Тайна сожженных дневников Байрона

Джордж провёл пальцем по стеклу. Отражение дрогнуло, раздвоилось на миг.

— Если я сниму её, они снова будут смеяться.

— Возможно.

— Значит, не сниму.

— Ты не должен снимать её для них. Но однажды забудешь, что она есть, — и попробуешь любить через неё. Вот тогда она станет тяжелее доспеха.

Он отвернулся. Слово «любить» в этой комнате казалось непристойным, почти смешным. Здесь знали дружбу, союз, верность команде, тайный сговор против старших. Но любовь была тем, что мать превращала в клятву и угрозу, а он предпочитал не называть.

Перед сном он достал тетрадь, которую прятал между матрасом и рейкой кровати. Написал медленно, потому что после вечерней драки распухли пальцы.

«Я понял в Харроу, что власть — не в том, чтобы быть сильным. Власть — в том, чтобы быть непредсказуемым. Если они не знают, засмеёшься ли ты или ударишь — они боятся. А страх почти что уважение.»

Глава 7 Проснуться знаменитым

Лондон. Март 1812.

Лондон просыпался грязно и шумно. Утренний туман не уходил с улиц, а только менял цвет: от жёлтого над Темзой до бурого у домов на Сент-Джеймс-стрит. Под окнами Байрона стучали копыта, кричали разносчики, колёса экипажей дробили воду в колеях. Он лежал в постели, не раздвигая тяжёлых занавесей, и слушал, как камердинер спорит с кем-то в передней.

— Я сказал: милорд ещё не принимает, — повторял камердинер.

— А я сказал: записка от леди Каролины не может ждать, — отвечал женский голос с тем особым раздражением, которое имеют служанки, посланные важными женщинами.

На столике у кровати уже лежали три визитные карточки, два письма с гербовыми печатями и свежий номер газеты. На первой странице не было его имени; оно таилось внизу, среди объявлений о балах и распродажах, однако он чувствовал его даже с закрытыми глазами. «Чайльд-Гарольд» вышел всего несколько недель назад, и за это время Лондон успел прочесть, пересказать, исказить и присвоить его поэму. Он ещё не решил, смешно ему или страшно.

— Впустите, — сказал он.

Камердинер появился в дверях с лицом человека, которому приказали держать крышку на кипящем чайнике.

— Милорд, там миссис Уильямс, горничная леди Каролины. И мистер Хобхаус ждёт в гостиной. И курьер от Мюррея.

— Мюррея первым. Он хотя бы приносит деньги, а не головную боль.

— В этом я бы не поручился, милорд.

— Тогда он мне особенно подходит.

Он сел. Нога, долго остававшаяся без движения, встретила утро упрямой болью. Байрон поморщился и потянулся за халатом, но камердинер уже подавал ему тёмно-синий шерстяной. На столе стояли чашка крепкого чая, подсохший тост и блюдце с уксусом — средство, которым он иногда пытался усмирять головную боль после вина. Он выпил чай, не чувствуя вкуса.

Мюррей вошёл без своей обычной издательской учтивости. Щёки у него были красны от быстрой ходьбы, под мышкой он держал пачку бумаг, а на лице сочетались торжество и тревога, как у человека, выигравшего в лотерею и тут же вспомнившего о налогах.

— Милорд, — начал он, — я пришёл не тревожить вас, но…

— Вы пришли именно тревожить меня. Садитесь и сообщите размер бедствия.

Мюррей сел на край кресла, словно боялся испачкать успехом обивку.

— Книготорговцы требуют второй выпуск. Некоторые — третий, заранее. Вчера в магазине на Флит-стрит спрашивали вашу поэму так, будто это лекарство от чумы. Спросили даже из Эдинбурга.

— В Эдинбурге читают? Я был уверен, что там только судят и проповедуют.

Мюррей позволил себе короткую улыбку.

— Они читают вас, милорд. И говорят о вас. Вчера один молодой офицер купил три экземпляра — для матери, невесты и…

— Для любовницы. Не берегите меня от последнего слова, Мюррей.

— Для женщины, которой он не назвал. Суть не в этом. Вы должны понимать: это не обычный успех.

Байрон посмотрел на пачку писем.

— А какой же?

— Такой, который случается редко. Люди считают, что знают вас, потому что узнали его.

Он произнёс «его» с осторожностью. Чайльд-Гарольд уже вышел из книги и стоял где-то в городе — высокий, печальный, красивый, с неизлечимой тоской на лице. Байрон вдруг почувствовал к нему неприязнь. Он помнил, как сидел над строками, как выбирал рифмы, как переделывал целые строфы. А теперь персонаж получил больше плоти, чем его автор.

— Они знают плащ и усталость, — сказал он. — Для Лондона этого довольно.

— Лондон не любит, когда его презирают, — возразил Мюррей. — Но любит, когда презирающий делает это красиво.

— Стало быть, я нашёл надёжную профессию.

Мюррей выложил на стол несколько карточек.

— Леди Мельбурн ожидает вас сегодня вечером. Леди Холланд — завтра. Лорд Грей спрашивал, будете ли вы в палате. А вот это… — он поднял листок с розовой каймой, — от молодой леди, которая утверждает, что умрёт, если вы не ответите.

— Пусть напишет завещание. Это полезнее ответа.

— Милорд.

— Простите. Я ещё не привык, что чужие смерти должны льстить мне.

После ухода Мюррея он долго сидел, разглядывая пол. В тёмном лаке отражалась его ступня, чуть повёрнутая внутрь. Всё было на месте: нога, боль, утренняя тошнота, неразобранные счета. Слава не изменила ни одной из этих вещей. Она только привела к двери больше свидетелей.

Хобхаус ждал у камина и листал газету. Он поднял голову, когда Байрон вошёл, уже одетый: тёмный сюртук, светлый жилет, безукоризненно завязанный галстук. Передвигался Байрон осторожно, но с тем медленным достоинством, которое научился выдавать за выбор, а не необходимость.

— Вот он, — сказал Хобхаус. — Человек, который проснулся знаменитым.

— Я проснулся от боли в ноге и крика торговца устрицами. Если это слава, она очень плохо воспитана.

— Вчера у Уайтса о тебе говорили больше, чем о войне и принце-регенте. Один старик утверждал, что ты испортил английских девушек. Другой — что спас английскую поэзию. Ты умудрился обидеть обоих.

— Тогда день прошёл не зря.

Хобхаус налил ему вина. Байрон взял бокал, но не пил.

— Ты рад? — спросил друг.

Вопрос повис между ними. За окном стукнул экипаж, и капли с карниза упали на мостовую.

— Я рад, что меня читают, — ответил Байрон. — Это не то же самое.

— А что же?

— Когда тебя читают, люди входят в комнату, которую ты для них построил. Когда тебя знают… они решают, что построили комнату сами и могут переставить там мебель.

Хобхаус посмотрел на него с тем усталым терпением, которое появлялось у друзей Байрона, когда тот слишком ловко превращал простое чувство в эпиграмму.

— Вечером не убегай слишком рано. Леди Мельбурн обидится.

— Я не убегаю. Я оставляю людям возможность скучать.

— Это одно и то же, только в твоём переводе.

К вечеру город преобразился. Дождь прекратился, и фонари в стеклянных коробах зажглись один за другим, отражаясь в мокрой мостовой. Экипаж Байрона катился к дому леди Мельбурн между каретами, в которых сидели женщины в светлых платьях, закутанные в меха. Сквозь приоткрытые окна доносился шёлк, смех, запах духов и разогретых лошадей.

Перед зеркалом в передней он поправил перчатку. Камердинер держал для него плащ — ещё не тот знаменитый чёрный доспех, но тёмный и широкий, с воротником, который можно было поднять против ветра и взглядов.

— Милорд, — тихо сказал камердинер, — вы прекрасно выглядите.

— Это значит, что я выгляжу незнакомо самому себе.

— Это значит, что на вас будут смотреть.

— В этом и состоит опасность.

Дом леди Мельбурн был залит светом. Лакей объявил его имя, и шёпот, как оказалось, действительно мог замереть. Не весь, не сразу — он затухал от дальних комнат к ближним, пока не осталась только музыка, которую кто-то небрежно играл на фортепьяно. Байрон вошёл в салон и увидел десятки лиц, обращённых к нему с одинаковым изяществом разной степени.

Женщины смотрели на него так, как не смотрят на мужчин: с жадным любопытством, с каким смотрят на диких зверей в клетке, которую можно открыть. Мужчины смотрели с завистью, отведённой в бокал шампанского. На дамах были высокие талии, лёгкие муслиновые платья, шали, сползавшие с плеч ровно настолько, чтобы каждое движение казалось случайностью. У мужчин блестели белые галстуки и гладкие сапоги. Все они знали правила этой комнаты; и все на миг забыли их ради него.

Леди Мельбурн подошла первой. Она была в сером шёлке, с веером из слоновой кости и внимательными глазами женщины, которой скука давала больше власти, чем красота.

— Милорд Байрон, — сказала она. — Лондон решил, что вы должны отвечать за его бессонницу.

— Тогда Лондон слишком легко засыпает, миледи.

— Он также решил, что вы опасны.

— Лондон любит давать это имя вещам, которые ему хочется потрогать.

Она засмеялась не громко, но одобрительно.

— Хорошо. Не разочаровывайте его до ужина.

Она подвела его к кругу гостей. Леди Холланд, сидевшая у дивана, подняла веер и опустила его. Это движение было столь кратким, что можно было бы принять его за обмахивание, если бы Байрон не видел, как за веером дрогнули её губы.

— Вот наш паломник, — сказала она. — Скажите, милорд, Чайльд-Гарольд столь же мрачен за ужином, как на страницах?

— Он слишком занят собой, чтобы ужинать, миледи.

— А вы?

— Я слишком беден, чтобы отказаться.

Смех прошёл по кругу. Кто-то протянул ему бокал. Кто-то спросил о Греции, будто он только что вернулся оттуда, а не много месяцев назад. Молодая женщина в белом сказала, что знала каждую строфу наизусть. Пожилой лорд поинтересовался, не считает ли Байрон опасной эту «меланхолию», которую распространяет среди молодых людей. Байрон отвечал. Он отвечал легко, точно, остро. Каждая фраза выходила в зал раньше, чем он успевал почувствовать, что думает.

У двери стоял лакей с подносом. Лицо его было обычным, обветренным, волосы светлыми. Но когда он наклонился, подавая шампанское, Байрон увидел знакомые глаза.

— Они хотят тебя, — сказал Тень почти беззвучно. — Но не тебя. Героя. Изгнанника. Того, кто смотрит на мир с высоты презрения.

Байрон взял бокал.

— Я и есть этот герой.

— Ты — мальчик из Абердина, который боится, что его ногу заметят под чулком. А они видят плащ.

Он хотел ответить, но рядом уже стояла леди Каролина Лэм. Она была меньше, чем казалась по слухам, и живее, чем позволяли её манеры. Тёмные кудри касались висков; глаза улыбались прежде, чем она произнесла слово.

— Я ждала, когда вы начнёте быть невыносимым, — сказала она.

— Я боялся прийти раньше приглашения.

— Это самая унылая ваша фраза. Я ожидала большего.

— Тогда мне придётся исправиться.

— Нет, — быстро сказала она. — Не исправляйтесь. Это бывает так утомительно — когда люди становятся лучше именно в тот миг, когда ты надеялась на худшее.

Он посмотрел на неё. В этой женщине было что-то от его матери — не сходство, которое можно объяснить чертами, а обещание бури. Он почувствовал привычное напряжение: желание приблизиться и одновременно поставить между ними стену из слов.

— Вы надеетесь на худшее от всех мужчин?

— Только от тех, чьи книги я читаю ночью.

— Это опасный способ выбирать общество.

— Я не ищу общества, милорд.

Она ушла прежде, чем он нашёл продолжение. Вскоре его окружили другие. Один просил автограф, другой — прочесть строфу, третья коснулась его рукава, будто проверяла, настоящая ли ткань. Он двигался от группы к группе, и чем больше его хвалили, тем точнее работала улыбка. Она срабатывала — он видел, как леди Холланд снова подняла веер; как молодая девушка возле окна покраснела; как мужчины делали вид, что не слушают.

В какой-то миг он заметил, что стоит слишком долго, перенеся вес на здоровую ногу. Боль пробежала по бедру. Он сел, устроив плащ так, чтобы складки скрыли башмак. Женщина рядом немедленно наклонилась к нему.

— Вы устали, милорд?

— От восхищения? Оно удивительно изнуряет.

Она засмеялась, удовлетворённая тем, что получила реплику. Он не сказал ей, что устал не от неё, не от света, не от собственного имени. Он устал от необходимости каждый миг держать тело в такой форме, чтобы ему простили присутствие.

Когда он вышел, было уже за полночь. Дом за спиной ещё гудел голосами. На ступенях пахло дождём, мокрой кожей и лошадиным потом. Он сел в экипаж, захлопнул дверцу и впервые за вечер позволил лицу опустеть.

Тень сидел напротив, всё ещё в ливрее. Поднос исчез; на его коленях лежала газета с рецензией.

— Ты хорошо играл, — сказал он.

— Я не играл.

— Конечно. Ты просто выжил.

Экипаж тронулся. За окном плыли тёмные фасады, огни, поздние прохожие. Байрон отпил шампанского, которое успел прихватить из салона. Оно было тёплым и безвкусным.

— Я пил их внимание, как ром, — сказал он, глядя на собственное отражение в стекле. — И тошнило, как от рома. Но отказаться — значило вернуться к тишине Абердина, где единственный, кто смотрел на меня, кричал.

Тень ничего не ответил. Он смотрел туда же, в окно, где отражались два лица: одно — знаменитое, другое — ещё не научившееся скрывать страх.

Он ещё долго не поднимался к себе. Сидел в карете у закрытого дома, пока кучер кашлял на козлах и ждал распоряжения. Из темноты доносился смех двух женщин; затем хлопнула дверь, и смех оборвался. Байрон подумал, что вся слава похожа на этот звук: кто-то слышит её с улицы и готов отдать многое, чтобы оказаться внутри, а тот, кто уже внутри, слышит только, как за ним закрывают дверь. Он велел ехать, но путь до дома показался ему короче обычного, как будто Лондон, на минуту получив желаемое, тут же перестал иметь к нему дело.

Утром Байрон открыл тетрадь и, не снимая дорожных перчаток, написал:

«Я пил их внимание, как ром. И тошнило, как от рома. Но отказаться — значило вернуться к тишине Абердина, где единственный, кто смотрел на меня, кричал.»

Глава 8 Человек в плаще

Лондон. 1813.

К полудню в гардеробной было темно, хотя за окнами стоял ясный мартовский день. Свет не доходил сюда сквозь плотные занавеси и высокие шкафы; он ложился на пол узкими полосами, в которых кружилась пыль. На столе лежали перчатки, шпоры, стопка белоснежных галстуков и раскрытая коробка с новыми башмаками. В центре комнаты, на манекене, висел плащ.

Байрон смотрел на него с серьёзностью человека, выбирающего не одежду, а способ исчезнуть.

Плащ был чёрный, тяжёлый, из хорошей шерсти, с широкими полами и отложным воротником. Подкладка отливала тусклым серым шёлком. Если взять ткань пальцами, она казалась почти живой — послушно шла за рукой и тут же возвращалась на место. Он обошёл манекен, посмотрел, как складки падают с плеч, как сзади они будут колыхаться при ходьбе, отвлекая чужой взгляд от неровного шага.

— Слишком мрачно для утра? — спросил он.

Портной, маленький сухой француз по имени Ламбер, улыбнулся профессионально.

— Милорд, для вас это не мрачно. Для вас это… характер.

— Характер продаётся на ярды?

— Если он хорошо скроен — непременно.

В дверях послышался лёгкий смех. На коробке с башмаками сидел мальчик лет двенадцати, в слишком большом чёрном сюртуке. Носки его ботинок не доставали до пола. Ламбер не обернулся; слуги и портные редко замечали Тень, как редко замечают трещину в зеркале, пока она не перережет отражение надвое.

— Ты стал товаром, — сказал мальчик.

Байрон взял плащ с плечиков.

— Стало быть, я наконец-то плачу за себя сам.

— «Байронический герой». Мюррей считает тиражи. Модельеры копируют воротник. Женщины мечтают о тебе, потому что ты безопасен — ты на бумаге, даже когда стоишь перед ними.

Ламбер подошёл с булавками.

— Милорд, позвольте.

Плащ лёг на его плечи. Вес оказался приятным. Воротник поднялся вдоль шеи, почти касаясь скул. В зеркале напротив возник человек выше, тоньше, строже, чем был он сам. Тень от воротника падала на щёку; хромота, если смотреть неподвижно, исчезала вовсе.

— Я безопасен? — спросил Байрон.

— Для них — да. Потому что они не знают, что ты просыпаешься ночью и проверяешь, есть ли нога. Потому что они не видят, как ты пьёшь, чтобы забыть, что нога есть. Они видят плащ.

Байрон не сразу ответил. Ламбер возился с застёжкой, щёлкал языком и просил его повернуться. Нога отозвалась, когда пришлось перенести на неё вес; он почувствовал привычный стыд — не перед портным, который видел только заказ и его деньги, а перед отражением. Тело выдавало его там, где лицо уже научилось молчать.

— Он делает меня прекрасным, — сказал он наконец.

— Нет, — тихо ответил Тень. — Ты делаешь его прекрасным. В этом и ловушка.

Ламбер отступил на шаг.

— Сидит безупречно, милорд. Я бы добавил только узкую тесьму изнутри воротника. Её никто не увидит, но вы почувствуете разницу.

— Всё, чего никто не видит, стоит дороже, — сказал Байрон.

Портной расцвёл, решив, что услышал комплимент ремеслу. Байрон снял плащ, но ткань ещё хранила тепло его плеч. Он вспомнил старую шотландскую одежду, которую мать заставляла перешивать так, чтобы складка брюк падала ровно. Тогда он считал это заботой о приличии. Теперь понимал: она учила его строить фасад раньше, чем он узнал цену дому.

В соседней комнате камердинер разбирал утреннюю почту. От Мюррея пришли корректуры. От Хобхауса — приглашение в клуб и приписка: «Пожалуйста, не стань собственным памятником прежде тридцати». От леди Каролины — маленькая записка, сложенная вдвое, без подписи. Внутри было всего одно: «Сегодня вы должны быть у меня. Я хочу узнать, существует ли человек под тёмным сукном».

Он перечитал записку. Слова были написаны быстрым наклонным почерком, уверенным и нервным одновременно. Бумага пахла ирисом.

— Не ходи, — сказал Тень.

— Ты плохо знаешь светские обязанности.

— Я знаю ловушки. Они пахнут лучше капканов.

— А если не ходить, она будет думать, что я боюсь.

— Ты боишься.

— Именно поэтому я пойду.

К вечеру плащ был готов. Ламбер прислал его в длинной коробке, уложив между листами тонкой бумаги. Байрон надел его перед зеркалом, застегнул одну застёжку у горла и медленно повернулся. Чёрная ткань скрыла линию бёдер, неровность шага, худые колени. Она придала его молчанию форму.

На улице уже зажгли газовые фонари. Экипаж ждал у крыльца; кучер, нахохлившись, держал вожжи, а два мальчишки-газетчика выкрикивали заголовки о войне и новых парламентских речах. Один заметил Байрона и толкнул другого локтем.

— Это он, — услышал Байрон. — Поэт.

Мальчик не назвал имени, но оно уже висело над ним, как табличка над дверью лавки. Байрон сел в карету, не глядя назад. Внутри пахло кожей, холодным металлом и остатками духов предыдущей пассажирки.

Дом леди Каролины был ярче, чем салон Мельбурн, и беспорядочнее. В передней лежали перчатки, книги и чей-то веер; из комнат лилась музыка, но никто не слушал её целиком. Гости переходили от группы к группе с той быстрой, слегка безумной живостью, которая бывает там, где хозяева приняли решение не скучать любой ценой.

Леди Каролина встретила его на лестнице. На ней было платье цвета зимнего неба, слишком простое для остальных, и тонкая золотая цепочка на шее. Она не сказала «милорд», не поклонилась и не сделала вид, что удивлена его приходом.

— Вы всё-таки существуете, — сказала она.

— Меня в этом уверяли с утра.

— Кто?

— Издатель. Он показал мне счета.

Она посмотрела на плащ.

— А это что? Похоронное платье для живого человека?

— Предосторожность.

— От чего?

— От чрезмерной близости.

— Тогда вы опоздали. Близость всегда начинается с того, что человек объясняет, как от неё защищается.

Он усмехнулся, но она не улыбнулась в ответ. В её взгляде была слишком прямая внимательность. Байрон почувствовал раздражение — и тягу, как всегда, когда кто-то слишком быстро приближался к тому, что он хотел скрыть.

Она провела его в маленькую гостиную, где у камина сидели двое молодых людей и спорили о Наполеоне. На столике остывал пунш. Леди Каролина села на низкую софу, подтянула ноги под юбку с небрежностью, которую другим женщинам не прощали.

— Они хотят вашего мрака, — сказала она, кивнув на соседнюю комнату. — Я хочу знать, не скучно ли вам внутри него.

— Очень. Но скука — верная служанка. Она не задаёт вопросов.

— А вы отвечаете на вопросы только шутками?

— Обычно. Шутки дают человеку время уйти.

— Не уходите сегодня.

Он хотел произнести что-то лёгкое, но в этот миг из соседней комнаты донёсся смех. Кто-то читал вслух строку из «Гяура», придавая ей чужое, слащавое страдание. Гости зааплодировали. Байрон почувствовал, как под плащом напряглись плечи.

— Вот видите, — сказал он. — Они уже делают из меня чучело. Только набьют не соломой, а цитатами.

— Вы сами дали им иглу.

— И кто не даёт? Мы все хотим, чтобы нас увидели.

— Нет, — сказала она. — Некоторые хотят, чтобы их любили. Это гораздо опаснее.

Он встал. Нога заболела от долгого сидения, и он спрятал гримасу, сделав вид, что поправляет манжет. Леди Каролина смотрела, не отводя глаз. Он понял, что она заметила. Не саму ногу — его усилие сделать её несуществующей.

— Мне пора, — сказал он.

— Вы только пришли.

— Тем разумнее уйти до того, как начнётся обычная история.

— Какая?

— Та, в которой женщина решает, что может спасти поэта, а поэт решает, что спасение — это оскорбление.

— А если никто не хочет вас спасать?

Он застегнул плащ до самого горла.

— Тогда, боюсь, придётся начать говорить правду.

Он ушёл, оставив её сидеть у огня. На лестнице ему показалось, что она позвала его, но он не обернулся. Самым лёгким способом не услышать просьбу было заранее придать ей вид каприза.

У Уайтса было жарко, накурено и тесно. Хобхаус ждал за столом с картами; рядом стояли бокалы, лежали монеты и ленты ставок. Мужчины приветствовали Байрона с таким видом, словно его появление подтвердило правильность их разговора.

— Вот наш литературный султан, — сказал один.

— Осторожнее, — ответил Байрон. — Султаны не любят, когда их подданные говорят громко.

Они засмеялись. Карты пошли по кругу. Он проиграл небольшую сумму, потом выиграл больше, чем хотел. Удача не радовала. В этих комнатах деньги текли как вино: быстро, с шумом, без памяти о том, кто налил первый бокал. Один молодой лорд попросил показать ему «тот самый» плащ. Другой спросил, правда ли, что Байрон спит с пистолетом под подушкой. Третий произнёс, что все женщины в Лондоне теперь хотят мужчину с печальными глазами.

— Тогда им следует искать мужчину без глаз, — сказал Байрон. — Он хотя бы не заметит, как они разочарованы.

Смех опять избавил его от ответа. Он пил бренди медленно, но рюмки всё равно пустели. К полуночи комната поплыла мягче. Плащ висел на спинке стула, чёрный, безучастный, готовый снова сделать его тем, кого ждут увидеть.

После игры он не сразу ушёл. На улицу вышел один из тех молодых лордов, что весь вечер расспрашивал о пистолете под подушкой, и предложил проводить его до экипажа. Байрон отказался. Тогда юноша, уже храбрый от бренди, признался, что пробовал писать стихи «в вашем роде».

— В моём роде? — переспросил Байрон.

— Мрачные. О несчастной любви. О том, что никто не понимает.

— Это самый распространённый род, — сказал Байрон. — Его пишут все, кому ещё не дали повода стать весёлыми.

Юноша побледнел, потом неловко рассмеялся. Байрон увидел, как легко может ранить; увидел и то, что ранит не от силы, а от привычки. Он мог бы спросить имя, прочесть стихи, сказать что-нибудь неуязвимое. Вместо этого накинул плащ и вышел под дождь.

На ступенях стоял разносчик с листками дешёвых баллад. Ветер прижал один листок к решётке. На нём было напечатано крупно: «Новая песнь лорда Байрона». Под заголовком шли чужие, бездарные строки. Он поднял листок, прочёл две строфы и отдал обратно.

— Хорошо продаётся? — спросил он.

— Когда имя громкое — всё продаётся, милорд, — ответил мальчишка и тут же понял, что узнал его. — Простите, сэр.

Байрон бросил ему монету. Мальчик поклонился так низко, будто перед ним стояла сама поэзия. Байрон отвернулся прежде, чем мальчик успел увидеть выражение его лица.

У кареты его ожидал камердинер с вопросом, не желает ли милорд ехать к леди Каролине: оттуда только что прислали второго слугу. Байрон посмотрел на тёмные окна дома и велел ехать домой. Камердинер не удивился, но на лице у него мелькнуло облегчение. Он служил Байрону достаточно давно, чтобы знать: ночи, обещающие приключение, почти всегда заканчивались для хозяина ещё одной причиной ненавидеть утро.

В экипаже Байрон держал ладонь на застёжке плаща. Ткань была холодной. Он подумал, что этот плащ умеет лучше него самого: не обещает, не спорит, ничего не требует. Его можно снять, когда захочется, и надеть вновь, не спрашивая прощения. От этой мысли вдруг стало так одиноко, что он опустил руку и велел кучеру ехать быстрее.