Неведение отца Брауна

За исключением одного обстоятельства, Галлоуэи держались вполне приветливо и непринужденно. Пока леди Маргарет не брала под руку этого авантюриста О’Брайена, её отец оставался совершенно спокоен; а она и не помышляла об этом – она чинно вошла в залу под руку с доктором Симоном. Тем не менее старый лорд Галлоуэй был раздражен и почти груб. За обедом он еще соблюдал дипломатические приличия, но когда после сигар трое молодых людей – доктор Симон, священник Браун и злополучный О’Брайен, изгнанник в иностранном мундире, – разошлись кто к дамам, кто в зимний сад покурить, английский дипломат и вовсе позабыл о такте. Ежеминутно его жалило подозрение, что негодяй О’Брайен как-то подает знаки Маргарет; каким именно образом – он не брался и вообразить. Он остался за кофе с Брейном, седовласым янки, верившим во все религии сразу, и Валентеном, поседевшим французом, не верившим ни в одну. Они могли спорить друг с другом, но не могли увлечь его за собой. Через некоторое время эта «прогрессивная» словесная перепалка достигла такой степени скуки, что лорд Галлоуэй тоже поднялся и отправился в гостиную. Минут восемь он блуждал по длинным коридорам, пока не услышал высокий назидательный голос доктора, а затем глуховатый голос священника, за которым последовал общий смех. «Они, – вероятно, подумал он с проклятием, – тоже спорят о науке и религии». Но в ту самую секунду, когда он отворил дверь салона, он увидел лишь одно – вернее, заметил то, чего не было. Он увидел, что коменданта О’Брайена нет. И леди Маргарет тоже нет.

С досадой покинув гостиную так же стремительно, как недавно – столовую, он снова загрохотал шагами по коридору. Мысль о том, что нужно оградить дочь от этого ирландско-алжирского проходимца, стала в его сознании центральной и почти маниакальной. Когда он направился в дальнюю часть дома, где располагался кабинет Валентена, он с удивлением столкнулся с дочерью: она быстро прошла мимо с белым, презрительным лицом, что стало уже второй загадкой за вечер. Если она была с О’Брайеном, то где же сам О’Брайен? А если нет – где же была она? Со старческой и страстной подозрительностью он ощупью пробирался по темным переходам особняка и в конце концов обнаружил служебный выход, ведущий в сад. Луна своим изогнутым лезвием уже распорола и смела прочь последние лохмотья бури. Серебристый свет заливал каждый уголок сада. Высокая синяя фигура шагала через лужайку к двери кабинета; серебряный отблеск на отворотах мундира выдавал в ней коменданта О’Брайена.

Он исчез за стеклянными дверями, ведущими в дом, оставив лорда Галлоуэя в неописуемом состоянии – в ярости и полном замешательстве. Залитый синеватым и серебристым светом сад, подобно театральной декорации, словно дразнил его тем властным томлением, против которого восставала вся его светская власть. Изящный и широкий шаг ирландца раздражал лорда так, будто тот был его соперником, а не просто соискателем руки дочери; само сияние луны приводило его в бешенство. Он точно по волшебству оказался заперт в саду трубадуров, в сказочном мире Ватто; и, желая разогнать эти любовные нелепости хотя бы словом, он поспешил вслед за своим врагом. Вдруг он споткнулся о какое-то дерево или камень в траве; сперва он взглянул вниз с раздражением, но во второй раз – уже с острым любопытством. В следующее мгновение луна и высокие тополя стали свидетелями необычайного зрелища: пожилой британский дипломат мчался во всю прыть и истошно кричал – или, вернее, взревел на бегу.

На его хриплые вопли в дверях кабинета появилось бледное лицо доктора Симона – сверкающие очки и тревожные складки на лбу; он успел расслышать первые отчетливые слова вельможи. Лорд Галлоуэй кричал:

– Труп в траве! Окровавленный труп! О’Брайен в конце концов окончательно лишился рассудка!

– Нужно немедленно сообщить Валентену, – произнес доктор, когда лорд, запинаясь, рассказал всё, что успел разглядеть. – Хорошо еще, что он здесь.

И как раз в этот миг великий сыщик вошел в кабинет, привлеченный шумом. Любопытно было наблюдать его привычное преображение: вошел он с естественной озабоченностью хозяина дома, опасаясь, что кому-то из гостей или слуг стало дурно. Но когда ему сообщили о кровавой находке, вся его серьезность мгновенно сменилась деловитой сосредоточенностью, ибо это, каким бы внезапным и ужасным ни было событие, всё же оставалось его ремеслом.

– Странно, господа, – заметил он, поспешно направляясь с ними в сад, – я охотился за тайнами по всему свету, а теперь одна из них сама явилась ко мне на задний двор. Где именно это случилось?

Они пересекли лужайку уже с трудом, так как со стороны реки начал подниматься легкий туман; но под предводительством потрясенного Галлоуэя они нашли тело, лежавшее в густой траве, – тело рослого и широкоплечего человека. Он лежал ничком, так что видны были лишь его мощные плечи в черном сукне да крупная лысая голова с редкими прядями бурых волос, прилипших к черепу, точно мокрые водоросли. Из-под его лица выползал алый ручеек крови.

– По крайней мере, – произнес Симон с глубоким и странным выражением, – это не кто-то из наших.

– Осмотрите его, доктор, – довольно резко бросил Валентен. – Быть может, он еще жив.

Доктор наклонился.

– Он еще не совсем остыл, но, боюсь, мертв более чем окончательно, – ответил он. – Помогите мне его приподнять.

Они осторожно приподняли тело всего на дюйм от земли, и всякие сомнения в смерти несчастного развеялись сразу – самым страшным образом. Голова отделилась. Она была полностью отсечена от туловища; тот, кто перерезал несчастному горло, сумел перерубить и шею. Даже Валентен слегка содрогнулся.

– Для такого удара потребовалась бы сила гориллы, – пробормотал он.

Не без содрогания, хотя анатомические ужасы были ему не внове, доктор Симон поднял голову. Вокруг шеи и челюсти виднелись порезы, но лицо в целом осталось нетронутым. Это было тяжелое желтоватое лицо – одновременно впалое и одутловатое, с хищным носом и тяжелыми веками; лицо жестокого римского императора, в котором проглядывало нечто от восточного деспота. Присутствующие взирали на него с холодным недоумением. Об этом человеке нельзя было сказать ничего, кроме того, что под приподнятым телом блеснула белизна манишки, залитая багровым сиянием крови. Как и заметил доктор Симон, человек этот не принадлежал к их кругу. Однако он вполне мог собираться к ним присоединиться, так как был одет специально для торжественного вечера.

Валентен опустился на колени и с величайшей профессиональной тщательностью исследовал траву и землю в радиусе двадцати шагов от тела; доктор помогал ему с меньшим искусством, а английский лорд – с какой-то смутной исполнительностью. Их поиски не дали ничего, кроме нескольких веточек, переломанных или изрубленных на мелкие части; Валентен поднял их, на миг осмотрел и отбросил в сторону.

– Веточки, – серьезно констатировал он. – Веточки и совершенно незнакомый человек с отсеченной головой. Вот и всё, что нам дала эта лужайка.

Наступила почти жуткая тишина, которую вдруг нарушил взвинченный голос Галлоуэя:

– Кто это? Кто там, у стены сада?

Небольшая фигурка с комично крупной головой нерешительно приближалась к ним сквозь лунную дымку; на мгновение она показалась чем-то вроде гоблина, но вскоре выяснилось, что это всего лишь безобидный маленький священник, которого они оставили в гостиной.

– Послушайте, – кротко произнес он, – а ведь в этот сад, знаете ли, вовсе нет входа снаружи.

Черные брови Валентена недовольно сошлись – он всегда хмурился при виде сутаны. Но он был слишком справедлив, чтобы отрицать меткость замечания.

– Вы правы, – согласился он. – Прежде чем выяснять, как его убили, нам, вероятно, придется понять, как он вообще здесь оказался. А теперь слушайте меня, господа. Если это можно сделать без ущерба для правосудия, мы все признаем, что некоторые знатные имена лучше бы не впутывать в эту историю. Здесь дамы, джентльмены, здесь иностранный посол. Если нам придется признать случившееся преступлением, тогда его нужно будет расследовать официально. Но до тех пор я вправе действовать на свое усмотрение. Я глава полиции; я настолько публичная фигура, что могу позволить себе остаться частным лицом. Даст бог, я сниму подозрения со всех моих гостей, прежде чем вызову своих людей для поиска кого-то еще. Господа, прошу вас: пусть никто не покидает дом до завтрашнего полудня; комнаты найдутся для всех. Симон, вы, кажется, знаете, где в прихожей сидит мой человек, Иван; он заслуживает полного доверия. Передайте ему, чтобы он оставил другого слугу на страже и тотчас явился ко мне. Лорд Галлоуэй, именно вы лучше всех сможете сообщить дамам о случившемся и предотвратить панику. Они тоже должны остаться. А отец Браун и я побудем у тела.

Стоило Валентену заговорить властным тоном военачальника, как ему повиновались беспрекословно. Доктор Симон прошел в оружейную и вызвал Ивана, личного сыщика при сыщике официальном. Галлоуэй отправился в гостиную и достаточно тактично сообщил ужасную весть, так что к тому моменту, когда общество собралось снова, дамы были напуганы, но сохраняли самообладание. Тем временем добрый священник и убежденный атеист стояли у изголовья и у ног мертвеца, застыв в лунном свете, словно символические статуи двух своих философий смерти.

Иван, верный слуга со шрамом и густыми усами, вылетел из дома, как пушечное ядро, и помчался через лужайку к Валентену, словно преданный пес к хозяину. Его мертвенно-бледное лицо оживилось при виде этой детективной драмы, и он с почти пугающим рвением попросил разрешения осмотреть останки.

– Да, смотрите, если хотите, Иван, – разрешил Валентен, – только недолго. Нам нужно зайти в дом и всё тщательно обсудить.

Иван приподнял голову – и едва не выронил ее.

– Да ведь это… нет, не может быть… – выдохнул он. – Вы знаете этого человека, сударь?

– Нет, – равнодушно ответил Валентен. – Пойдемте внутрь.

Вдвоем они перенесли тело на диван в кабинете, а затем все направились в гостиную.

Сыщик спокойно сел за письменный стол, не обнаружив ни малейшего колебания; но в глазах его застыла железная непоколебимость судьи. Он быстро сделал несколько пометок на листе перед собой и коротко спросил:

– Все ли здесь собрались?

– Нет мистера Брейна, – оглядываясь, заметила герцогиня Мон-Сен-Мишель.

– И нет мистера Нила О’Брайена, насколько я вижу, – хрипло и сурово добавил лорд Галлоуэй. – Я видел этого джентльмена гуляющим по саду, когда труп был еще теплым.

– Иван, – распорядился сыщик, – приведите коменданта О’Брайена и мистера Брейна. Мистер Брейн, насколько мне известно, докуривает сигару в столовой; комендант О’Брайен, полагаю, ходит по зимнему саду. Впрочем, я не уверен.

Верный слуга молнией вылетел из комнаты, и прежде чем кто-то успел вставить слово, Валентен с той же военной стремительностью продолжил:

– Всем присутствующим известно, что в саду найден мертвый человек с головой, полностью отделенной от тела. Доктор Симон, вы осматривали его. Как вы считаете, чтобы так перерезать горло, нужна исключительная физическая сила? Или достаточно было очень острого клинка?

– Я бы сказал, что обычным ножом этого сделать невозможно, – ответил бледный доктор.

– Есть ли у вас предположение, – продолжал Валентен, – каким именно орудием это было совершено?

– Если исходить из того, что физически возможно в наши дни, – ответил доктор, болезненно нахмурившись, – то, признаться, нет. Даже неаккуратно перерубить шею – задача не из легких, а здесь срез на редкость ровный. Подобное под силу разве что тяжелой секире, старинному топору палача или двуручному мечу.

– Но боже правый! – едва ли не в истерике вскричала герцогиня. – Откуда здесь взяться двуручным мечам или секирам?

Валентен всё еще что-то помечал на листке перед собой.

– Скажите мне, – произнес он, не отрываясь от бумаги, – можно ли было совершить такое длинным французским кавалерийским палашом?

В дверь негромко постучали, и этот звук по какой-то необъяснимой причине заставил сердца всех присутствующих замереть, точно стук в «Макбете». В наступившем ледяном безмолвии доктор Симон выдавил:

– Палашом? Да… полагаю, это возможно.

– Благодарю вас, – отозвался Валентен. – Войдите, Иван.

Верный Иван отворил дверь и ввел коменданта Нила О’Брайена, которого наконец обнаружил в саду. Ирландский офицер замер на пороге, взъерошенный и вызывающе дерзкий.

– Что вам от меня нужно? – выкрикнул он.

– Прошу вас, садитесь, – произнес Валентен ровным, почти светским тоном. – Но почему вы без оружия? Где ваша сабля?

– Я оставил ее на столе в библиотеке, – ответил О’Брайен, и от волнения его акцент стал заметно гуще. – Она только мешала, вечно путалась под ногами…

– Иван, – распорядился Валентен, – будьте добры, принесите саблю коменданта из библиотеки.

И когда слуга вышел, он добавил:

– Лорд Галлоуэй утверждает, что видел, как вы покидали сад незадолго до того, как он наткнулся на тело. Что вы там делали?

Комендант с беспечной резкостью опустился в кресло.

– О, – воскликнул он на чистейшем ирландском наречии, – любовался луной. Беседовал с Природой, дорогой мой.

Воцарилась тяжелая тишина. А в конце ее снова раздался тот же негромкий, пугающий стук. Иван вернулся, держа в руках пустые стальные ножны.

– Вот всё, что мне удалось найти, – доложил он.

– Положите на стол, – не поднимая глаз, бросил Валентен.

В комнате установилась гнетущая тишина – подобная той, что окружает скамью подсудимых перед вынесением смертного приговора. Всхлипы герцогини давно стихли. Ненависть лорда Галлоуэя была удовлетворена и даже несколько поутихла. И тут раздался совершенно неожиданный голос.

– Мне кажется, я могу объяснить, – заговорила леди Маргарет тем чистым, прерывающимся голосом, каким отважная женщина решается говорить при всех. – Я могу сказать, что мистер О’Брайен делал в саду, раз сам он вынужден молчать. Он просил меня стать его женой. Я отказала; я ответила, что при моем положении в семье могу предложить ему лишь свое уважение. Это его раздосадовало; очевидно, мое уважение он ценит не слишком высоко. Интересно, – добавила она с печальной улыбкой, – нужно ли оно ему теперь? Потому что сейчас я готова его подтвердить. Я клянусь чем угодно: он не совершал ничего подобного.

Лорд Галлоуэй придвинулся к дочери и попытался припугнуть ее тем, что считал шепотом, хотя звук напоминал раскаты грома:

– Замолчи, Мэгги. Зачем ты выгораживаешь этого человека? Где его сабля? Где эта чертова кавалерийская…

Он осекся, натолкнувшись на взгляд дочери, который мгновенно приковал к себе внимание всех присутствующих.

– Вы старый глупец, – произнесла она тихо и без тени почтения. – Чего вы пытаетесь добиться? Я говорю вам: этот человек был невиновен, пока находился со мной. Но даже если бы он не был невиновен, он всё равно был со мной. Если бы он убил кого-то в саду, кто, по-вашему, должен был это видеть или хотя бы знать? Вы так ненавидите Нила, что готовы пожертвовать репутацией собственной дочери?

Леди Галлоуэй вскрикнула. Все остальные сидели, охваченные дрожью от близости тех мрачных трагедий, что порой случаются между влюбленными. Они видели перед собой гордое бледное лицо шотландской аристократки и ее избранника – ирландского авантюриста, точно застывшие портреты в старом доме. Долгое молчание было полно смутных теней прошлого: предательств, убийств и разбитых сердец.

И в этой гнетущей тишине прозвучал простодушный голос:

– А сигара была очень длинной?

Мысль переметнулась так резко, что все обернулись к говорившему.

– Я имею в виду, – пояснил маленький отец Браун из угла комнаты, – ту сигару, которую докуривает мистер Брейн. Судя по времени, она должна быть длиной едва ли не с трость.

Несмотря на неуместность замечания, на лице Валентена мелькнуло не только раздражение, но и проблеск интереса. Он поднял голову.

– Совершенно верно, – отрезал он. – Иван, ступайте еще раз к мистеру Брейну и немедленно приведите его сюда.

Едва слуга скрылся, Валентен обратился к девушке уже с совсем иной серьезностью:

– Леди Маргарет, мы все, несомненно, восхищены тем, что вы сумели переступить через обычную женскую сдержанность и прояснить поведение коменданта. Однако остается неясность. Насколько я понял, лорд Галлоуэй встретил вас, когда вы шли из кабинета в гостиную; и лишь спустя несколько минут после этого он обнаружил в саду коменданта, который всё еще был там.

– Вам не стоит забывать, – парировала Маргарет с легкой иронией, – что я только что ему отказала, так что мы вряд ли стали бы возвращаться под руку. Как бы то ни было, он джентльмен; он задержался – и вот его уже обвиняют в убийстве.

– Но за эти несколько минут, – серьезно заметил Валентен, – он вполне мог…

Стук повторился, и в дверях показалось лицо Ивана.

– Прошу прощения, сударь, но мистер Брейн покинул дом.

– Покинул? – воскликнул Валентен, впервые за вечер вскочив на ноги.

– Ушел. Исчез. Словно сквозь землю провалился, – ответил Иван с характерной французской интонацией. – И шляпа, и пальто его тоже пропали. И это еще не всё: я выбежал наружу в поисках следов и нашел кое-что посерьезнее.

– О чем вы? – спросил Валентен.

– Сейчас покажу, – ответил слуга и вошел в комнату, держа в руках обнаженный кавалерийский палаш, по острию и лезвию которого тянулись багровые полосы крови.

Все присутствующие уставились на него, точно на удар молнии; но опытный Иван продолжал почти невозмутимо:

– Я нашел это в кустах, ярдах в пятидесяти по дороге на Париж. Иными словами, именно там, где ваш почтенный мистер Брейн отшвырнул оружие, когда пустился в бега.

В комнате снова стало тихо, но это была уже иная тишина. Валентен взял оружие, осмотрел его, на мгновение погрузился в раздумья и затем с уважением обратился к О’Брайену.

– Комендант, – произнес он, – надеемся, вы предоставите это оружие, если оно потребуется для следствия. А пока, – добавил он, с лязгом вложив клинок в ножны, – позвольте вернуть вам вашу саблю.

В этом жесте было столько воинского благородства, что присутствующие едва не разразились аплодисментами.

Для Нила О’Брайена этот момент и впрямь стал переломным. Когда он бродил по загадочному саду в первых лучах зари, его привычная трагическая надломленность исчезла; теперь это был человек, у которого было немало причин для счастья. Лорд Галлоуэй проявил благородство и принес извинения. Леди Маргарет оказалась больше чем просто леди – она оказалась настоящей женщиной; и, возможно, во время их прогулки среди старых цветников перед завтраком она дала ему нечто большее, чем просто прощение. Атмосфера в доме стала легче и человечнее, ибо, хотя тайна смерти не была разгадана, груз подозрений спал с каждого из гостей и словно улетел в Париж вместе со странным миллионером, которого они почти не знали. Злой дух покинул дом – вернее, сам себя изгнал.

И всё же загадка оставалась неразгаданной; когда О’Брайен, расслабившись, присел на садовую скамью рядом с доктором Симоном, этот человек острого научного ума тотчас вернулся к обсуждению. От О’Брайена, впрочем, он едва ли мог добиться внятного ответа: мысли ирландца были заняты куда более приятными вещами.

– Не могу сказать, чтобы это меня сильно занимало, – откровенно признался он, – тем более что теперь всё кажется вполне ясным. Очевидно, Брейн по какой-то причине ненавидел этого незнакомца, заманил его в сад и убил моим палашом. Затем бежал в город, по пути выбросив оружие. К слову, Иван говорит, что в кармане убитого нашли американский доллар. Значит, он был соотечественником Брейна, и это, кажется, окончательно всё подтверждает. Не вижу в этом деле никаких сложностей.

– Сложностей здесь пять, и каждая из них огромна, – спокойно возразил доктор. – Они стоят одна за другой, как высокие стены внутри крепости. Не поймите меня превратно: я не сомневаюсь в виновности Брейна; полагаю, его бегство служит тому доказательством. Но вот как именно он это совершил – совсем другой вопрос. Первая трудность: зачем убивать человека такой громоздкой и тяжелой саблей, когда почти того же результата можно добиться перочинным ножом, который потом легко спрятать в карман? Вторая трудность: почему не было ни шума, ни крика? Часто ли человек, видя, что к нему приближается кто-то, размахивая клинком, не произносит ни слова? Третья трудность: слуга всю ночь охранял парадную дверь, а в сад Валентена и крыса не проскочит. Как этот покойник вообще здесь оказался? Четвертая трудность: если условия входа и выхода одинаковы, то как сам Брейн сумел выбраться из сада?

– А пятая? – спросил Нил, наблюдая за английским священником, который медленно шел по дорожке.

– Пятая, пожалуй, может показаться мелочью, – ответил доктор, – но мне она кажется весьма странной. Когда я впервые осматривал рану на шее, я решил, что убийца нанес не один удар. Но позже я обнаружил множество лишних зарубок на самом срезе; иными словами, эти удары наносились уже после того, как голова была отделена от туловища. Неужели Брейн так неистово ненавидел своего врага, что стоял в лунном свете и кромсал саблей уже обезглавленное тело?

– Ужасно, – произнес О’Брайен, содрогнувшись.

Маленький священник, отец Браун, подошел к ним во время разговора и со своей обычной застенчивостью дождался, пока они закончат. Затем он неловко произнес:

– Прошу прощения, что прерываю вас. Меня послали сообщить вам новости.

– Новости? – переспросил Симон и тревожно уставился на него сквозь очки.

– Да, простите, – мягко сказал отец Браун. – Видите ли, произошло еще одно убийство.

Оба мужчины на скамье вскочили так резко, что она покачнулась.

– И что еще более странно, – продолжал священник, бесстрастно разглядывая рододендроны, – это убийство совершено в той же отвратительной манере: еще одно обезглавливание. Вторую голову нашли прямо в реке, еще кровоточащую, в нескольких ярдах от той дороги на Париж, по которой якобы скрылся Брейн. Именно поэтому предполагают, что он…

– Боже правый! – вскричал О’Брайен. – Неужели Брейн – маньяк, одержимый одной идеей?

– У американцев случаются свои кровные войны, – невозмутимо заметил священник. А затем добавил: – Вас просят пройти в библиотеку и взглянуть.

Комендант О’Брайен последовал за остальными, испытывая уже почти физическую тошноту. Как солдат, он ненавидел эту скрытную резню; где же предел этим чудовищным расправам? Сначала одна голова, теперь другая; и в данном случае, мрачно подумал он, никак нельзя было сказать, что две головы лучше одной. Проходя через кабинет, он едва не пошатнулся от жуткого совпадения. На столе Валентена лежало цветное изображение еще одной окровавленной головы – и это была голова самого Валентена. Лишь приглядевшись, он понял, что это всего лишь радикальная газета под названием «Гильотина», которая еженедельно изображала одного из своих политических противников с вытаращенными глазами и искаженным лицом сразу после казни; Валентен был известным противником церкви. Но О’Брайен был ирландцем и даже в своих заблуждениях сохранял некую нравственную чистоту; его буквально мутило от той беспощадной жесткости ума, которая свойственна одной лишь Франции. Париж ощущался им как сплошное болезненное напряжение – от горгулий на готических соборах до грубых карикатур в прессе. Он вспомнил исполинские, зловещие шутки времен Революции. Перед ним вставал весь город как единый порыв деструктивной энергии: от кровавого рисунка на столе префекта до той усмешки каменного дьявола на соборе Нотр-Дам, возвышающегося над лесом чудовищ.

Библиотека была длинной, низкой и сумрачной; свет проникал в нее лишь из-под опущенных штор, сохраняя красноватый оттенок раннего утра. Валентен и его слуга Иван ждали их у края длинного, слегка наклонного стола, на котором в полумраке лежали останки, казавшиеся огромными. Крупная фигура в черном и желтое лицо человека, найденного в саду, оставались почти в том же виде. Вторая голова, которую выловили утром из прибрежных зарослей, лежала рядом, вся мокрая, с нее еще капала вода; люди Валентена всё еще искали остальное тело, которое, как предполагалось, уносит течение. Отец Браун, который, по-видимому, совершенно не разделял брезгливости О’Брайена, подошел ко второй голове и принялся осматривать ее со своей привычной моргающей сосредоточенностью. Это была почти сплошная мокрая копна белых волос, серебрившихся в низком красноватом свете; лицо, багровое, грубое, почти уголовного вида, было сильно избито о камни или коряги, пока его несло по реке.

– Доброе утро, комендант О’Брайен, – спокойно произнес Валентен. – Вы, вероятно, уже слышали о последнем опыте мистера Брейна в области кровавой бойни?

Отец Браун всё еще склонялся над седой головой и, не поднимая глаз, спросил:

– Полагаю, совершенно несомненно, что и эту голову отрубил именно Брейн?

– Это подсказывает здравый смысл, – ответил Валентен, заложив руки в карманы. – Убита тем же способом, что и первая. Найдена в нескольких ярдах от того места. И отсечена тем же оружием, которое, как мы знаем, он забрал с собой.