинокий болван, – ответил он. – Неужели вам никогда не приходило в голову, что человек, который только и делает, что выслушивает подлинные людские прегрешения, вряд ли может остаться в неведении относительно человеческого зла? Но, по правде говоря, распознать в вас лжесвященника мне помогло нечто иное, также относящееся к моему призванию.

– Что именно? – спросил вор, едва не раскрыв рот от изумления.

– Вы ополчились на разум, – ответил отец Браун. – А это – скверное богословие.

И в тот самый миг, когда он повернулся, чтобы забрать свои вещи, из густой тени деревьев выступили трое полицейских. Фламбо был художником и в душе – истинным приверженцем честной игры. Он отступил на шаг и отвесил Валентену низкий, церемонный поклон.

– Поклонитесь не мне, mon ami, – прозвучал чистый, серебристый голос Валентена. – Давайте лучше поклонимся нашему учителю.

И оба они на мгновение замерли с непокрытыми головами, пока маленький священник из Эссекса растерянно моргал, пытаясь отыскать в траве свой зонт.

Тайный сад

Аристид Валентен, префект парижской полиции, задерживался к званому обеду, и некоторые гости прибыли раньше него. Впрочем, их любезно принимал Иван – верный слуга хозяина, старик со шрамом и лицом едва ли не столь же серым, как его усы; он неизменно бодрствовал за столом в прихожей, стены которой были сплошь увешаны оружием. Дом Валентена был, пожалуй, столь же самобытен и знаменит, как и его владелец. Это был старинный особняк с высокими стенами и стройными тополями, что едва не заглядывали в воды Сены; однако странность – а возможно, и главная полицейская ценность – его устройства заключалась в следующем: выйти во внешний мир можно было лишь через парадную дверь, охраняемую Иваном и его арсеналом. Сад был обширен и затейлив, и из дома в него вело множество выходов. Но из самого сада не было ни единого лаза в город; со всех сторон его обносила высокая, гладкая и неприступная стена, увенчанная устрашающими шипами. Весьма недурное пристанище для человека, которого поклялись отправить на тот свет добрых сто отъявленных головорезов.

Как объяснял гостям Иван, хозяин сообщил по телефону, что задержится минут на десять. На самом деле он улаживал последние формальности, связанные с казнями и прочими тягостными процедурами; и хотя эти обязанности были ему глубоко отвратительны, он всегда исполнял их с безукоризненной точностью. Будучи беспощадным в преследовании преступников, он проявлял удивительную мягкость в вопросах их наказания. С тех пор как он стал высшим авторитетом во французских – и во многом европейских – методах сыска, всё его огромное влияние честно употреблялось на смягчение приговоров и гуманизацию тюремной системы. Он принадлежал к числу великих французских вольнодумцев; и единственное, что в них порой смущает, – это их милосердие, которое веет холодом более лютым, чем сама справедливость.

Когда Валентен прибыл, он уже был в черном фраке и с красной розеткой Почетного легиона в петлице – элегантный господин с темной, тронутой сединой бородой. Он сразу прошел через весь дом в свой кабинет, окна которого выходили в сад. Дверь на террасу была открыта; тщательно заперев ящик стола, он на несколько секунд замер на пороге, глядя в ночную темень. Тонкий серп луны боролся с летящими клочьями бури, и Валентен смотрел на них с мечтательностью, редко свойственной столь научному складу ума. Быть может, у подобных натур случается некое духовное предчувствие величайшей задачи всей их жизни. Как бы то ни было, он быстро стряхнул с себя это почти мистическое настроение: он помнил, что опаздывает и гости уже в сборе. Одного взгляда в гостиную, куда он вошел, было достаточно, чтобы убедиться: по крайней мере, главного своего гостя он там пока не видит.

Зато он увидел всех прочих столпов этого небольшого общества. Там был лорд Галлоуэй, английский посол, – желчный старик с багровым, точно печеное яблоко, лицом и голубой лентой ордена Подвязки. Была леди Галлоуэй – стройная, сухопарая дама с серебряными волосами и тонким, надменным лицом. Была их дочь, леди Маргарет Грэм, – бледная и прелестная девушка с эльфийским личиком и волосами медного оттенка. Была герцогиня Мон-Сен-Мишель – черноглазая и статная – и две её дочери, столь же черноглазые и пышные. Был доктор Симон, типичный представитель французской науки: в очках, с острой каштановой бородкой и лбом, изборожденным теми параллельными морщинами, что служат карой за высокомерие, ибо возникают от привычки вечно приподнимать брови. Был и отец Браун из Кобхоула в Эссексе, с которым Валентен недавно познакомился в Англии. И, пожалуй, с бо́льшим интересом, чем на всех прочих, префект посмотрел на высокого человека в мундире, который поклонился чете Галлоуэй, не встретив с их стороны особой сердечности, и теперь в одиночестве подошел приветствовать хозяина. Это был комендант О’Брайен из Французского Иностранного легиона.

Это был худощавый, хотя и несколько развязный человек, чисто выбритый, темноволосый и голубоглазый. Как и полагалось офицеру этого знаменитого полка блестящих неудачников и удачливых самоубийц, в его облике было нечто одновременно лихое и печальное. По рождению он был ирландским джентльменом и в юности близко знал семью Галлоуэев, а в особенности – Маргарет Грэм. Он покинул родину после некоего денежного краха и теперь подчеркивал свою полную свободу от британского этикета тем, что расхаживал в мундире, при сабле и шпорах. Когда он поклонился семье посла, лорд и леди Галлоуэй ответили сухим кивком, а леди Маргарет и вовсе отвела взгляд.

Но какими бы ни были старые причины, заставлявшие этих людей интересоваться друг другом, их именитый хозяин не проявлял к ним особого любопытства. Во всяком случае, никто из них не был в его глазах главным героем вечера. По особым причинам Валентен ожидал человека с мировой славой, с которым успел сблизиться во время своих громких расследований в Соединенных Штатах. Он ждал Юлиуса К. Брейна – того самого мультимиллионера, чьи колоссальные и даже подавляющие пожертвования на всевозможные экзотические культы давали столько поводов как для язвительных насмешек, так и для напускной серьезности в американских и английских газетах. Никто не мог толком понять, атеист ли мистер Брейн, мормон или приверженец «Христианской науки»; однако он готов был вливать деньги в любой духовный сосуд, лишь бы тот был новым и неиспытанным. Одной из его причуд было ожидание «американского Шекспира» – увлечение, требующее куда большего терпения, чем рыбная ловля. Он восхищался Уолтом Уитменом, но полагал, что некий Люк П. Таннер из Пэриса, штат Пенсильвания, куда «прогрессивнее» Уитмена. Ему нравилось всё, что казалось ему «прогрессивным». Валентена он тоже считал «прогрессивным», нанося тем самым префекту тяжкое оскорбление.

Массивное явление Юлиуса К. Брейна в гостиной стало столь же решительным событием, как звонок к обеду. Он обладал тем редким качеством, которым мало кто из нас может похвастаться: его присутствие было столь же внушительным, как и его отсутствие. Это был огромный человек, столь же тучный, сколь и высокий, облаченный в безупречно черный вечерний костюм без тени блеска – ни цепочки часов, ни кольца. Волосы у него были белые и гладко зачесанные назад, по-немецки; лицо – красное, свирепое и в то же время младенчески пухлое. Под нижней губой темнел единственный пучок волос, придававший этому в остальном почти детскому лицу нечто театральное и даже мефистофельское. Впрочем, гостям не пришлось долго разглядывать знаменитого американца: его опоздание уже превратилось в организационную проблему, и его немедленно препроводили в столовую под руку с леди Галлоуэй.