Тайна сожженных дневников Байрона

Домой он вернулся один. Камердинер хотел помочь снять плащ, но Байрон отослал его. В гардеробной горела одна свеча. Он встал перед зеркалом, расстегнул воротник, позволил ткани соскользнуть на пол.

Без неё отражение стало меньше. Не уродливее — он никогда не мог честно назвать себя уродливым, и потому вина за недовольство телом казалась ещё гаже. Просто меньше. Человек в рубашке, с усталым лицом и ногой, которую нельзя было уговорить стать прямой.

Тень сидел на коробке с башмаками, как утром. Теперь он был старше — в лице уже появилась та резкость, которую Байрон узнавал в себе после бессонной ночи.

— Ты создал себя, как Франкенштейн создал своё чудовище, — сказал Байрон.

— Мэри ещё не написала его, — заметил Тень.

— Значит, она напишет. Такие вещи всегда пишут после того, как их проживут.

Он поднял плащ и прижал ткань к щеке. Она пахла улицей, табаком, чужими духами.

— Но чудовище хотело любви, — продолжил он. — А я — только страха. Или зависти. Или обожания. Всё, кроме того, что было за плащом.

Тень не стал утешать его. Он только спрыгнул с коробки и подошёл к зеркалу.

— Ты хочешь не страха, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы тебя нельзя было оставить. Но страх держит людей лишь до первой двери. А за дверью остаётся тот, кто его придумал.

На полу у его ног лежал плащ, чёрный и терпеливый, словно уже знал, что утром его опять позовут на службу.

Байрон закрыл глаза. Из передней доносился звон часов. Он поднял плащ, аккуратно повесил его на спинку кресла и открыл тетрадь.

«Я создал себя, как Франкенштейн создал своё чудовище. Но чудовище хотело любви. А я — только страха. Или зависти. Или обожания. Всё, кроме того, что было за плащом.»

Глава 9 Ночь чудовищ

Вилла Диодати. Июнь 1816.

Дождь начался ещё до ужина и не собирался кончаться. Он шёл по крыше Виллы Диодати тяжёлыми ровными ударами, стекал с балкона в сад и забивал дорожки между кипарисами до такого состояния, будто озеро поднялось из берегов и решило вернуть себе весь склон. За ставнями вспыхивала белая молния; на мгновение в окнах возникали чёрные ветви, вода и горы, а потом всё снова исчезало в темноте.

Байрон сидел у камина, вытянув больную ногу к огню. Сукно на колене уже успело отсыреть от вечерней прогулки до лодочного сарая, которая закончилась через пять минут: ветер едва не вырвал у него из руки трость, а Клэр, промокшая насквозь, смеялась так, будто дождь был придумал специально для её развлечения. Теперь она устроилась на ковре у дивана, обхватив руками колени, и то и дело поглядывала на Байрона.

Это было утомительнее дождя.

Перси Шелли читал вслух. Он держал перед собой немецкую книгу, взятую у хозяев, и переводил на ходу, иногда останавливаясь, чтобы подобрать английское слово. Его голос был тонким, почти девичьим, но в нём была сила, которой Байрон завидовал: убеждённость, что мир можно изменить словом. Шелли мог произнести «свобода», «дух», «будущее» и сделать так, что даже треск поленьев становился свидетельством в его пользу.

— Нет, не «призрак», — сказал он, нахмурившись над страницей. — Здесь скорее… возвращённый. Тот, кого не пустили в землю.

— В Англии для этого есть слово «родственник», — заметил Байрон.

Клэр засмеялась слишком громко. Шелли поднял на него быстрый взгляд, но улыбнулся.

— Вы решительно не позволите мертвецам сохранить достоинство.

— Живые не сохранили его прежде них.

Мэри сидела у огня в кресле с высокой спинкой. Лицо её освещалось снизу, и от этого казалось маской — молодой, бледной, неподвижной. Она не смеялась. Рядом на столике лежала работа её рук: тонкая белая ткань, игла, клубок ниток. Нитка свисала на пол, будто между нею и темнотой протянулась последняя связь. За последние дни она говорила мало. Байрон видел, как Шелли время от времени смотрит на неё — с тревогой, которую он пытается прикрыть любезностью.

Полидори расположился у буфета и делал вид, что читает медицинский трактат. На самом деле он слушал, сжав губы. Молодой доктор был слишком красив, чтобы быть спокойным, и слишком честолюбив, чтобы не страдать от того, что его называют лишь секретарём Байрона. Рядом с ним стояла почти пустая бутылка вина.

— Вы опять выбрали историю о том, как мёртвый приходит за женщиной, — сказал Полидори. — Немцы не знают иных развлечений?

— Они знают философию, — ответил Шелли. — Но она страшнее.

— Философию легче пережить, — сказал Байрон. — Особенно если не слушать.

Снаружи ударил гром. Клэр вздрогнула, затем немедленно придвинулась ближе к его креслу, словно это движение было вызвано не страхом, а холодом. Её рукав задел его ботинок. Байрон почувствовал раздражение и вину одновременно: её присутствие требовало от него какой-то ясности, а ясность была тем, чего он никогда не обещал.

Шелли дочитал страницу и закрыл книгу.

— Вот вам и вечер, — сказал он. — Мы заперты, мокры, и развлечение наше исчерпано.

— Развлечение не исчерпано, — отозвался Байрон. Он поднялся, опираясь ладонью на подлокотник. Нога отозвалась тупой болью, но он не позволил себе задержаться в этом движении. — Давайте каждый напишет историю привидения. Чтобы развеять эту серость.

Клэр хлопнула в ладоши.

— Да! И мы прочтём их завтра. Перси, ты должен написать о духе, который свергнет королей.

— Дух, который свергнет королей, — это уже политический памфлет, — сказал Байрон. — Мэри напишет о женщине, которая не открыла дверь мёртвому мужу. Полидори — о враче, который оживил пациентку и потребовал счёт за услугу.

— А вы? — спросил Полидори резко.

— Я напишу о человеке, которого нельзя оживить, потому что он и не был жив.

На мгновение в комнате стало тихо. Шелли смотрел на него с мягким недоумением. Мэри подняла глаза от иглы. Байрон пожал плечами, будто всё сказанное было только шуткой, и налил себе вина.

Тень сидел в кресле, где раньше сидел Полидори. Он был похож на Шелли — тонкий, светловолосый, с глазами, в которых отражался огонь. На нём была мокрая рубашка, как будто он только что вошёл с озера.

— Ты боишься, — сказал Тень.

— Чего?

— Что она напишет лучше. Что она создаст чудовище, в котором узнают тебя. И что ты будешь завидовать.

Байрон засмеялся. Смех вышел громким, театральным — для Клэр, для Мэри, для Шелли, который оторвался от книги и улыбнулся, не понимая шутки.

— Я завидую всем, кто делает что-либо лучше меня, — сказал он уже для живых. — Это мой единственный демократический принцип.

Полидори фыркнул.

— Тогда вы должны ненавидеть весь мир.

— Не преувеличивайте, доктор. Мир редко старается.

Разговор распался. Клэр унесла свечу наверх, объявив, что напишет историю о монахине, которую соблазнил дьявол. Полидори пошёл к себе, прихватив бутылку. Шелли задержался у камина, склоняясь к Мэри.

— Тебе холодно?

— Нет.

— Ты ничего не ела.

— Я поем позже.

— Мэри.

Она посмотрела на него, и Байрон отвернулся. В этом взгляде было что-то не предназначенное ему: не театральная страсть Клэр, не светский вызов Лондона, не просьба. Просто усталое доверие двух людей, которым было больно вместе и всё-таки легче, чем порознь. Он почувствовал себя лишним не в комнате, а в целой породе человеческого счастья.

В своей спальне он бросил перчатки на стол, снял мокрый жилет и сел у окна. Ставни дрожали от ветра. Внизу озеро было чёрным, и по его поверхности ползли разорванные полосы молний. Он попытался придумать историю. В памяти всплыли Восток, мечети, кровь на мраморе, пещеры, проклятия, но всё это уже было его собственным товаром — достаточно разлитым по строкам, чтобы читатели узнали вкус.

Он написал несколько предложений о путнике, который встретил на кладбище самого себя. Потом перечитал и разорвал лист. История была мертва ещё до того, как он успел её закончить.

В дверь постучали.

— Войдите.

Это был Полидори. Лицо его горело, глаза блестели. Он держал в руке стакан.

— Вы пишете? — спросил он.

— Пытаюсь.

— Я тоже. Но это нелепость. Мы будем состязаться в страхе, пока мир горит снаружи.

— Мир всегда горит снаружи. Это не повод лишать себя развлечений.

— Для вас всё развлечение.

Полидори сказал это тихо, однако достаточно отчётливо. Байрон посмотрел на него.

— Осторожнее, доктор. Вы пришли лечить мою печень, а не душу.

— Души у вас нет. У вас есть публика.

Пауза стала опасной. Байрон мог унизить его одной фразой — и фраза уже была готова. Он видел её, как нож, лежащий на столе. Но Полидори был пьян, молод, несчастен и слишком узнаваем в своей жажде признания. Ударить его означало ударить то, что он сам носил под плащом.

— Если вы это поняли, — сказал Байрон, — то, возможно, вы всё-таки неплохой врач.

Полидори моргнул, словно ожидал другого исхода.

— Я не хотел…

— Конечно, хотели. Сядьте. Или идите спать. Оба занятия принесут вам больше пользы, чем спор со мной.

Доктор постоял ещё минуту, потом молча ушёл. Байрон снова посмотрел на пустой лист. Откуда-то сверху донёсся быстрый шаг Клэр, затем скрип двери. Он подумал, что для неё вся эта ночь уже имеет форму воспоминания: Байрон, буря, озеро, гении под одной крышей. Он всегда был для других не человеком, а правильно поставленным светом.

Он открыл тетрадь и написал:

«Мэри создаст монстра, который убьёт всё, что любит его создатель. Я создам Дона Жуана, который смеётся над любовью. Мы оба пишем о том, что нельзя коснуться, не обжечься. Но её чудовище будет жалеть. А мой — нет. Потому что жалость — это то, чего я не умею. Или боюсь.»

Он отложил перо. Последняя строка была неправдой или, хуже, удобной полуправдой. Он умел жалеть. Жалел мать в тот миг, когда она просила не бросать её; жалел Клэр, когда слышал её плач за дверью; жалел даже Полидори, пока тот не начинал его раздражать. Но жалость требовала остаться, а он всегда предпочитал уйти прежде, чем она станет обещанием.

Ночью дождь сделался тише. Вилла уснула не сразу: где-то хлопнула ставня, Клэр засмеялась во сне, у Шелли на этаже скрипели половицы. Байрон лежал одетым поверх покрывала и смотрел в потолок. Он знал, что Клэр придёт. Знал это с того дня, когда она появилась в Женеве «случайно», «по воле случая», с тем безупречным видом человека, который заранее придумал объяснение собственному желанию.

Стук был едва слышен.

— Войдите, — сказал он, хотя дверь уже открывалась.

Клэр стояла на пороге с одной свечой. На ней была простая ночная рубашка и тёмная шаль, наброшенная на плечи. Волосы распались, на щеке осталось красное пятно от подушки.

— Я разбудила вас?

— Нет.

— Я думала о вашей истории.

— У меня нет истории.

— У вас всегда есть история.

Она улыбнулась, но глаза не улыбались. Он видел, как ей холодно, как она заставляет себя не просить прямо. В этой нерешительности была честность, которая делала его бессильнее, чем её прежняя настойчивость.

— Клэр, — начал он.

— Не говорите ничего умного, — быстро сказала она. — Пожалуйста. Сегодня не надо.

Он мог бы отказать. Мог бы открыть перед ней дверь и вернуть в комнату, где ей было бы одиноко, но безопаснее. Мог бы сказать, что это было бы добрее. Вместо этого он протянул руку.

Она подошла. Свеча погасла от сквозняка, и комната стала почти чёрной. Всё произошло без слов, не так, как в его лондонских приключениях, где слова были лестницей, по которой оба знали, куда идут. Здесь была только гроза, тепло чужого тела и усталость, похожая на милосердие.

Когда Клэр уснула, её голова лежала на его плече. Байрон не двигался. Он слышал её дыхание, далёкий удар воды о берег, тиканье часов в коридоре. Что-то внутри него отступало, уходило в ногу, в камень, в тишину. Он чувствовал не отвращение и не нежность; хуже — отсутствие того, что от него ждали.

Тень стоял у окна, смотря на озеро. Теперь он не был похож на Шелли. Его лицо утонуло в темноте, а за плечами колыхалась мокрая занавесь.

— Она любит тебя, — сказал он.

— Она любит миф.

— А ты?

Байрон посмотрел на спящую Клэр. Её рука лежала у него на груди, доверчиво и тяжело.

— Я люблю, что она любит миф. Это безопаснее.

— Безопаснее для кого?

Он не ответил. За окном на миг разгорелась молния, и озеро стало белым, как раскрытый глаз. Затем темнота вернулась.

Он так и не уснул. Под утро с коридора донёсся тихий голос Мэри. Она шла на кухню за водой, бледная, в сером домашнем платье, с зажжённой свечой. Увидев его в дверях, остановилась.

— Вы тоже не спали? — спросила она.

— Я должен был придумать привидение. Оно не явилось.

— Может быть, привидения не любят, когда их заставляют.

— Тогда у вас есть история?

Мэри опустила глаза на свечу.

— Не история. Только картинка. Человек лежит на столе. И вдруг… — Она подняла свободную руку, будто пыталась уловить невидимое движение. — Нет. Это глупо.

— Всё важное сначала кажется глупым, — сказал Байрон. — Особенно тому, кто его придумал.

Она посмотрела на него с благодарностью, такой простой, что он почти пожалел о собственных словах. Ему не хотелось быть причастным к её будущей книге. В этом было бы слишком много надежды на бессмертие.

— Я попробую написать, — сказала она.

— Попробуйте. Только не заставляйте вашего мертвеца говорить лучше живых.

Она улыбнулась — впервые за вечер — и пошла дальше. Байрон остался на лестнице, слушая, как её шаги растворяются в доме. Он не знал, что она напишет. Но уже чувствовал, что эта тонкая, молчаливая девушка способна вынести на бумагу то, от чего он предпочитал отшучиваться.

Внизу Полидори уже сидел за столом, мрачно размешивая сахар в чашке. Увидев Байрона, он спросил с преувеличенной небрежностью:

— Ну что, милорд, ваш мертвец воскрес?

— Нет. Он оказался разумнее автора и остался мёртв.

Полидори бросил на него взгляд, в котором было и облегчение, и досада. Мэри вошла следом, прижимая к груди лист бумаги. Она никому его не показала. Но Байрон заметил, как Шелли, увидев её, перестал говорить и улыбнулся. Эта улыбка была не для общества, не для будущей славы, не для игры. Байрон отвернулся к окну, где дождь снова начинал рисовать на стекле свои бесконечные, не нуждавшиеся в читателе строки.

Утром, когда Клэр ушла к себе и вилла наполнилась запахом кофе, мокрого дерева и остывших свечей, Байрон записал в тетрадь:

«Я создаю чудовищ не потому, что верю в их зло. Я создаю их, чтобы они стояли между мной и теми, кто просит войти.»

Интермедия I. Лондонский читатель

Лондон. Начало мая 1824 года.

Солнце наконец пробилось через лондонский смог — узкий, почти недоверчивый луч, который упал на раскрытую страницу, как прожектор. Томас Мур сидел в кресле у окна, не двигаясь, хотя нога давно затекла, а холодный чай на круглом столике приобрёл цвет старой бронзы. Перед ним лежали четыре тетради Байрона: чёрные, потёртые на углах, с переплётами, на которых дорожная пыль Миссолонги ещё держалась в складках кожи.

Они были у него чуть больше недели. На Болтон-стрит уже привыкли к их присутствию, как привыкают к тяжёлому предмету, внесённому в дом после похорон. Бесси не спрашивала, сколько он прочёл. Она только велела ставить свежий уголь в камин и однажды, проходя мимо кабинета, накрыла ему плечи пледом. Мур проснулся от этого прикосновения и почувствовал себя виноватым — перед нею, перед мёртвым другом, перед собственным любопытством.

Сегодня он читал о Вилле Диодати. О дожде, который бил в ставни. О Клэр, о Шелли, о Мэри. Байрон описывал их не так, как говорил о них в салонах: без блеска, который мгновенно делал чужую слабость анекдотом. Здесь Шелли был не воздушным святым и не смешным радикалом, а усталым молодым человеком, который боялся за жену. Клэр была не назойливой тенью знаменитого любовника, а женщиной, ждавшей у запертой двери. Даже Полидори, этот тщеславный, несчастный мальчишка, представал не карикатурой, а болью, которой никто не хотел уступить место.

Мур закрыл глаза. Он помнил Байрона в лондонских комнатах — громкого, сияющего, бесконечно готового бросить фразу в лицо дружбе, любви, приличию. Помнил, как завидовал ему. Завидовал его славе, его красоте, даже его порокам: порок, если он совершён так открыто, легко принять за свободу. А теперь из тетради поднимался другой Байрон — тот, кто лежал ночью рядом с женщиной и чувствовал себя одиноким, как ребёнок в Абердине.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Мюррей. Он снял шляпу в передней, но плащ не расстегнул, словно намеревался уйти прежде, чем разговор станет неудобным. Его лицо было серо от дороги; на лацкане блестела дождевая капля.

— Вы читаете уже неделю, — сказал он. — Достаточно.

Мур медленно снял очки.

— Недостаточно.

— Неделя — это не чтение, мистер Мур. Это осада.

— Вы всегда считали книги укреплениями, которые следует брать расчётом.

— Я считаю их бумагой, которая может сжечь дом. Особенно когда у бумаги есть родственники, адвокаты и издатели.

Мюррей подошёл к столу. Он не садился — стоял, как прокурор у скамьи подсудимых. На его перчатках темнели пятна воды.

— Леди Байрон прислала второе письмо. Через молодого адвоката, мистера Уиггинса. Он вежлив, как все опасные молодые люди. Говорит о памяти милорда, о благополучии мисс Ады, о необходимости предотвратить «злоупотребление частными материалами».

— Они готовят иск о клевете, если хоть одна страница коснётся её семьи, — сказал Мур.

Мюррей бросил на него быстрый взгляд.

— Именно. И прежде чем вы скажете, что это несправедливо: им не нужен сам иск. Им достаточно намёка на него. Ни один книготорговец не прикоснётся к рукописи, если решит, что за каждой страницей стоит судебный пристав.

— Её семьи? — Мур поднял глаза. — Она имеет в виду себя. Или Аду.

— Она имеет в виду, что репутация ребёнка стоит дороже посмертной правды отца.

В комнате тихо треснул уголёк. Мур посмотрел на камин. Огонь был низким, почти синим у основания. Вчерашний пепел всё ещё лежал серым кругом у решётки, и он вдруг подумал о другом камине, на другой улице, о котором пока не хотел думать.

— Вы читали о его матери? — спросил он.

Мюррей нахмурился.

— Я читал счета за её лечение. И несколько писем, где она требовала денег. Алкоголь — не лечение, мистер Мур, хотя ваш соотечественник О’Коннелл, должно быть, так считает.

Мур почти улыбнулся, но не смог.

— Она была сломана. И он пишет о ней так, словно… словно она была человеком. Не злодейкой. Человеком.

— Художественная снисходительность опасна, когда адресована мёртвым. Мёртвые не могут опровергнуть красивую версию.

— Это не красивая версия. В этом и дело. Он не оправдывает её. Он оставляет её виноватой и несчастной одновременно.

Мюррей помолчал. Когда он заговорил снова, его голос стал тише.

— Публика простит ему пороки. Она не простит ему человеческой слабости. Потому что слабость — это трещина в мраморе. А мрамор — это то, что мы продаём.

Мур поднялся. Его раздражала точность этой фразы. Ещё больше его раздражало, что Мюррей, вероятно, говорил её без злобы. Издатель не был чудовищем; он был человеком, который видел, как толпа сначала возводит статую, а затем требует молоток, чтобы проверить, что внутри.