Неведение отца Брауна

Гилберт Кит Честертон

Неведение отца Брауна

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

* * *

Синий крест

Между серебристой лентой утра и сверкающей зеленью моря пароход пришвартовался в Гарвиче и выплеснул на берег рой людей, подобных мухам. Среди них человек, за которым нам предстоит следовать, ничем особенно не выделялся – да он и не стремился к этому. В его облике не было ничего примечательного, за исключением легкого контраста между праздничной яркостью одежды и сугубо служебной серьезностью лица. На нем был светло-серый пиджак, белый жилет и серебристая соломенная шляпа с серо-голубой лентой. Его худое лицо на таком фоне казалось особенно смуглым; оно заканчивалось короткой черной бородкой, в которой было нечто испанское, напоминающее о елизаветинских воротниках. Он курил сигарету с тем сосредоточенным видом, какой порой встречается у праздных людей. Ничто в нем не выдавало, что под серым пиджаком скрыт заряженный револьвер, под белым жилетом – полицейское удостоверение, а под соломенной шляпой – один из мощнейших умов Европы. Ведь это был сам Валентен, глава парижской полиции и самый знаменитый сыщик в мире. Он направлялся из Брюсселя в Лондон, чтобы совершить самый громкий арест столетия.

Фламбо был в Англии. Полиция трех стран, наконец, выследила великого преступника – из Гента в Брюссель, из Брюсселя в Хук-ван-Холланд. Предполагали, что он попытается воспользоваться неразберихой и суетой Евхаристического конгресса, который в то время проходил в Лондоне. Вероятнее всего, он решил путешествовать под видом какого-нибудь мелкого клерка или секретаря, связанного с конгрессом; однако Валентен не мог быть в этом уверен, да и никто не мог быть уверен до конца, когда дело касалось Фламбо.

Прошло уже много лет с тех пор, как этот колосс преступного мира внезапно перестал держать в тревоге весь свет; и когда он исчез, на земле воцарилась великая тишина, подобная той, что наступила после гибели Роланда. Но в свои лучшие – или, вернее сказать, худшие – времена Фламбо был фигурой столь же величественной и международной, как сам кайзер. Почти каждое утро газеты сообщали, что он избежал наказания за одно необычайное преступление, совершив другое, еще более дерзкое. Он был гасконцем исполинского роста и обладал поразительной физической отвагой. О его вспышках атлетического юмора ходили самые невероятные рассказы: о том, как он перевернул следователя вверх ногами и поставил его на голову, «чтобы проветрить тому мысли»; или о том, как он бежал по улице Риволи, зажав под мышками по полицейскому. Справедливости ради стоит заметить, что свою фантастическую силу он обычно применял именно в таких бескровных, хотя и унизительных сценах; его подлинные преступления были главным образом изощренными и масштабными кражами. Но каждое такое похищение становилось почти новым грехом и само по себе могло послужить сюжетом для целого рассказа.

Это он основал в Лондоне знаменитую «Тирольскую молочную компанию», не имея ни ферм, ни коров, ни телег, ни даже молока, зато располагая примерно тысячью подписчиков. Он обслуживал их простейшим приемом: переставлял маленькие бидоны с молоком, стоявшие у чужих порогов, к дверям своих клиентов. Это он вел необъяснимую и тесную переписку с одной юной леди в то время, когда всю ее почту перехватывали, – прибегнув к поразительной уловке: он фотографировал свои послания в бесконечно уменьшенном виде на стеклышках для микроскопа. Впрочем, многие его выходки отличались широтой размаха и прямотой. Говорят, однажды за одну-единственную ночь он перекрасил номера на домах целой улицы ради того только, чтобы заманить преследуемого в ловушку. Абсолютно достоверно и то, что именно он изобрел переносной почтовый ящик, который выставлял на углах в тихих пригородах, рассчитывая, что какой-нибудь прохожий опустит туда денежный перевод. Наконец, было известно, что он – непревзойденный акробат: несмотря на свою огромную фигуру, он прыгал, как кузнечик, и исчезал в кронах деревьев, словно обезьяна. Поэтому великий Валентен, отправляясь на поиски Фламбо, прекрасно понимал, что его приключения не закончатся даже тогда, когда он наконец обнаружит преступника.

Но как его найти? В этом отношении мысли великого Валентена еще не пришли к окончательному порядку. Существовало лишь одно обстоятельство, которое Фламбо при всей своей ловкости в переодеваниях скрыть не мог: его необычайный рост. Если бы острый глаз Валентена заметил высокую торговку яблоками, рослого гренадера или хотя бы сравнительно высокую герцогиню, он, пожалуй, арестовал бы их немедленно. Но во всем поезде не было никого, кто мог бы оказаться замаскированным Фламбо, – точно так же, как кошка не может замаскироваться под жирафа. Людей на пароходе он уже успел проверить, а те, кто подсел в Гарвиче или по пути, несомненно, сводились к шестерым пассажирам. Это были невысокий железнодорожный служащий, ехавший до конечной станции; три довольно приземистых огородника, севших через две остановки; очень маленького роста вдова из какого-то городка в Эссексе и крошечный католический священник из местной деревни в том же графстве. Когда очередь дошла до последнего, Валентен лишь махнул рукой и едва не рассмеялся.

Маленький священник казался воплощением этих восточных равнин; его лицо было круглым и бесцветным, словно норфолкский пудинг, а глаза – пустыми, как Северное море. При нем было несколько свертков в оберточной бумаге, с которыми он совершенно не умел управляться. Евхаристический конгресс, без сомнения, вытянул из привычного застоя немало таких созданий – беспомощных и слепых, будто кроты, выброшенные на поверхность земли. Валентен был скептиком в суровом французском духе и, разумеется, не питал любви к священникам. Однако он был способен испытывать жалость, а этот человек вызвал бы сострадание у кого угодно. У него был огромный потрёпанный зонт, который поминутно падал на пол. Он, казалось, не понимал, где у обратного билета верх, а где низ. С какой-то сомнамбулической простотой он объяснял всем в вагоне, что должен быть крайне осторожен, так как в одном из свертков у него лежит вещь из настоящего серебра «с синими камнями». Это странное сочетание эссекской неповоротливости со святой наивностью забавляло француза до тех пор, пока священник каким-то чудом не добрался до Тоттенхэма со всеми своими пакетами, а затем не вернулся за зонтом. Когда он сделал и это, Валентен даже добродушно предупредил его, что не стоит рисковать ценностями, рассказывая о них каждому встречному. Но с кем бы он ни заговаривал, Валентен не переставал искать кого-то другого; он неуклонно высматривал любого человека – богатого или бедного, мужчину или женщину – ростом хотя бы под шесть футов, ведь Фламбо был еще на четыре дюйма выше.

Тем не менее, сойдя на Ливерпуль-стрит, он был искренне уверен, что преступник от него пока не ускользнул. Затем он отправился в Скотленд-Ярд, чтобы подтвердить свои полномочия и договориться о поддержке на случай необходимости. После этого он закурил очередную сигарету и отправился бродить по улицам Лондона. Когда он проходил по площадям за Викторией, он вдруг остановился и замер. Это была тихая, причудливая площадь, столь типичная для этого города, исполненная какой-то нечаянной тишины. Высокие плоские дома вокруг казались одновременно и респектабельными, и необитаемыми; поросший кустарником квадрат в центре площади был так же пустынен, как необитаемый остров в Тихом океане. Одна сторона площади была заметно выше остальных, напоминая подмостки; линию этой стороны нарушала одна из тех очаровательных лондонских случайностей – ресторанчик, который словно забрел сюда прямиком из Сохо. Это было невероятно привлекательное зрелище: карликовые растения в горшках и длинные полосатые навесы лимонно-желтого и белого цветов. Ресторан стоял значительно выше уровня улицы, и в типичной для Лондона лоскутной манере к его дверям вела лестница, напоминающая пожарную лестницу, ведущую к окну второго этажа. Валентен стоял и курил перед этими желто-белыми маркизами, долго и внимательно их разглядывая.

Самое невероятное в чудесах – это то, что они действительно случаются. Облака на небе могут сложиться в пристальный облик человеческого глаза. Дерево посреди пейзажа в сомнительном путешествии может принять точную и замысловатую форму вопросительного знака. Я сам видел обе эти вещи за последние несколько дней. Нельсон действительно умирает в миг триумфа; а человек по фамилии Уильямс может совершенно случайно убить человека по фамилии Уильямсон – это звучит почти как детоубийство. Словом, в жизни есть нечто эльфийски-непредсказуемое, что люди, полагающиеся на прозу жизни, способны вечно упускать из виду. Как удачно выражено в парадоксе По, мудрость должна брать в расчет непредвиденное.

Аристид Валентен был французом до мозга костей; а французский ум – это прежде всего и исключительно ум рациональный. Он не был «мыслящей машиной» – это бессмысленное выражение современного фатализма и материализма. Машина лишь потому и машина, что она не способна мыслить. Но он был человеком мыслящим и притом человеком трезвым. Все его удивительные успехи, порой казавшиеся почти фокусами, достигались упорной логикой, ясной и прямой французской мыслью. Французы поражают мир не тем, что начинают с парадокса; они поражают его тем, что доводят до логического завершения очевидную истину. Они способны завести ее так далеко, как это случилось во времена Французской революции. Но именно потому, что Валентен понимал силу разума, он осознавал и его пределы. Только человек, ничего не смыслящий в моторах, может рассуждать о поездке без топлива; только тот, кто ничего не знает о разуме, может говорить об умозаключениях без твердых и бесспорных основ. А здесь у него не было никакой опоры. Фламбо упустили в Гарвиче; и если он действительно был в Лондоне, то мог скрываться под любым обличьем – от высокого бродяги на Уимблдон-Коммон до статного распорядителя банкетов в отеле «Метрополь». В состоянии полной неизвестности у Валентена был свой особый взгляд и свой собственный метод.

В подобных случаях он полагался на непредвиденное. Когда он не мог идти путем разумного, он хладнокровно и методично выбирал путь неразумный. Вместо того чтобы отправляться в ожидаемые места – в банки, полицейские участки, на явки, – он систематически шел не туда; стучался в каждый пустой дом, сворачивал в каждый тупик, заходил в каждый заваленный мусором переулок, обходил каждую извилистую улочку, которая только зря уводила его с дороги. Он обосновывал этот безумный способ вполне логично. По его словам, будь у человека хоть одна зацепка, это был бы худший путь; но если зацепки нет вовсе, это лучший путь, потому что остается хотя бы шанс, что любая странность, бросившаяся в глаза преследователю, привлекла внимание и преследуемого. Где-то человек должен начать, и лучше всего – именно там, где другой предпочел бы остановиться. Что-то в этой лестнице, ведущей в заведение, что-то в тишине и причудливости ресторанчика пробудило в сыщике неожиданную романтическую нотку и заставило его нанести удар наугад. Он поднялся по ступеням и, сев за столик у окна, заказал чашку черного кофе.

Было уже позднее утро, а он еще не завтракал; легкий беспорядок на соседних столиках, оставшийся после чужих трапез, напомнил ему о голоде. Добавив к заказу яйцо пашот, он задумчиво начал сыпать в кофе белый сахар, ни на миг не переставая думать о Фламбо. Он вспоминал, как однажды Фламбо ускользнул с помощью маленьких маникюрных ножниц, а в другой раз – благодаря пожару в доме; как однажды спасся тем, что оплатил письмо с неоплаченной пошлиной, а в другой – тем, что заставил людей смотреть в телескоп на комету, которая якобы могла уничтожить мир. Валентен считал свой детективный ум не хуже ума преступника, и это было правдой. Но в то же время он отлично понимал свое невыгодное положение.

– Преступник – это творец; сыщик – лишь критик, – произнес он с кислой улыбкой, медленно поднес чашку кофе к губам и тут же поставил её обратно.

Он насыпал в кофе соль.

Он посмотрел на сосуд, из которого высыпался серебристый порошок; это, несомненно, была сахарница – столь же однозначно предназначенная для сахара, как бутылка шампанского предназначена для шампанского. Ему стало любопытно, зачем там держат соль. Он огляделся, нет ли поблизости более привычных емкостей. Да, они были: две солонки, обе полные до краев. Быть может, в солонках находилась какая-нибудь особая приправа. Он попробовал содержимое – это был сахар. Тогда он с вновь ожившим интересом обвел взглядом ресторан, желая увидеть, не осталось ли в нем иных следов того своеобразного вкуса, который заставляет держать сахар в солонках, а соль – в сахарнице. Но, если не считать странного пятна какой-то темной жидкости на одной из оклеенных белой бумагой стен, всё заведение выглядело опрятным, уютным и самым обыкновенным. Он позвонил, вызывая официанта.

Когда тот поспешил к нему – с растрепанными волосами и слегка затуманенным взглядом, что было вполне простительно в такой ранний час, – сыщик, не лишенный чувства к простейшим формам юмора, предложил ему попробовать сахар и удостовериться, соответствует ли он высокой репутации заведения. В результате официант вдруг зевнул и окончательно проснулся.

– Вы разыгрываете эту изысканную шутку над своими посетителями каждое утро? – осведомился Валентен. – Вам еще не надоело менять местами соль и сахар?

Когда смысл этой иронии дошел до него, официант сбивчиво заверил гостя, что у заведения, разумеется, не было подобных намерений; это, должно быть, какая-то чрезвычайно странная ошибка. Он поднял сахарницу и осмотрел её; поднял солонку и осмотрел её тоже, и лицо его становилось всё более недоуменным. Наконец он внезапно извинился, торопливо ушел и через несколько секунд вернулся вместе с хозяином. Хозяин также исследовал сахарницу, затем солонку; и он тоже пришел в полное замешательство.

Вдруг официант, запинаясь, разразился потоком слов.

– Я думаю, – с жаром пролепетал он, – я думаю, это те два священника.

– Какие два священника?

– Те два священника, – сказал официант, – что плеснули супом в стену.

– Плеснули супом в стену? – переспросил Валентен, решив, что перед ним, вероятно, какая-то странная итальянская метафора.

– Да, да, – возбужденно подтвердил служитель и указал на темное пятно на белых обоях. – Вон туда, на стену.

Валентен вопросительно посмотрел на хозяина, и тот поспешил прийти на помощь с более обстоятельным рассказом.

– Да, сэр, это чистая правда, хотя я не думаю, что это как-то связано с солью и сахаром. Два священника пришли сюда очень рано, едва мы открылись, и ели здесь суп. Оба были тихие, приличные люди; один расплатился по счету и ушел; другой, который, судя по всему, был куда более неуклюжим, еще несколько минут собирал свои вещи. Но в конце концов ушел и он. Только в ту самую секунду, когда он собирался выйти на улицу, он нарочно поднял свою чашку, в которой еще оставалось полпорции супа, и выплеснул его прямо на стену. Я сам был в задней комнате, и официант тоже; так что я успел только выбежать и увидеть, что стена забрызгана, а в зале никого. Особого вреда он не причинил, но дерзость была поразительная; я попытался догнать их на улице. Да только они уже успели уйти далеко; я лишь заметил, что они свернули за ближайший угол, на Кэрстэрс-стрит.

Сыщик уже был на ногах: шляпа надвинута, трость в руке. Он давно решил, что в беспросветном мраке собственного неведения ему остается только идти за первым странным указанием, которое встретится на пути; и это указание было достаточно странным. Расплатившись по счету и с грохотом захлопнув за собой стеклянную дверь, он вскоре уже быстро шагал по соседней улице.

Хорошо еще, что даже в такие лихорадочные мгновения его взгляд оставался быстрым и холодным. Нечто в витрине лавки мелькнуло перед ним, как короткая вспышка; он вернулся и присмотрелся. Это была популярная овощная и фруктовая лавка: товар лежал на виду, под открытым небом, и был снабжен четкими ценниками с названиями и ценами. В двух самых заметных лотках были навалены две горки – апельсинов и орехов. На орехах лежал кусок картона, на котором крупным синим мелом было написано: «Лучшие мандарины – по две штуки за пенни». На апельсинах красовалась столь же четкая и точная надпись: «Отборные бразильские орехи, 4 пенса за фунт». Месье Валентен посмотрел на эти две таблички и смутно ощутил, что уже встречал недавно именно этот изысканный вид юмора. Он обратил внимание краснолицего торговца, мрачно поглядывавшего вдоль улицы, на неточность его объявлений. Тот не сказал ни слова, а лишь резко переложил каждую карточку на подобающее место. Сыщик, элегантно опершись на трость, продолжал рассматривать лавку. Наконец он произнес:

– Простите мне, любезный друг, кажущуюся неуместность, но я хотел бы задать вам один вопрос из области экспериментальной психологии и ассоциации идей.

Краснолицый лавочник посмотрел на него с явной угрозой; но Валентен весело продолжал, покачивая тростью:

– Отчего, – сказал он, – отчего две неверно положенные таблички в овощной лавке напоминают шляпу священника, приехавшего в Лондон на каникулы? Или, если я выражаюсь недостаточно ясно, какова та мистическая связь, которая соединяет мысль об орехах, названных апельсинами, с мыслью о двух священниках, из которых один высокий, а другой низенький?

Глаза торговца вылезли из орбит, как у улитки; на мгновение он и впрямь казался готовым броситься на незнакомца. Наконец он сердито, запинаясь, выговорил:

– Не знаю, какое вам до этого дело, но если вы их приятель, так можете передать им от меня, что я поотшибаю им головы, хоть они и попы, если они еще раз мои яблоки рассыплют.

– Вот как? – с живейшим сочувствием осведомился сыщик. – Они рассыпали ваши яблоки?

– Один из них, – прорычал разъярённый лавочник. – Раскатил их по всей мостовой. Я бы его поймал, не будь мне нужды их собирать.

– Куда направились эти священники? – спросил Валентен.

– По второй улице налево, а затем через площадь, – поспешно ответил торговец.

– Благодарю вас, – отозвался Валентен и исчез с легкостью эльфа.

На другой стороне второй площади он нашёл констебля и обратился к нему:

– Это срочное дело. Вы не видели здесь двух священников в широкополых шляпах?

Полицейский понимающе усмехнулся.

– Видел, сэр. По-моему, один из них был нетрезв. Он остановился прямо посреди дороги и так сбил с толку того…

– Куда они пошли? – резко перебил его Валентен.

– Сели вон в тот жёлтый омнибус, – ответил полицейский, – в те, что идут до Хэмпстеда.

Валентен предъявил служебное удостоверение и быстро распорядился:

– Позовите ещё двоих ваших людей и отправляйтесь со мной в погоню.

После этого он с такой заразительной стремительностью бросился через дорогу, что даже грузный полицейский едва не обрел небывалую прыть. Спустя полторы минуты французский сыщик стоял на противоположном тротуаре в сопровождении инспектора и оперативника в штатском.

– Ну что ж, сэр, – начал инспектор с важной улыбкой, – и что же, собственно…

Валентен внезапно указал тростью вперёд.

– Объясню вам всё на крыше омнибуса, – бросил он и, лавируя в гуще городского движения, помчался через мостовую.

Когда все трое, запыхавшись, опустились на сиденья верхнего яруса жёлтой машины, инспектор заметил:

– Мы бы доехали в четыре раза быстрее на такси.

– Совершенно верно, – невозмутимо парировал его начальник, – если бы мы только знали, куда именно направляемся.

– Так куда же мы едем? – спросил тот, уставившись на него.

Валентен хмуро курил несколько секунд, затем, вынув сигарету изо рта, произнес:

– Когда знаешь, что именно человек делает, его нужно обогнать. Но если хочешь догадаться, что он замышляет, нужно держаться позади. Блуждай, когда он блуждает; останавливайся, когда он останавливается; двигайся так же медленно, как он. Тогда ты, быть может, увидишь то же, что увидел он, и поступишь так же, как поступил он. Нам остается лишь высматривать что-нибудь странное.

– Какого рода странность? – уточнил инспектор.

– Любого рода, – ответил Валентен и снова погрузился в упрямое молчание.

Жёлтый омнибус полз по северным дорогам, и казалось, этому пути не будет конца. Великий сыщик больше ничего не объяснял, и в его помощниках, вероятно, крепло молчаливое сомнение в разумности всей затеи. К тому же в них росло немое желание пообедать – время ленча давно миновало, а бесконечные дороги северных пригородов Лондона, казалось, вытягивались всё дальше, словно адская подзорная труба. Это было одно из тех путешествий, когда человек ежеминутно чувствует: ну вот, теперь-то он точно достиг края света, – а затем обнаруживает, что добрался лишь до окраины Тафнелл-парка. Лондон угасал в унылых кабаках и жалких зарослях, а затем непостижимым образом возрождался в сиянии главных улиц и шумных гостиниц. Казалось, будто проезжаешь через тринадцать разных вульгарных городов, едва соприкасающихся друг с другом. Но хотя зимние сумерки уже грозили окутать дорогу впереди, парижский сыщик сидел молча и настороженно, вглядываясь в фасады домов, скользивших по обеим сторонам. Когда они уже оставили позади Кэмден-таун, полицейские начали засыпать; по крайней мере, оба вздрогнули, когда Валентен вдруг вскочил, хлопнул каждого по плечу и крикнул кучеру, чтобы тот остановился.

Они, не вполне понимая причину, скатились по ступенькам на мостовую. Когда же они обернулись в поисках объяснений, то увидели, что Валентен торжествующе указывает на окно по левую сторону улицы. Это было большое окно, часть длинного фасада пышного, похожего на дворец трактира; та его секция, что предназначалась для респектабельной публики и была помечена надписью «Ресторан». Окно, как и прочие в этой гостинице, было из матового узорчатого стекла, но в самой его середине зиял большой чёрный пролом, похожий на звезду, застывшую во льду.

– Наконец-то наша примета! – воскликнул Валентен, размахивая тростью. – То самое место с разбитым окном.

– Какое окно? Какая примета? – спросил его старший помощник. – С чего вы взяли, что это имеет к ним хоть какое-то отношение?

Валентен едва не переломил свою бамбуковую трость от ярости.

– Доказательство! – вскричал он. – Боже мой, человек ищет доказательств! Да ведь, конечно, шансы двадцать к одному, что это не имеет к ним никакого отношения. Но что же нам ещё остается? Неужели вы не понимаете: либо мы цепляемся за один призрачный шанс, либо отправляемся домой спать?

Он с грохотом ворвался в ресторан, спутники последовали за ним. Вскоре они уже сидели за поздним ленчем у маленького столика, разглядывая изнутри звездообразную дыру в стекле. Впрочем, даже теперь она мало что им объясняла.

– Окно у вас, я вижу, разбили, – заметил Валентен официанту, расплачиваясь по счету.

– Да, сэр, – ответил тот, суетливо пересчитывая сдачу, к которой Валентен молча прибавил щедрые чаевые. Официант выпрямился с явным оживлением. – Ах да, сэр. Очень странная история.

– Вот как? Расскажите-ка, – попросил сыщик с деланным безразличием.

– Ну, зашли двое господ в черном, – начал официант, – из тех иностранных священников, что сейчас повсюду мелькают. Поели они скромно и тихо, один из них расплатился и вышел. Другой тоже собрался было уходить за приятелем, как вдруг я снова взглянул на сдачу и увидел, что он оставил мне почти втрое больше положенного. «Эй, – кричу я тому, что уже в дверях стоял, – вы слишком много заплатили». «Неужели?» – отвечает он совершенно спокойно. «Да», – говорю я и поднимаю счет, чтобы показать ему. И тут я просто лишился дара речи.

– То есть? – уточнил Валентен.

– А то, что я готов был бы поклясться на семи Библиях, что написал в счете четыре шиллинга. А смотрю – там совершенно отчетливо стоит четырнадцать.

– Ну? – воскликнул Валентен, подавшись вперед с горящими глазами. – Что дальше?

– А тот священник у двери говорит себе преспокойно: «Прошу прощения, что перепутал ваши счета, но это пойдет на покрытие окна». «На какого еще окна?» – спрашиваю я. «На то, которое я сейчас разобью», – отвечает он и, взмахнув зонтом, разносит это несчастное стекло вдребезги.

Все трое разом воскликнули, а инспектор пробормотал себе под нос:

– Мы что, преследуем сбежавших сумасшедших?

Официант продолжал, явно наслаждаясь нелепостью рассказа:

– Я так оторопел, что и шевельнуться не успел. Этот человек вышел и присоединился к своему другу за углом. После чего оба так быстро припустили вверх по Буллок-стрит, что я не смог их нагнать, хоть и обежал ради этого все окрестные заведения.

– Буллок-стрит, – повторил сыщик и ринулся в этот проулок так же стремительно, как и та странная пара, за которой он гнался.

Дальше их путь лежал по однообразным кирпичным улицам, напоминающим туннели; по местам, где почти не было огней и окон, словно выстроенным из одних только глухих задних стен. Сумерки сгущались, и даже лондонским полицейским было бы непросто определить направление. Однако инспектор был почти уверен, что в итоге они выйдут к окраине Хэмпстед-Хита.